Портал запустили к девяти. Хранительница выбила нам приоритетное окно, потому что Бастион всеми силами навёрстывал упущенное время, и поток грузов и людей тёк во все стороны сплошной рекой. Площадку у станции накрыло гудением рунных контуров, которое отдавалось в подошвах ботинок, а с Великих Озёр тянуло сыростью. Над западным сектором клубилась строительная пыль рыжего цвета, но уже от возводимых заново построек, а не масштабных разрушений. Детройт вовсю зализывал раны. Лязг и скрежет инструментов, перестук молотков с самого рассвета — великая стройка, на которой непременно озолотятся местные подрядчики.
Арбитры уходили первыми.
У входа в портальный зал меня дожидалась фон Герсдорф с небольшим кофром в правой руке. Механические пальцы протеза левой повторяли каждый мелкий жест живой конечности с такой плавностью, что только тусклый отблеск металла да тончайшая вязь рун вдоль фаланг выдавали подмену. Я протянул ладонь. Баронесса коротко стиснула её правой, живой рукой, ровно на секунду и уставилась мне в переносицу серыми немигающими глазами.
— Если понадобимся, вы знаете, где нас найти, князь.
— Постараюсь, баронесса, в следующий раз обойтись без комы, — я позволил себе усмешку. — Неудобно пропускать собственную победу.
Уголок губ у Герсдорф дрогнул. На лице, которое обычно выражало столько же, сколько кирпичная кладка, это было равноценно хохоту.
— Уж постарайтесь.
Развернулась и зашагала к порталу, не оглядываясь. Кофр покачивался в руке, спина прямая, шаг не сбился ни на долю секунды. Я глядел ей вслед. За всё время осады ни единой жалобы на потерянную конечность, ни полслова, ни гримасы. Утрата руки занимала баронессу примерно так же, как замена приклада на штуцере.
Следом налетела Токугава.
Мелькнула чёрная макушка — и в следующую секунду тонкие руки в диэлектрических перчатках сдавили мне рёбра. Сила сжатия для девчонки в полсотни кило казалась неправдоподобной. Перчатки Томоэ надевала не только из вежливости: рукопожатие Молнии в возбуждённом состоянии останавливало сердце.
— Платонов-сан, вы обязательно должны показать мне эту вашу металломантию ещё раз! — затараторила она, не разжимая захвата. — Знаете, я нарисовала тот момент, когда вы ударили Абсолюта той вспышкой, и хочу показать, потому что получилось потрясающе, там и руины, и сияние, но блокнот в рюкзаке, а рюкзак уже на погрузке, и вообще мне говорят, что я рисую лучше, чем дерусь, но это неправда, я дерусь гораздо лучше…
Существуют два типа гениев: те, что молчат, и те, что не затыкаются. Вторые опаснее, потому что противник тратит время на попытку вычленить смысл из потока слов, а в это время ему уже прилетает молнией в грудину.
Дожидаясь, пока словесный водопад иссякнет, я разглядывал огромные тёмные глаза с прыгающими искорками. За этой трескотнёй и детской непосредственностью скрывалось существо, носившееся по улицам Детройта синей молнией и парализовавшее нервную систему Абсолюта. Двадцать лет и уже Архимагистр…
— Ваша точность в бою впечатлила даже меня, Токугава-сан, — проговорил я, когда она наконец перевела дух. — А я повидал немало электромантов.
Томоэ просияла, будто ей вручили ещё одну медаль, отпрыгнула, поклонилась в пояс и замахала рукой гвардейцам Федота, которые сбились кучкой у стены. Евсей поднял ладонь, Гаврила присвистнул, Ярослав и Михаил изобразили нечто среднее между полупоклоном и реверансом, от чего Токугава хохотнула и унеслась к порталу вприпрыжку. Мои ребята воспринимали её почти как сестру или племянницу, непоседливую и шумную, забывая, что она вообще-то родственница самого сёгуна Полуденных островов.
Юсуф аль-Хаттаб возник рядом бесшумно, словно из-под земли вырос. Крупный, чернобородый, в расшитом халате, с сандаловым посохом и связкой защитных талисманов на запястье. Положил правую ладонь на сердце, склонил бритую голову и озвучил благословение на арабском — негромко, так, как произносят привычную молитву перед долгой дорогой. Я ответил полупоклоном. Десять дней осады, а мы обменялись от силы двумя десятками фраз, и все касались тактики. Хавас из Стамбула предпочитал беседовать с землёй, а не людьми.
Худое нервное лицо Де Монтескьё, как всегда выражало раздражительность. Барон был подданным Меровинга, хотя Арбитры формально стояли выше любых границ, и являл собой человека, откровенно полагавшего большинство окружающих идиотами. Возражал, когда я излагал механизм якоря. Ворчал о «грубой силе без изящности» после поединка с Велеславским. Кривил губы на каждом совещании. Сейчас он кивнул и прошёл мимо без единого слова.
Обижаться тут не на что. Кивок вышел другой: не снисходительный и не раздражённый, а ровный. Признающий чужие заслуги. Для человека, считавшего мир скопищем бездарностей, в пересчёте на обычные человеческие мерки — это примерно объятие с похлопыванием по спине. Я-то видел его в работе. Эфиромант осушил защитный барьер Жнеца и отрезал канал связи якоря с Хладом через эфирный план, и эта ювелирная работа компенсировала любое ворчание.
Следующим подступил Арджун Бхатт, сжавший мою ладонь обеими руками. Жилистый фитомант из Варанаси не отпускал, пока не договорил.
— Молодой человек, — Бхатт лучился такой широкой улыбкой, будто встретил родственника на чужбине, — я пришлю вам специи из моего родного края. Асафетида, чёрный кардамон, длинный перец. Настоящие, не та дрянь, которую впаривают на базарах. А ещё рецепт отвара для магических каналов после перегрузки. Вам пригодится ещё не раз, судя по тому, как вы обходитесь с собственным телом.
Я склонил голову:
— Благодарю, Арджун. Буду признателен.
— И передайте вашему алхимику, — Бхатт наконец разжал пальцы и поправил сумку на плече, — что подсушенный корень шатавари даёт вдвое больший выход при экстракции, если срезать его до первого дождя. Он разберётся.
Фитомант удалился, бормоча себе под нос что-то на хинди. Из всех Арбитров Бхатт производил самое обманчиво безвредное впечатление — рассеянный любитель пряностей с вечно перепачканными пальцами и сумкой склянок на плече, что позвякивала на каждом шагу. А ведь этот тихий человек в бою превращал корни деревьев в удавки для Бездушных, что играючи прорастали шипами сквозь панцирь Жнеца.
Откуда маркиз Висконти раздобыл безупречный костюм посреди разрушенного города, где половина жителей ночевала в промышленных ангарах, я так и не понял. Загадка, которую не стоило разгадывать. Черноволосый миланец протянул руку с длинными пальцами пианиста и обаятельно улыбнулся.
— Князь, если когда-нибудь окажетесь в Милане, — голос Энцо звучал так, будто он приглашал на воскресный обед, а не прощался после осады, — у моей семьи есть погреб, содержимому которого двести лет. Вы заслужили бутылку, которую я берегу для особого случая.
— Я не пью вино, — усмехнулся я.
— Значит, начнёте, — Висконти оскалился шире.
Рукопожатие вышло твёрже, чем ожидаешь от подобных рук. Гемомант из Ломбардской лиги, поднятый на ноги за неделю стараниями целителей Ишикавы, выглядел так, будто провёл последний месяц на курорте. Знакомая плутоватая ухмылка мелькнула и погасла, когда итальянец повернулся к порталу.
Уртадо хлопнул меня по плечу. Федот неодобрительно нахмурился, но я остановил его жестом.
— В следующий раз, когда мир будет рушиться, — оскал Маркоса вышел особенно широким, — пусть это случится где-нибудь потеплее. Я чуть яйца не отморозил.
Против воли я коротко хохотнул. Аргентинский уличный боец с Реликтом в грудине подмигнул и отвалил, тут же прицепившись к де Монтескьё. Француз процедил что-то сквозь зубы, Уртадо заржал, и привычная их перебранка возобновилась, будто осады и не было. Я давно заметил, что люди, которые искренне друг друга терпеть не могут, разлучаются куда неохотнее, чем друзья.
Амара Диалло объявилась бесшумно, как тень. Малийская охотница с ритуальными шрамами на скулах посмотрела мне в глаза и обхватила предплечье — вероятно, жест воинского уважения, более личный, чем любое рукопожатие. Я ответил тем же, и мы простояли так секунду.
— Ваши люди хорошо дерутся, — обронила она ровным голосом; не комплимент: констатация.
— Ваш отряд тоже.
Охотница качнула головой, принимая ответную любезность. Развернулась к порталу. На полпути её окликнул гвардеец Михаил — детина с оттопыренными ушами, которые немедленно налились краской.
— Амара, — выдавил он голосом на полтона выше обычного. — Ну, это… удачи. Буду рад ещё раз подраться. В смысле, вместе с тобой.
Диалло обернулась и смотрела на него достаточно долго, чтобы уши гвардейца стали совершенно пунцовыми, и вдруг она улыбнулась. Улыбка получилась смущённая, непривычная на лице воительницы, которая резала Бездушных ритуальными клинками с совершенным спокойствием. Прежняя сдержанность, оказывается, шла не от равнодушия. Охотница протянула Михаилу сложенную бумажку, и я разглядел ряд цифр, записанных мелким почерком. Магофонный номер. Диалло ушла рядом с Уртадо, который немедленно ляпнул ей что-то вполголоса и тут же получил локтем в бочину.
Михаил глядел ей вслед, прижимая бумажку к нагрудному карману, и мечтательно протянул:
— У нас будут самые сильные дети на свете!
— И самые лопоухие, — немедленно встрял Евсей.
— Миша, ты ей хоть имя своё назвал? — схохмил Гаврила.
— Уши-то спрячь, а то она передумает, — не отстал Ярослав.
Михаил не слышал. Стоял столбом, и по физиономии его расплывалась счастливая ухмылка. Мужчина, не успевший представиться, уже планировал потомство. Впрочем, в моём мире это называлось «династическое мышление» и считалось добродетелью.
Гуннар Хауглунд надвинулся на меня, как двухметровая скала весом под сто двадцать килограммов. Огромная его ладонь проглотила мою. Рукопожатие вышло осторожным, а не сильным: исландец привычно контролировал хватку, как привыкают контролировать шаг люди, способные проломить половицу. Один из немногих, кому мне лишь чуть приходилось задирать голову, чтобы посмотреть в лицо. Бледно-голубые глаза задержались на мне дольше, чем на ком-либо из моих спутников.
— Я знаю, что ты тоже прошёл через круг, — произнёс Хауглунд тихо, по-исландски. Не вопрос — утверждение.
Запомнил, стало быть, что я читаю младший Футарк, и не усомнился, что пойму его, ведь исландский, среди скандинавской группы языков является самым архаичным и наиболее близким к древнескандинавскому. Я промолчал, обозначил тень улыбки и стиснул его ладонь чуть крепче.
— Я так и думал, — сказал Гуннар.
Хауглунд чуял связавший нас схожий ритуал кожей, той древней частью рассудка, которая опознаёт равного не по словам и не по рангу, а по чему-то, чему в современных учебниках названия не придумали. Исландец кивнул, выпустил мою руку и потопал прочь. Металлическая сетка помоста застонали под его весом.
Граф Строганов протянул ухоженную руку. Я посмотрел на неё, секунда, от силы полторы — достаточно, чтобы каждый вокруг заметил паузу, но всё же пожал. Пальцы у Герасима оказались ледяные, как и положено криоманту, а хватка — жёсткая.
— Мой младший сын Феликс хотел бы поступить в вашу академию, — обронил он без предисловий. — Если примете, Ваша Светость.
Я приподнял бровь. Сын человека, шантажировавшего Василису, в моей академии? Попытка навести мосты, причём демонстративная, при свидетелях, чтобы я не смог отмахнуться без ущерба для собственного лица. Слишком умён, чтобы продолжать вражду.
— Академия открыта для всех одарённых, Ваше Сиятельство. Главное, чтобы ваш сын прошёл отбор.
— Пройдёт, — произнёс Герасим.
Не просьба. Заявка. Строганов убил собственного брата ради положения главы рода, и прагматизм у этого человека сидел в каждой косточке. Увидел, куда дует ветер, и хотел встать по правильную сторону. Я принял протянутую мне руку из расчёта, а вовсе не симпатии: Строганов-союзник будет полезнее, чем Строганов-враг. Криомант качнул головой и ступил в портал.
Последним подошёл Шуйский.
Двадцать семь лет, русоволосый смазливый аэромант, которого Василиса однажды описала словами «папенька прислал шантажиста и неудавшегося жениха в одном грузовике». Шуйский несомненно знал, что мне известно про несостоявшееся сватовство к княжне, и видел Сигурда, маячившего в трёх шагах с привычно расслабленным лицом, которое ничего доброго не сулило. И всё же он держался прямо. Привычка, которую репетиторы и наставники вдолбили ему в голову с самого детства.
— Ваша Светлость, — голос его звучал ровно, — для меня было честью сражаться вместе с вами.
Стандартная формула, только произнесённая без подобострастия, искренне. А ведь мог сломаться, мог обидеться, мог просидеть весь штурм за чужими спинами. Вместо этого честно воевал в финальном бою, таскал аэромантией Реми в схватке с Хладом и вынес контуженного француза из-под удара.
— Вы хорошо себя показали, Ярослав Матвеевич, — кивнул я. — Де Монтескьё вам обязан жизнью.
— Барон сказал, что обязан мне головной болью, — Шуйский позволил себе кривую улыбку. — И что в следующий раз предпочтёт потерять сознание в менее унизительной позе.
Хмыкнув, я качнул головой. Собеседник развернулся и ушёл, не оглянувшись на Василису. Умный мальчик, достаточно умный, чтобы не лезть в закрытую дверь. Если хватит мозгов забыть былые обиды, из парня выйдет толк.
Когда посторонние исчезли, в зал завезли дорогие моему сердцу трофеи. Четыре РСЗО «Анимики» стояли на транспортных платформах, восемь зачехлённых «Каркажу» дожидались очереди, рядом громоздилась дюжина контейнеров с экзоскелетами «Вендиго» и запчастями к ним. Вахлов командовал погрузкой, сжимая блокнот побелевшими пальцами, и по озверевшей его физиономии читалось, что инженер не спал вторые сутки. В Гавриловом Посаде за моё отсутствие запустили собственный портал, и весь арсенал шёл туда напрямую, минуя Москву и посторонние глаза.
Мари-Луиз провожала нас лично.
Деловое платье приглушённых цветов, уверенная поза — скрещённые под грудью руки. Круги под глазами у Хранительницы никуда не делись, загар не маскировал тёмные пятна усталости на скулах, и выглядела она лет на десять старше, чем при нашей первой встрече полтора месяца назад.
— Прохор, — Мари-Луиз протянула мне руку, — Ваавийатаноонг помнит.
Я стиснул её ладонь.
— И Ваавийатаноонг знает, где меня найти, — название Бастиона я произнес с неспешной уверенностью, выделяя непривычные уху сочетания гласных.
— Теперь это звучит гораздо лучше, — с улыбкой оценила она мои старания.
Больше говорить было не о чем. Контракты подписаны, техника погружена, дела сделаны.
Портал гудел. У арки выстроились Федот с гвардейцами, Василиса, Сигурд, Дитрих с рыцарями. Синеус стоял чуть в стороне, и я заметил, что он не отрываясь смотрит на массивную арку. Полупрозрачное мерцание рунных контуров подрагивало у него в зрачках.
— Готов? — спросил я, подойдя.
Брат повернул голову. К лицу Синеус накрепко приросла маска Стефана Пожарского, которую он не снимал сорок лет. Потом угол его рта дрогнул.
— Тысячу лет не был дома…
Я хлопнул его по плечу, и мы шагнули в портал.
Новость разлетелась за сутки.
«Русский князь сразил Абсолюта» — заголовок, который перепечатали все крупнейшие информационные каналы Содружества, Европы и Азии. Как только портальная сеть в Детройте восстановилась целиком, а Эфирнет заработал в полном объёме, и мировая пресса набросилась на столь значимые события с жадностью стервятников, учуявших падаль.
Сам же Эфирнет в Содружестве рванул, как пороховая бочка.
«Русский князь спас заокеанский Бастион».
Заголовок расплодился по информационным каналам, выполз за его границы и забрался в каждую щель — от купеческих контор Москвы, где его обсуждали за чаем с баранками, до трактиров, где по вечерам собирались крестьяне. Простой народ и до этого считал Платонова своим: защита Сергиева Посада от Гона, спасённый Суздаль от Гона искуственного, разгром Потёмкина, школы для детей, снижение податей. А теперь мужик на троне, выражаясь языком помещиков, превращался в легенду, которую не задушишь и не убьёшь.
Кто-то славословил, кто-то орал про показуху. Конспирологи на форумах Эфирнета выворачивали события наизнанку: зачем, дескать, русскому князю понадобилось переться за океан, если не ради того, чтобы наложить лапу на детройтские заводы. Медийная война никуда не делась, но конфигурация её изменилась: человека, вытащившего чужой город из-под Абсолюта, обмазать грязью куда труднее, чем завоевателя.
Герцог Альбрехт VII Габсбург узнал о награждении за завтраком. Длинные пальцы сжали фарфоровую ручку чашки чуть крепче обычного, и лысеющий лоб прорезала вертикальная складка. Дурные новости за завтраком портят пищеварение, а дурные новости о чужих победах портят его непоправимо.
Герцог отодвинул газету и с кислой миной вспомнил совещание, на котором он сам пытался перехватить управление обороной Детройта и продвинуть фон Герсдорф на оперативное командование. Провалился. Платонов остался координатором, Платонов командовал обороной, Платонов убил Абсолюта лично — чего не удавалось никому за четыреста лет.
Хуже того: фон Герсдорф лишилась руки, а всё тот же проклятый Платонов между тем подписал контракт на тяжёлое вооружение, и, судя по слухам из Детройта, Бастион применил в бою совершенно невиданную технику, которую прежде не выкатывал для посторонних. Бастион, вооружённый детройтскими машинами и возглавляемый Архимагистром, уничтожившим Абсолюта, перестал быть заурядным региональным игроком, и Габсбург расценивал это как прямую угрозу влиянию Прусской Конфедерации. Публично герцог отправит поздравительную телеграмму. Приватно — вызовет начальника разведки и потребует начать прорабатывать комплекс контрмер.
Герцог Хильдеберт VIII Меровинг услышал новость в кабинете Версальского дворца. Камин потрескивал, бургундское стояло нетронутым. Де Понтиак мёртв. Агентурная сеть в Детройте разгромлена. Многолетняя операция по подчинению Бастиона провалена, и провалил её тот самый «русский варвар с кузницей в подвале», от которого Ренар де Понтиак отмахнулся полтора месяца назад. Платонов занял ровно то место, которое Меровинг готовил для себя: союзник Хранительницы с доступом к детройтскому арсеналу. Рамка Парижа на совещании Бастионов пустовала демонстративно, и решение это с каждым днём выглядело всё глупее. Демонстративный отказ от участия работает ровно до того момента, пока события не обходятся без тебя. После этого он превращается в демонстративный отказ от влияния, а это уже совсем другая демонстрация.
Единственным утешением оставался де Монтескьё: барон являлся частью Арбитров, и Париж мог заявить, что помог отразить мировую угрозу. Утешение, прямо скажем, никудышное. Хильдеберт допил бокал, отставил, хрустнул пальцами. Секретарь явился через минуту. Столкновение с Платоновым из области допущений перекочевало в область неотвратимого, и герцог переваривал эту мысль с кислым привкусом, который не перебивало даже терпкое бургундское.
Ядвига Ягеллонка из Варшавы дослушала утренний доклад до конца, ни разу не шевельнув бровью. Пятьдесят с лишним лет, причёска башней, лицо как замёрзшее озеро. За её плечами громоздились три десятилетия дворцовых склок и пограничной грызни, и женщину этого калибра удивить было затруднительно, а напугать — вовсе невозможно. Платонов за два с половиной года вскарабкался от безвестного боярина из Пограничья до персоны, которой целый Бастион отпирает свой арсенал. Гений или баловень судьбы?.. В баловней такого калибра Ягеллонка не верила. Поздравлений рассылать не стала, предостережений тоже. Велела аналитикам перетряхнуть досье на Платонова и пересчитать раскладку сил. Пока что — нейтралитет, чуть кренящийся в сторону уважения.
Нарикацу Токугава принял доклад племянницы в дворцовом саду.
Сёгун сидел на каменной скамье у ручья, худощавый, с лицом, на котором ничего не двигалось. Над водой покачивалось бамбуковое содзу: коромысло набирало тонкую струйку, кренилось, опрокидывалось, щёлкало о камень и возвращалось обратно. Щёлк. Пауза. Струйка. Щёлк. Пауза.
Томоэ говорила быстро, перескакивая с темы на тему, жестикулируя и дважды сбиваясь на восторженное описание металломантии Платонова. Нарикацу ждал терпеливо. Содзу стукнуло о камень четырнадцать раз, прежде чем племянница замолчала.
Первый вопрос сёгуна звучал так:
— Как он вёл себя с Арбитрами?
Томоэ выпрямилась. Когда дядя задавал вопросы, болтовня заканчивалась.
— Фон Герсдорф сразу обозначила, что командует отрядом она. Велеславский проверил Платонова поединком, — голос племянницы стал деловитым и чётким. — Русский князь принял оба вызова без колебания. Не стал спорить о полномочиях с баронессой, но и не прогнулся. Когда Велеславский атаковал, Платонов обездвижил старика за минуту и отпустил. Совещание продолжилось так, словно ничего не произошло. Баронесса приняла его план без спора по существу, а Велеславский сам встал на его сторону.
Содзу стукнуло вновь.
— Расскажи про последний штурм, — потребовал Нарикацу.
Томоэ описала: Платонов спланировал пять боевых связок, в каждой комбинация магов разных школ, работавших как единый механизм. Лично использовал высшую магию, впечатлившую даже фон Герсдорф, хотя баронесса ничем этого не выказала. Томоэ при всей своей кажущейся простоте была весьма проницательна. Когда Велеславский погиб, русский князь нанёс финальный удар техникой, которой нет ни в одном учебнике.
А ведь ему не исполнилось и тридцати…
— Он умудрялся отдавать приказы людям, которые знали его от силы двое суток, — добавила Томоэ, — и они подчинялись. Не из страха. Потому что видели: этот человек идёт первым и понимает, что делает.
Содзу стукнуло в очередной раз.
— Что насчёт слабостей?
Племянница задумалась. Нарикацу отметил, что она не выпалила ответ сразу: значит, вопрос заставил думать, а не воспроизводить заготовку.
— Платонов принимает на себя слишком много, — проговорила она наконец. — Координировал штурм, лично дрался с Абсолютом, лично наносил финальный удар. Если бы его убили на любом из этих этапов, замены бы не нашлось.
Сёгун кивнул.
Отдельный вопрос касался того, чего Томоэ не видела, а слышала от людей Детройта за дни между прибытием и отъездом. Десять суток до появления Арбитров город держался под командованием Платонова. Горожане рассказывали о его публичном обращении, после которого четверть миллиона человек принялись действовать, а не в страхе ждать смерти. Солдаты гарнизона утверждали, что русский князь в разгар штурма Абсолютом дрался рядом с рядовыми. Томоэ передала всё это как слухи, не как достоверные факты, и Нарикацу оценил её сдержанность. Слухи подобного рода, впрочем, на пустом месте не рождаются.
Сёгун поднялся, и содзу стукнуло в последний раз, выплёскивая воду в ручей. Племянница поклонилась и ушла.
Направляясь к выходу из сада по дорожке из белого гравия, Нарикацу перебирал в уме. Нужно подготовить официальное поздравление — весомое, с его личной подписью. Отправить в качестве жеста признательности… Да, катану из Тамахаганэ. Так называли Алмазную сталь — подвид Холодного железа, которое никогда не тупилось, а главное, связывалось с душой владельца и развивалось вместе с ним, приобретая новые качества со временем.
Бастион Хэйан-кё славился клинковым оружием высочайшего качества, и подарок такого рода от сёгуна являлся не дипломатическим жестом, а признанием воина воином.
В подобный жест сёгун не закладывал ни предложения союза, ни намёка на торг. Всего лишь открытая дверь, если Платонов решит в неё войти.
Отдельно он размышлял над распоряжением для аналитиков. Биография, территории, ресурсы, ближний круг, Сумеречная сталь, академия, Бастион. Досье партнёра, а не врага. Нарикацу мыслил поколениями, и человек, который в двадцать с небольшим убивал Абсолютов и объединял княжества, был фигурой, способной определять расстановку сил на десятилетия вперёд.
Султан Мехмед XI Дамир, правитель Османского Бастиона, расценил произошедшее трезво. Аль-Хаттаб отработал достойно — для Стамбула это плюс. Платонов не затоптал ничьей славы и чужих заслуг себе не приписывал. Мехмед присматривался к русскому князю как к торговому партнёру: человек, державший в руках Сумеречную сталь и получивший доступ к детройтскому вооружению, годился на роль идеального посредника.
Султан видел в любом событии торговую возможность. Если бы завтра солнце погасло, османский правитель первым предложил бы всему миру эксклюзивный контракт на поставку свечей.
На следующий день через канцелярию Бастиона ушло предложение о переговорах «в удобное для обеих сторон время».
Князья Содружества отреагировали вразнобой. Часть из них восприняла русского правителя, вытащившего заокеанский город из-под Абсолюта, как повод для гордости, возвышавшей всё Содружество в глазах иноземных держав. Другие прикидывали иное: Платонов и без того контролировал шесть княжеств, Бастион и академию, которая разгромила на соревнованиях всех остальных, а детройтская тяжёлая техника и эксклюзивный контракт превращали его армию в силу, с которой ни один сосед не мог тягаться поодиночке. Те, кто привык заглядывать в чужие арсеналы, уже прикидывали, сколько единиц тяжёлой техники в состоянии закупить Платонов. И против кого всё это железо однажды развернётся. Данила Рогволодов, единственный из князей, лично воевавший рядом с Прохором в белорусской кампании, воспринял известие спокойно.
Голицын был доволен. Ставка на Платонова как на лицо Содружества на международной арене оправдалась с избытком. Убитый Абсолют, медали Детройта, личная благодарность Хранительницы — всё это возвышало не только Прохора, но и Москву. «Мой союзник только что спас заокеанский Бастион» — читалось между строк каждого разговора московского князя. Хватало ему, впрочем, и ума на то, чтобы видеть оборотную сторону: Платонов становился фигурой, которую Содружество уже не в силах контролировать. Пока интересы совпадали, это оставалось преимуществом. Дмитрий Валерьянович начнёт тревожиться в тот день, когда интересы разойдутся.
Кирилл Потёмкин прочёл новость в кабинете смоленского Кремля. Человек, при котором сработала ментальная закладка, убившая его отца, сделался международным героем. Молодой князь не завидовал и не злорадствовал. Тихо отметил про себя, что человек, которого Илларион Фаддеевич пытался уничтожить, спас четверть миллиона людей на другом континенте, и сделал собственные выводы о том, на чьей стороне стоило быть с самого начала. Потёмкин-младший помнил обещание Платонова: найти кукловода, стоящего за смертью отца. И по последовательности действий русского князя было видно, что обещание пустым не было.
Начало июня. Гаврилов Посад.
Портальная арка выплюнула меня в знакомый зал. Лица — вот что я увидел первым. Караульные застыли, и на каждой физиономии проступило одно и то же: так глядят на мертвеца, который вдруг отворил дверь и зашёл. Кто-то рявкнул: «Князь вернулся! РАВНЯЙСЬ!»
До Угрюма тащились два часа, и новость за это время обогнала наш конвой трижды. Когда внедорожники вкатились в ворота, на центральной площади уже стояла толпа. Женщины с детьми, солдаты, рабочие с недоконченных строек, мальчишки верхом на крышах, старики у стен. Рёв, крики, какая-то баба завыла в голос. Федот пробурчал сквозь зубы: «Князь-батюшка, говорят. Живой. Не ждали уже».
Я спустился из машины, и меня накрыло. Какая-то баба в заляпанном фартуке, видно из кухни выскочила, запричитала «родненький, живой!» и полезла было целовать меня, но, славу Всеотцу, Федот мягко оттеснял её плечом. Конюх у крыльца стоял столбом, и на небритом лице сияла улыбка. Гвардейцы из дворцовой смены тянулись пожать руку, и рукопожатия получались дольше, крепче, чем по уставу. Мальчишка лет семи продрался сквозь оцепление и уставился на меня снизу вверх, пока его за шиворот не утащила мать. Старик-привратник снял шапку, перекрестился и поклонился в пояс. Две недели эти люди считали меня мертвецом, и теперь глядели так, как глядят на чудо, в которое боялись поверить.
Первой, кого обнял, была Ярослава. Жена стояла в окружении охраны. На неё глазела вся площадь, и ей было на это наплевать. Она обхватила меня за шею, уткнулась лицом в шею и молчала. От волос её пахло цветочным мылом и чуть-чуть молоком. Я прижал её к себе и стоял так, пока она не разжала руки сама.
— Вернулся… — Ярослава отстранилась, заглянула мне в лицо. Зелёные глаза блестели неозвученным укором.
— Вернулся, — подтвердил я.
Трёхмесячный Михаил дрых на руках у кормилицы и не проснулся даже от шума. Я тронул его лоб кончиками пальцев. Нос сморщился, нижняя губа выпятилась, и сын продолжил посапывать с выражением оскорблённого достоинства, будто его заставляли пить рыбий жир. В этом возрасте человек уже обладает полным набором эмоций для управления государством — ему только речи не хватает, и, зная некоторых князей, я не уверен, что это недостаток.
На следующие три дня я утонул в бумагах. Совещания, доклады, накопившаяся за время отсутствия гора документов в локоть высотой. Тело ещё не отошло от комы и Королевского проклятия. Ярослава выложила обстановку целиком. Шесть княжеств работали штатно, администрация тянула, а вот отсутствие оперативной связи с правителем подняло из нор мелкое помещичье самоуправство. Слухи о моей гибели расползлись по подконтрольным землям, и кое-кто вообразил, будто хозяин ушёл навсегда.
Последнюю стопку донесений я разгребал поздним вечером, когда в кабинет вошёл мажордом. Лицо у Саввы Михайлович было, как всегда, бесстрастное.
— Да?.. — бросил я, откинувшись в кресле.
— Её Светлость Княгиня Потёмкина Мария Романовна просит аудиенции, — мажордом переложил записку из руки в руку. — Лично. По делу, которое, цитирую, «не терпит отлагательств».
Занятно.