Менелай, он более или менее здесь. Муж прекрасноволосый? Кликов победных глашатай! Водитель народов. Зевеса любимец.

Вечный муж.

А, попался? Нет? Меняешь вид, стал волнами морскими, стал порывом ветра? Есть тут кто живой? Есть там кто живой?

Не важно; это не Менелаев голос; этот голос и есть Менелай, все, что от него осталось. Стоит вам меня включить, и я завожу свою историю, единственную мне известную, О Том, Как Менелай Обрел Бессмертие, впрочем, даже и этого я не знаю.

Держите себя в руках.

«Елена, — говорю я, — Елена за все в ответе. С того самого дня, как мы, влюбленные, заклали в Аргосе, пастбищами обильном, коня, и поклялись на его окровавленных членах защищать ее отныне и во веки веков, кто бы из нас ни сделался ее избранником, и до самой той ночи, когда мы корчились в деревянном конском брюхе, а она по очереди разыгрывала роли наших жен — во всем виновата Елена. Города возводятся и становятся прахом, тыща днищ на морском огромном, и каждый капитан убит или рогат — ее дела. В ней моя смерть и причина моего немного странного бессмертия, истоки всякой маски и смены состояний. По чьей, скажите, милости, Одиссей стал психом, Ахилл — женщиной? Кто обратил аргивян в лошадь, верного Синона — в предателя, вашего покорного из оленя в тюленя, Протея — во все, что только сеть на белом свете? Первопричина и маг магов: миссис М».

«Однажды ночью, лежа с ней в постели, я увидел во сне, что я опять сижу в конском брюхе и жду полуночи. Копье Лаокоона все еще сидело у нас в печенках, а Елена, с троянским своим хахалем в кильватере, звала своих ахейских возлюбленных, обращаясь к каждому голосом его жены. “Обними, поцелуй меня, Антикл, милый!” По сердцу, наискось, металлом — как Пандарова стрела когда-то в бок. Но тогда, в коне, покуда умница Одиссей зажимал нам рты, я грезил, что я дома, в постели, и нет еще Париса и войны, есть наша первая ночь, и она вот так же, воркуя, зовет меня. Ах, Антикл, не ты, не ты был обманут; твоя жена была от нас в тысячах лиг, долгие годы пути между вами; моя же — только руку протяни; но дальше, чем твоя. Теперь я думаю, в котором сне мне пригрезился сон, который из Менелаев никогда не просыпался и теперь видит оба».

«А когда я оказался на фаросском пляже, впустую проплавав семь лет после гибели Трои, и умолял Протея указать мне путь к дому, он предрек мне, что однажды я буду наконец сидеть в своем собственном доме, пить вино с сыновьями погибших товарищей и рассказывать им сказки про их канувших в лету отцов; женушка моя будет вязать у огня приданое дочке на свадьбу и прилежно подливать нам вина. Эта сцена воссияла в моем сердце, и ритм был — ритм вязальных спиц; египетские волны шипели на песке, как попавшая в очаг заболонь, и нильский ил вдруг сделался у меня на языке сладким, как вино. Но потом мне представляется, что я дома, в Спарте, говорю с сыном Нестора или Одиссея, Елена снова что-то подмешала нам в вино, я знаю почему, одну из притупляющих боль травок, которых она понавывезла из Африки, и моя история настолько захватывает меня, что вот он я, опять в пещере, на пару с Морским Старцем».

Можно с уверенностью сказать лишь одно: где-то Менелай потерял верный курс и кормчего, сбился с пути, чтоб никогда уже на него не вернуться, потерял себя, стал просто записью, записью о постепенной утрате контакта с действительностью. Он стал историей собственной жизни, которой заманивает теперь в ловушку неосторожных и неуверенных в себе.