— Она сейчас в приёмной? — уточнил я, отложив ручку.

Савва Михайлович покачал головой.

— Никак нет, Ваша Светлость. Княгиня просит организовать встречу завтра в три часа пополудни, в Гавриловом Посаде. Прибудет порталом. Сообщает, что для обеих сторон так удобнее с точки зрения логистики и времени.

Портал действительно позволял обоим добраться за считаные минуты. Подозревать ловушку в подобном предложении мог бы разве что параноик, а я предпочитал числить себя просто осторожным.

— Подтвердите княгине встречу на три часа дня, — распорядился я. — И передайте Веремееву, чтобы подготовил свой дом для приёма. Пусть уберёт ружья со стен и раздобудет где-нибудь приличный чайный сервиз.

Мажордом склонил голову и вышел.

Я ещё минуту глядел на закрывшуюся дверь. Вдова Потёмкина… Что именно она мне несла, оливковую ветвь или отравленный кинжал, предстояло выяснить завтра.

* * *

Дом воеводы Гаврилова Посада принадлежал майору Веремееву, получившему временную должность после гибели Молчанова, и неплохо показавшему себя на ней. Верно говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Приземистый каменный дом на два этажа, служивший одновременно штабом и жильём. Формально в городе имелся и княжеский дворец — белокаменная громадина с башнями и куполами храмов, но до его расчистки ещё никто даже близко не добрался: внутри громоздились обломки перекрытий, битый камень и трёхсотлетняя пыль, а в подвалах до сих пор фонило остаточной некроэнергией. Так что дом Веремеева оставался единственным местом в Бастионе, куда можно было привести гостя, не извиняясь за обстановку, хотя слово «роскошь» к нему прилипало разве что на фоне окружающих бараков и недостроев.

Каменные административные здания вокруг центральной площади ещё латали: где-то вставляли свежие рамы, где-то перекрывали крыши досками. Гаврилов Посад оставался промышленным нутром моих владений, а не парадной витриной — подземные цеха, портальная станция, казармы, складские навесы вдоль улиц, замаскированные вентиляционные шахты, и постоянный муравьиный поток караванов со стройматериалами, которым до усадеб и мраморных лестниц было примерно как от Владимира до Луны.

Воевода моё напутствие воспринял правильно и расстарался. В кабинете на втором этаже обнаружился стол, укрытый белой скатертью, чайный сервиз с голубой каймой и ваза с полевыми цветами. Вазу явно притащила жена воеводы, потому что самому Веремееву скорее пришло бы в голову водрузить на стол бутылку коньяка и три гранёных стакана. Два стула с прямыми спинками, графин с водой, а на краю столешницы белела стопка чистой бумаги. За окнами достраивали корпус литейного двора, и сквозь стекло пробивался неровный перестук кувалд, то замирая, то учащаясь.

Княгиня Потёмкина прибыла минута в минуту.

Федот сунул голову в дверь, доложив: охрана княгини осталась у крыльца. Для вдовы правящего князя — жидковато. Она либо доверяла мне, либо людей у неё было в обрез, а скорее всего разом и то, и другое.

Когда дверь кабинета отворилась, я поднялся навстречу. Первым, что бросилось в глаза, были руки — тонкие запястья, ни одного кольца. Потом лицо: пепельные волосы затянуты в узел на затылке, бледная кожа обтягивает скулы, морщины вокруг рта мелкие и чёткие, как резьба по кости. Ростом Мария Романовна доставала мне до подбородка, изящное тёмно-синее платье без драгоценных камней и без вышивки. По тому, как вдова пересекла кабинет, было ясно, что эта женщина привыкла к помещениям посолиднее. Она двигалась с экономной уверенностью, не оглядываясь.

— Благодарю за то, что нашли время, Ваша Светлость, — Мария Романовна остановилась у стола.

В голосе ни дрожи, ни давления. На лице ни тени того, чего я ожидал: упрёков, торга, слёз. Я отодвинул для неё стул и, дождавшись, пока княгиня сядет, занял место напротив. Княгиня кивком обозначила благодарность, сложила руки на коленях, и серые глаза упёрлись мне в переносицу.

— Я не стану отнимать у вас много времени, Прохор Игнатьевич, — продолжила она и, расстегнув небольшую дорожную сумку, извлекла кожаную папку. — Здесь полный список людей, которые за последний месяц пришли ко мне с предложениями, направленными против вас.

Я не притронулся к папке, продолжая глядеть на собеседницу.

— Имена, — Мария Романовна кончиками пальцев подвинула папку ко мне. — Роли каждого. Кто к кому приходил, что говорил, что обещал. Всякий, кто явился от некоего боярина Шубина или по собственному почину, фактически вписал себя в этот перечень сам.

Откинувшись на спинку стула, я скрестил руки на груди.

— Поясните.

Мария Романовна сложила руки на колене перед собой, переплетя пальцы.

— Боярин Шубин явился ко мне в Смоленск с просьбой стать знаменем его «движения», — княгиня выговорила это слово так, будто брезгливо брала его двумя пальцами за самый край. — Смешной, мелкий помещик, который возомнил себя предводителем, потому что выгнал учителя из школы и собрал три десятка хмельных дворян в трактире. Сам по себе он ничтожество, и вы это понимаете не хуже меня.

Я кивнул. Шубин занимал мои мысли примерно так же, как блоха на дворовой собаке: раздражает, однако угрозы не представляет.

— Я его выслушала, — продолжила вдова. — Задавала вопросы. Дала понять, что сочувствую, и это запустило процесс. Шубин вернулся к своим и разнёс по округе весть, будто вдова Потёмкина «принимает» и «сочувствует». Мелкие помещики, отставные офицеры, обиженные чиновники потянулись к нему сами, как мошкара на пламя свечи. Я дала кое-какие деньги, оказала знаки внимания. Этого хватило.

За окном ударили по наковальне. Княгиня выждала, пока звон не угаснет.

— Шубин и его компания — шум, — она чуть склонила голову. — На этот шум потянулись совсем другие люди. Те, кто при моём муже был завербован или повязан с его сетью: влиятельные купцы, промышленники, чиновники среднего звена, дворяне из Владимира, Ярославля, Мурома и Костромы. Они явились не от Шубина. Они явились, потому что прослышали, будто княгиня привичает тех, кто противостоит Платонову, и решили, что пора выползать из нор. Безнаказанность вашего боярина и ему подобных сработала для них как сигнал, что можно выходить из тени.

Вот оно что…

Раскрыв папку, я обнаружил, что Мария Романовна разделила материал на две части. Первая — мелкая шушера. Три десятка фамилий, исписанных убористым почерком: имена, даты, содержание бесед. Судя по пометкам, семеро воображали себя идейными, четверо пришли за деньгами, а остальные — за бесплатнй выпивкой на банкете Шубина. Во все эпохи пропорция оставалась примерно одинаковой. Эта часть интересовала меня постольку-поскольку: имена здесь Коршунов добыл бы и сам, дай ему неделю. Если уже не добыл…

Вторая часть представляла куда больший интерес. Люди, которые пришли, привлечённые слухом о том, что вдова готова возглавить их движение. Записи здесь были подробнее: через кого вышел на контакт, что предложил, какие ресурсы за ним стоят. Перевернув несколько страниц, я зацепился взглядом за три фамилии, которые Коршунов безуспешно выслеживал полгода. Сидели тихо, как клещи в складке одежды, и ни одна проверка их не выявила. А вдова покойного врага подала мне их на блюдечке с голубой каёмочкой…

— Зачем вы это сделали? — я поднял глаза.

Собеседница глядела в окно, на бесконечную стройку, поглотившую мой Бастион.

— Мой муж сотворил много зла, — произнесла она без всякой интонации, как констатируют факт скверной погоды. — Искусственный Гон, гибель людей, агентурная сеть, разъедавшая чужие княжества изнутри. Отменить это мне не по силам. Выкорчевать то, что проросло после его смерти, я могу.

Она не пыталась смягчить формулировку и не прикрывала покойного мужа обтекаемым «заблуждался» или «совершил ошибку». Мария Романовна называла вещи своими именами.

— Я хочу, чтобы между Смоленском и вашими землями воцарился мир, — продолжала она. — Нормальные добрососедские отношения. Кирилл молод, и у него хватит ума строить, а не мстить. Он не его отец. Мирное соседство немыслимо, покуда в почве зреют отравленные семена, посеянные Илларионом. Я их нашла и принесла вам карту, чтобы вы смогли их выкорчевать.

Закрыв папку, я накрыл обложку ладонью и смотрел на женщину, которая тридцать лет существовала рядом с Потёмкиным. Наблюдала его двойную жизнь, его обтекаемые эвфемизмы, его «силовые урегулирования». Угасала год за годом, когда прекратились общие ужины, потом завтраки, потом обеды. А когда мужа не стало, трезво решила выжечь гниль собственноручно, потому что понимала: если не она, за это возьмётся кто-нибудь менее разборчивый.

— Благодарю вас, Мария Романовна, — проговорил я. — Ценный подарок. Я это запомню. Со своей стороны хочу, чтобы вы знали: я заинтересован в дружественных отношениях с вашим сыном и вижу серьёзные перспективы в таком союзе. Кирилл показал себя порядочным человеком на совещании в Новгороде, и я это ценю.

Потёмкина склонила голову.

— Я передам ваши слова сыну.

Поднявшись, она застегнула сумку и двинулась к двери, но на полпути обернулась.

— Ваша Светлость, — вдова задержалась у двери. — Когда Кирилл заканчивал академию, я подарила ему боевой жезл. Объехала три магазина в Смоленске, прежде чем выбрала. Он спросил, зачем. Я сказала: чтобы защищал тех, кто слабее. Глупость, наверное… Однако он запомнил. Думаю, вы с ним поладите.

Она кивнула, скорее себе, чем мне, и вышла.

Дверь затворилась за ней, а я сидел, забыв про папку. Потёмкина ведь не про подарок мне рассказывала. Она хотела, чтобы я знал, что её сын не похож на отца. И что непохожим его сделала именно она. Не гены, не учителя — мать, которая годами жила в тени беспринципного мужа-кукловода и вложила в ребёнка лучшее, то, чего в отце не было.

Порода — штука упрямая, но воспитание пересилило кровь. Я знал это лучше большинства живущих, потому что тысячу лет наблюдал, как наследники великих родов вырождаются в ничтожества, а из захолустных семей поднимаются люди, идущие наперекор своей наследственности. Потёмкин сеял отравленные ростки. Его жена тридцать лет молча растила в том же доме противоядие. Воля против крови. И воля победила.

* * *

В Суздаль я приехал в конце первой недели июня с гвардией Федота: два бронированных внедорожника, восемь бойцов в полной выкладке. Достаточно, чтобы послать сигнал, недостаточно для карательного рейда. Операций намечалось две — громкая и тихая, и начинали мы с громкой.

Шубина взяли в его поместье на рассвете. Блюстители закона вошли через парадную дверь и чёрный ход одновременно, и помещик не успел даже натянуть сапоги: утром проснулся «лидером движения», к полудню сидел в кандалах, босой, в исподнем, с выражением человека, на голову которому рухнули небеса.

Суд состоялся в Суздале, и зал оказался набит под завязку. Местные дворяне, чиновники, десяток купцов, даже местный командир Стрельцов, а также Крылов от Сыскного приказа. Заседание было публичным, поэтому двери открылись для всех желающих.

Судья зачитывал обвинения, и голос его гулко разносился под сводами: восстановление незаконных поборов с крестьян, закрытие школы наперекор княжескому указу, подстрекательство к мятежу, публичный отказ от присяги действующему князю, попытка создания заговора с привлечением иностранного княжества. Перечень грехов Шубина оказался длиннее его послужного списка, что, впрочем, было несложно, учитывая, что послужной список помещика состоял из единственной строчки: «унаследовал поместье».

Боярина вывели под конвоем. Серое и мокрое лицо бросалось в глаза, а руки, скованные кандалами, ходили ходуном. Помещик крутил головой — искал в зале хоть кого-нибудь, кто посмотрит на него с сочувствием. Зал отводил глаза.

Найдя меня среди широкой публики, Авксентий Мамонтович обратился ко мне напрямую. Видимо счёл, что это хоть как-то может повысить его шансы.

— Ваша Светлость, — голос у Шубина сорвался, взлетел вверх, задребезжал, — все говорили, что вы погибли… Я думал… Я не хотел… Я просто защищал интересы дворянства…

Неделю назад этот человек колотил кулаком по трактирному столу и требовал отречения от присяги. Сейчас он скулил и заикался, вперив в меня снизу вверх мокрые глаза, в которых не осталось ничего, кроме животной просьбы о пощаде. Я знавал таких. В моём прежнем мире их называли «соломенными командирами» — грозных с дворовыми слугами и трусливых перед одним вооружённым человеком. С каждым новым словом оправдания Шубин зарывался глубже, и по лицам зала я видел, что это понимают все, кроме него самого.

Я сидел, скрестив руки, и молчал. Тишина работала лучше любого обвинения.

Судья зачитал приговор: лишение дворянства, каторга. Когда Шубин это услышал, из него словно выдернули позвоночник. Колени подогнулись, и конвоиры подхватили его под локти, поволокли к выходу; ноги помещика скребли по каменному полу, как у деревянной куклы.

Крылов, который отдельно копал по семье, выяснил, что жена и дочь помещика мужа не поддерживали, жили под его пятой и возражать не решались, поэтому имущество останется за ними, и никто не покусится на их дворянский статус.

Остальным смутьянам раздавали по заслугам, и каждый получил ровно столько, сколько заслужил. Помещикам, подпевавшим Шубину, присудили штрафы и конфискацию всего, что они успели незаконно содрать с крестьян. Братья Протасовы из Ильинского, воскресившие помольный сбор, лишились доходов за три месяца и обратили на себя самое пристальное внимание Аудиторского приказа. Уверен, ребята Артёма Стремянникова найдут там немало интересного.

С чиновниками-саботажниками обошлись жёстче: конфискация, увольнение и волчий билет до конца жизни, ни одна государственная контора в шести княжествах их на порог не пустит. Действующих офицеров, отметившихся в деле, уволили без выходного пособия, бывшим влепили штрафы и «настоятельную рекомендацию» убраться за пределы княжества — формулировку, которая от прямого приказа отличалась только количеством вежливых оборотов. Купцам, скинувшимся на шубинский банкет в «Золотом Карпе», устроили проверки и взыскания, от которых у самых жадных наверняка прихватило сердце. На каторгу больше никого не отправили: Шубин оставался единственным, кому хватило ума публично перешагнуть черту между наглостью и государственной изменой.

В третьем ряду, вжавшись в спинку скамьи, сидел Тюфякин. Лицо у суздальского князя было цвета скисшего молока, пиджак топорщился в плечах, и весь он производил впечатление человека, которого ошибкой занесло на чужие похороны. Шубина он не поддержал. Он просто дал ему разгуляться, хотя мог и обязан был пресечь. Я нашёл его взглядом и задержал на нём чуть дольше, чем требовалось. Яков Никонорович уставился в пол.

Учитель Лапин, выгнанный Шубиным из школы в Горюхино, был возвращён на место в тот же день. Я лично распорядился выделить пятьсот рублей на постройку полноценного школьного здания, которое станет центром притяжения для детей со всех окрестных деревень. Горюхино заслужило что-нибудь получше избы с дырявой крышей, в которой Лапин до сих пор учил ребятишек.

Тихая, но куда более важная операция прошла той же ночью.

Коршунов работал по списку Марии Романовны. Один Всеотец знает, когда этот человек спит. Я подозревал, что он и вовсе не спит, а просто моргает чуть медленнее обычного, и это сходит ему за отдых. Аресты прошли по адресам, в час ночи, одновременно в четырёх городах. Бывшие потёмкинские агенты, завербованные чиновники, годами гнавшие информацию в Смоленск, дворяне, вылезшие из нор в уверенности, что их час пробил. Часть взяли и увезли в следственные изоляторы. Остальных поставили под плотное наблюдение: Коршунов считал, что кого-то из них выгоднее перевербовать, чем арестовывать, и я не стал ему возражать. Решения такого уровня я оставлял за ним.

Стратегия Крылова сработала целиком. Червяки выманили рыб покрупнее. Суд над Шубиным был показательной поркой для публики. Зачистка потёмкинской сети была настоящей работой и прошла, как ей положено, в полной тишине.

* * *

Вечером я вернулся в Угрюм. Обнял Ярославу, ткнулся носом ей в висок и долго стоял так, вдыхая запах её волос. Она прижалась и молчала, потому что за последнюю неделю мы оба наговорились с избытком, и иногда молчание стоило дороже любых слов.

Потом я сидел в кресле у камина и прокручивал в голове итоги месяца. Спас чужой город на другом конце мира. Убил Абсолюта, которого четыреста лет не мог одолеть никто. Потерял двух отличных гвардейцев. Обрёл брата. Неделю провалялся в коме, едва не спалив душу Королевским проклятием. Подписал контракт на детройтское тяжёлое вооружение. А дома за время отсутствия мелкая шваль полезла из всех щелей, как тараканы, дождавшиеся, пока хозяин щёлкнет выключателем и выйдет. Помещики восстанавливали незаконные поборы, чиновники саботировали, дворяне шептались по углам, и половина подконтрольных земель искренне считала меня покойником.

Горечь в этом была привычная. Ни в этой жизни, ни в прошлой я не обманывался на человеческий счёт. Сильного боятся, отсутствующего — нет. Так устроена природа, и злиться на неё примерно так же полезно, как грозить кулаком ветру.

Система, которую я строил два с половиной года, пока ещё слишком завязана на мне. Уехал на месяц, она затрещала. Не рухнула, нет, но швы разошлись достаточно, чтобы полезла всякая дрянь. Слабым местом оставалось другое: само моё отсутствие снимало с мелкой сволочи узду. Пока князь на месте — боятся. Уехал — полезли. Не потому что некому командовать, а потому что страх привязан к моей физиономии, а не к должности. Пока порядок держится на моём авторитете, а не на институтах власти, каждый мой отъезд — приглашение для любого мерзавца проверить границы дозволенного.

Суздальского воеводу, который всё это время строчил доклады вместо того, чтобы самому ухватить Шубина за шиворот, с должности сняли. Человек наблюдал, как помещик восстанавливает незаконные заставы, закрывает школу и собирает мятежные сходки у него под носом, и единственное, на что хватило духу — написать рапорт и отправить по инстанции. Рапорт, к слову, до Коршунова полз неделю. Вот это и есть та самая слабость: воевода знал, что творится, имел полномочия пресечь, но ждал указаний сверху, потому что взять ответственность на себя было страшнее, чем смотреть, как вокруг тебя расползается пожар.

Зато была и другая сторона, и я заставил себя на ней сосредоточиться. Ярослава не дала системе рухнуть. Провела совещания, удержала администрацию в узде, не поддалась соблазну обрушить репрессии, хотя наверняка аж зубы сводило от этого желания. Коршунов фиксировал каждый шаг тех, кто высунулся. Крылов готовил дела и предложил стратегию ожидания, оказавшуюся верной. Черкасский вышвырнул за шиворот боярина, посмевшего обозвать мою жену вдовой. Стрельцы выполняли приказы. А Мария Потёмкина, не обязанная мне ровным счётом ничем и имевшая все основания ненавидеть, пришла с готовой картой заговора просто потому, что сочла это правильным.

Система трещит без хозяина, она ещё молода и хрупка, как растущая берёзка. До бесперебойной работы далеко, до устойчивости к любым кризисам — ещё дальше. И всё же она не сломалась, потому что внутри появились люди, разделяющие не только мои цели, но и мои методы.

Михаил сладко сопел в колыбели у стены с выражением человека, решившего разом все свои жизненные проблемы. Ярослава заснула, положив лицо на мою грудь. Я глядел на них и думал обо всём, с чем завтра надо разбираться.

* * *

Наутро Василиса притащила чертежи третьего горизонта шахты Сумеречной стали и раскатала их по столу, придавив углы пресс-папье и чернильницей. Палец княжны упёрся в участок, заляпанный красными штрихами.

Четверть часа спустя мы ковырялись в цифрах добычи за прошлый месяц — расход тиглей оказался выше расчётного, график поставок Терновскому опять сдвигался, и я собирался перейти к набору горняков, когда в дверь постучали.

Савва материализовался на пороге.

— Ваша Светлость, в приёмной ожидает господин Пожарский.

— Пусть подождёт пару минут, — я повернулся к Василисе. — Мы закончили?

Княжна свернула чертежи и подхватила со стола стопку бумаг, но на полпути к двери притормозила, перекинув рулон из руки в руку.

— Прохор, — она обернулась, и в зелёных глазах вспыхнуло знакомое любопытство, от которого княжна при всём старании избавиться не могла. — Пожарский этот… Да, он себя показал в деле в подвалах Чёрного Вигвама. Убил Жнеца и Кощея в одиночку, такое не каждый день увидишь, но с чего ты его так приблизил? Кто он вообще такой?..

Вопрос закономерный. Стефан Пожарский объявился в моей жизни фантомом: бывший пленник Гильдии Целителей, бродяга без документов, без образования, без внятного прошлого. И вдруг я принимаю его в ближний круг. Вопросы неизбежны, и лучше дать на них ответ сейчас, чем дожидаться, пока люди сами додумают какую-нибудь чушь.

— Пожарский — последний из своего рода, — сказал я. — Дальний родственник по линии Рюриковичей. Пожарские восходят к Ивану Всеволодовичу, Платоновы — к Ростиславу Всеволодовичу. Оба сыновья Всеволода Большое Гнездо. Кровное родство — достаточное основание для покровительства.

Василиса приподняла бровь.

— Ты вытащил его из плена Гильдии, и теперь чувствуешь ответственность?

— И это тоже. Однако свой долг он передо мной уже погасил, — я откинулся в кресле, — когда закрыл меня собой в бою с Абсолютом. Долг жизни, оплаченный кровью. Поэтому я и предложил ему место рядом. Ты ведь знаешь, что я оцениваю людей по делам, а не по родословным.

Княжна помолчала, покрутив рулон чертежей в пальцах.

— Ладно, — она дёрнула плечом. — Надеюсь, он умеет не только шашкой махать, но и что-то полезное делать.

— Он тебя ещё удивит, — хмыкнул я.

Василиса закатила глаза с видом «ну-ну» и вышла, притянув за собой дверь. Через полминуты в кабинет вошёл Синеус.

Синеус прошёл в кабинет в армейских штанах и куртке без знаков различия, в которых, кажется, и спал. Приличный гардероб у него имелся, Савва позаботился, но брат упорно выбирал то, в чём удобнее драться, а не то, в чём прилично выглядеть. Привычно обшарил взглядом кабинет и опустился на стул. Древняя привычка, вбитая в кости.

— Что-то хотел? — уточнил он, вытаскивая из внутреннего кармана мятую пачку сигарет. — Или просто соскучился по моему обществу?

— Аж кушать не могу, — хмыкнул я и кивнул на пепельницу, которую Савва предусмотрительно выставил на подоконник.

Синеус чиркнул спичкой, затянулся и выпустил дым через ноздри, щурясь от солнца, бившего в окно.

— У меня для тебя работа, — сказал я без предисловий. — Мне нужен человек, который возьмёт всех Стрельцов из шести княжеств под единое командование и выстроит оборону от Бездушных так, чтобы она работала, даже когда меня нет. Я хочу, чтобы этим человеком был ты.

Брат затянулся, стряхнул пепел и ничем не выдал, что предложение его удивило. Может, и не удивило.

— Интересно девки пляшут… Но хотелось бы подробнее.

Я подался вперёд, уперев локти в колени.

— За последний год полковник Огнев перелопатил Стрельцов до неузнаваемости. Повыгонял бездарных офицеров, перетряс местные полки, выстроил секторальную систему с гарнизонами и патрульными отрядами. Панкратов тем временем мотался по княжествам, ставил тренировочные лагеря, натаскивал людей на мобильную тактику. Численность довели до девяти тысяч, деревни обеспечили магофонами, вооружение привели к единому стандарту. Костромским Стрельцам перестали навешивать конвойные обязанности, ярославских спасли из боярских поместий, где они сидели вместо дворни, муромских подняли с колен после войны. Сдвиг ощутимый.

— В чём загвоздка?

— В масштабе, — я встал и подошёл к карте на стене: шесть княжеств залиты синим, красные точки гарнизонов россыпью, чёрные штрихи обозначают известные гнёзда Бездушных. — Огнев и Панкратов решают тактическую задачу: обучить людей, вооружить, расставить по секторам, наладить связь, из деморализованных полков склеить боеспособные части. И справляются они отлично. Загвоздка в том, что дальше тактики они не заходят, да и не должны — это попросту не их уровень.

Палец мой прочертил дугу по карте от Вологды до Клязьмы.

— Стратегического планирования обороны как единой системы на шести территориях нет. Вообще. Никто не собирает общую картину: где именно расположены гнёзда, какие порталы за Грань сейчас активны, куда мигрируют орды, и, самое дерьмовое, откуда ждать следующий Гон.

Я ткнул пальцем на карту.

— Вот тебе пример. На Волге появился вид Алчущих, которых при нас с тобой не было, — водяные. Бездушные, приспособившиеся к речному дну: обросли илом и ракушками, охотятся из глубины, ночью облепляют суда и утаскивают экипажи. По информации на прошлое лето за год пропали люди с девяти кораблей на двух участках реки. С тех пор, количество, несомненно возросло. Мы столкнулись с ними случайно, во время похода в Белую Русь. Я передал сведения Разумовской, она оповестила соседей, но дальше что? Кто отслеживает, расползается ли зараза на другие реки? Кто координирует патрулирование? Правильно. Никто!

— Водяные, значит… Тысячу лет назад эти твари воды боялись, как огня. Течение сбивало им координацию, они тонули и бестолково ворочались на дне, пока не рассыпались. А теперь, выходит, приспособились, мрази.

Он затянулся и выпустил дым через ноздри.

— Скверно. Если они научились одному, научатся и другому.

— Верно. Не будем пока зацикливаться на этой проблеме и давай вернёмся к ситуации в целом.

Синеус затянулся и выпустил дым, прищурившись на карту.

— Каждый полк варится в собственном секторе и дальше носа не смотрит?

— Именно. Разведгруппы Огнева худо-бедно закрывают владимирское направление. На остальных сидят местные егеря, и данные от них приходят клочками, когда вздумается, и никто их не сводит воедино. А с координацией ещё паршивее: если гарнизону нужна артиллерия или маг, запрос идёт через меня лично, потому что другого канала нет. Когда Стрельцам требуется вооружение, Огнев шлёт заявку Белозёрову, и она тонет в десятке других приоритетов. Местные власти узнают о приближении тварей, когда те уже скребут когтями по воротам, потому что предупредительной системы не существует в природе.

Вернувшись к столу, я сел. Сигарета брата тлела между пальцами, столбик пепла рос, грозя осыпаться на колено.

— Огнев — превосходный строевой командир. Панкратов — лучший инструктор, какого я мог отыскать. Мыслить масштабом шести княжеств одновременно ни тот, ни другой не способен. Василий Евгеньевич, при всех его заслугах, остаётся командиром среднего звена, прекрасным, замечу, командиром, но на главу всех Стрельцов он пока не тянет.

Синеус же годами водил одну из моих армий, и водил грамотно. При всей его любви к доброй драке, людей попусту он не клал, а осторожности в нём было больше, чем казалось по замашкам. Осечка случилась один раз — в катакомбах под Псковом, и то потому, что Тот-кто-за-Гранью выстроил ловушку персонально под него. Три сотни бойцов шли на фанатиков из культа Возрождённых, а нарвались на Кощея в окружении Жнецов. Масштаб угрозы был несопоставим с тем, на что готовились. Синеуса сломала не его ошибка, а чужой замысел, рассчитанный на десять ходов вперёд.

— Над ними нужен человек, который возьмёт то, что уже работает, и выстроит на этом фундаменте общую оборону. Свяжет Стрельцов, армию, оружейные производства и гражданские структуры в единый механизм.

Синеус затушил сигарету, вдавив окурок в дно пепельницы.

— Расскажи, как ты это видишь.

— Единое командование Стрельцами шести княжеств и всех, что добавятся позже. Огнев остаётся на Владимирском полку, Панкратов продолжает натаскивать личный состав, а ты превращаешь шесть полков в один корпус. Сам решаешь, где усилить границу, откуда перекинуть роту, какой резерв попридержать до лучших времён. Тактика и протоколы — единые, чтобы владимирский Стрелец мог встать плечом к плечу с костромским без суточной притирки.

Синеус провёл большим пальцем по подбородку.

— Пока звучит как строевая координация. Для этого не нужен я. Дальше?

— Дальше начинается то, чего сейчас нет вообще.

Я сел обратно, и голос мой ожесточился, потому что следующая часть была главной.

— Знаешь, что происходит, когда я уезжаю? Всё замыкается. Полковнику нужна артиллерия — он ждёт, пока я возьму магофон. Стрельцам нужны патроны — заявка гниёт у Белозёрова, потому что я не расставил приоритеты. Ярославские Стрельцы обнаруживают гнездо на границе с Костромой и запрашивают подкрепление. Костромской полковник отвечает, что это не его сектор. Запрос уходит наверх, ко мне, а я за океаном. Гнездо тем временем живёт и плодится. Людей жрут, пока депеша ползёт по цепочке. Мне нужен кто-то, на ком это замкнётся вместо меня. Полковники мотают нервы ему. Заявки оружейникам поступают от него. Армейский резерв выступает по его запросу, без ожидания, пока я вернусь из Детройта или ещё откуда-нибудь. Предупреждение местным властям — за сутки, а не за четверть часа до того, как тварьё полезет через частокол. Этот «кто-то» — ты.

Синеус кивнул, пальцы левой руки едва заметно побарабанили по колену.

— И последнее, — я ткнул пальцем в карту за его спиной. — Аналитика. Каждое княжество граничит со своим куском Пограничья, и в каждом княжестве тварьё ведёт себя чуть-чуть по-разному. Сейчас данные лежат разрозненными пластами у местных егерей, и никто не складывает из этих кусков общую картину. Ты — сложишь. И, что важнее, ты прочтёшь то, что ни один штабной аналитик прочесть не в состоянии, потому что не соприкасался с той стороной. «Течение», «тихие периоды», инерцию орды после гибели Кощея, манеру Того-кто-за-Гранью переключать фокус с одного участка на другой. Этот язык знаешь только ты.

Брат молчал.

— Помимо прочего, — продолжил я, — нам нужно создать единый тренировочный центр для новобранцев. Его возглавит Панкратов. Сейчас тренировки идут на местах, и Ефрему Кузьмичу приходится мотаться из княжества в княжество, прививая новые методики, выгоняя хапуг-интендантов, чиня дырявые казармы и добывая инвентарь.

Этим он напоминал отца многодетного семейства, обнаружившего у одного отпрыска понос, у другого золотуху, а у третьего режущиеся зубы.

— Проще собрать всё в одном месте, нанять лучших инструкторов и пропускать через центр всех новобранцев и всех проходящих переподготовку Стрельцов из присоединяемых территорий.

— Бумажную работу кто потянет? — Синеус щёлкнул пальцами. — При таком масштабе хозяйственная нагрузка утроится.

— Для этого создаётся Стрелецкий приказ. Глава приказа заберёт себе бумагу и хозяйственную возню, чтобы ты не захлебнулся в накладных и сметах. Мне нужен туда человек, который и стрелецкую кухню знает, и с чиновничьим племенем умеет разговаривать. Подберём вместе.

Брат поскрёб щетину и уточнил:

— Кому подчиняюсь?

— Мне напрямую, — я загнул палец. — Все шесть Стрелецких полков в твоём оперативном подчинении по вопросам Бездушных. Если тебе понадобится армейский батальон, дёргаешь сам, не ждёшь, пока я освобожусь. Оружейники отрабатывают твои заявки на снабжение Стрельцов в первую очередь. Местные власти, бояре, ландграфы, князья, обязаны передать тебе всё, что знают о тварях в округе, и если ты скажешь «эвакуируйте деревню», они эвакуируют.

Помолчав, я дал ему секунд пять на то, чтобы уложить услышанное.

— Короче говоря, я сгружаю на тебя целый пласт, который до сих пор волок сам. Ты — второй после меня в военной вертикали, но только по части Бездушных. Армия, политика, княжеские дрязги — мимо тебя. Твоя забота, чтобы тварьё не жрало людей, и чтобы к тому дню, когда Тот-кто-за-Гранью ударит всерьёз, у нас была готовая к бою оборона от Волги до Оки, а не шесть гарнизонов, которые понятия не имеют, что творится за ближайшей рекой.

Синеус повертел пустую пачку в пальцах, смял и швырнул на стол.

— Девять тысяч Стрельцов, шесть полков, тренировочный центр и собственный Приказ, — перечислил он, загибая пальцы. — А я-то думал, ты попросишь что-нибудь сложное. Вроде бросить курить.

Я глядел на брата и думал о том, чего не произносил вслух. Эта должность давала Синеусу задачу, соразмерную его опыту и нраву. Он становился командиром с автономией и ответственностью, а не тенью при старшем брате, не безымянным приживалом без дела и смысла. Он увидит собственными глазами землю, которую не видел тысячу лет. Будет работать с живыми людьми вместо того, чтобы гнить в особянке. И у него появится цель, совпадающая с личной мотивацией: Бездушные сломали ему жизнь, превратили в Химеру, убили его руками старшего брата. Теперь он возглавит войну против них. Для человека с характером Синеуса ответственность такого калибра значила больше любой награды.

— Одна загвоздка, — он наконец заговорил, упёршись в меня взглядом. — Для всех прочих я никто. Человек без послужного списка. Бродяга, которого ты вытащил из ямы и усадил на свежевыдуманную должность. Ни репутации, ни звания, ни единого подчинённого, который видел бы меня в деле. Со стороны это выглядит как чистой воды кумовство, и попробуй докажи обратное. Прожжённые полковники и чиновники пошлют меня к чёрту, и правильно сделают.

Я усмехнулся.

— Рад, что ты это понимаешь.

— Значит, заранее знал, что спрошу?

— Заранее знал, что проблема есть. Как её решить, пусть у тебя голова болит. Ты командовал одной из моих армий тысячу лет назад и тогда тоже начинал с нуля, потому что тебе было семнадцать и единственным твоим достижением было умение осушить кувшин эля, не свалившись под лавку.

Синеус хмыкнул.

— Два кувшина. И у меня хотя бы была лошадь. Знаешь, лошадь внушает уважение. Может, начнём с лошади?

— Да хоть медведя ездового из цирка себе бери. Мне-то что.

— Медведь — это мощь… — мечтательно протянул брат.

— Сейчас у тебя хотя бы есть опыт, пусть и невидимый для посторонних. Тебе нужно доказать, что ты профессионал, а не бестолковый дилетант, и как именно ты это провернёшь, решать тебе. Со своей стороны я дарую тебе личное дворянство и титул барона за спасение моей жизни от Абсолюта под Детройтом. Чтобы местные дворяне хотя бы не кривили носы при знакомстве.

Я оскалился.

— А дальше греби сам.

Синеус откинулся на стуле, уставился в потолок. И расхохотался. Негромко, глухо, но от души.

— Прямо как в старые недобрые времена, — он мотнул головой. — Ты и я, и против всего мира?

— О да, — ухмыльнулся я.

Он поднялся. Расправил плечи, и на мгновение сквозь оболочку тридцатилетнего мужчины с небритыми скулами проступил младший брат, которого я помнил: мускулистый, упрямый, с горящими глазами, готовый ввязаться в драку прежде, чем ему объяснят, с кем и зачем.

— Не подведу, — обронил он коротко.

— Знаю.

Синеус кивнул и вышел. Я ещё несколько секунд глядел на закрывшуюся дверь, чувствуя в груди тепло. Встряхнулся и приоткрыл дверь.

— Савва, позовите ко мне Ягужинскую.

Мажордом возник мгновенно, будто караулил за порогом.

— Будет исполнено, Ваша Светлость.

Аглая Геннадьевна наверняка уже знала, зачем я её вызываю, потому что глава Информационного приказа, не знающая, о чём думает её начальник — это оксюморон размером с Бастион.

Дождавшись, пока шаги Саввы стихнут в коридоре, я пробормотал себе под нос:

— Пускай-ка она объяснит мне, как глава Информационного приказа допустила, что половина моих дворян за месяц обгадилась от слухов, будто у них отберут землю и с голым задом отправят рубить соль на подземных шахтах.