После успешного испытания «Тринити», несмотря на жесткое противостояние между учеными, политиками и военными по вопросу о применении этого нового вида оружия, Америка завершила Вторую мировую войну, сбросив две атомные бомбы, которые почти полностью уничтожили японские города Хиросиму и Нагасаки. Оппенгеймер, которого воспринимали как национального героя, участвовал в послевоенных переговорах, безуспешно пытаясь добиться международного соглашения о контроле над ядерным оружием.
Он стремился поставить под контроль чудовище, которое сам выпустил на волю и которое нависло над миром, но лишь нажил могущественных врагов, полных решимости нейтрализовать его влияние на политические решения.
Еще до испытания бомбы имплозивного типа «Тринити» состоялось заседание специального комитета, в состав которого входил Оппенгеймер. Впервые комитет собрался 2 мая 1945 года, чтобы решить, на какие японские города сбросят «Толстяка» (близнеца «Тринити») и бомбу с баллистической схемой детонации «Малыш». Обе бомбы получили название из-за внешнего вида: бомба с имплозивной схемой подрыва делящегося заряда была более округлой, а с баллистической (пушечной) схемой подрыва – более вытянутой. При этом названия должны были еще и запутать врага. Изначально планировалось, что в первом прототипе бомбы, в которой использовался баллистический принцип подрыва, в качестве делящегося вещества будет использоваться плутоний, но итальянский ученый Эмилио Сегре (1905–1989) обнаружил, что спонтанное деление этого элемента приведет к преждевременному затуханию цепной реакции и взрыва не произойдет. Это неудавшееся «Устройство» назвали «Худыш». Так вот, если бы шпионы подслушали разговоры или перехватили сообщения об этой бомбе, они могли бы подумать, что речь идет о «толстяке» Черчилле и «худом» Рузвельте. По иронии судьбы, у этих прозвищ было и второе дно: они намекали также на резко различающиеся по комплекции фигуры Гровса и Оппенгеймера.
При выборе целей предпочтение изначально отдавалось складам боеприпасов, военным заводам и верфям. Однако в целях «достижения максимального психологического воздействия на как можно большее число жителей» предлагалось выбрать «военный завод, где занято много людей и рядом с которым находятся жилые дома рабочих», и, таким образом, пожертвовать жизнями гражданских лиц. После того как было решено исключить из списка культурную столицу Японской империи Киото, чтобы сохранить ее исторические ценности (к большому сожалению Гровса, который считал этот вариант идеальным), а также те города, которые уже испытали на себе «классические», но ужасающе смертоносные бомбардировки (Токио, Осака и Кобе), 24 июля отобрали четыре цели: Хиросима, Кокура, Ниигата и Нагасаки.
Сцилард и ряд его коллег пытались воспрепятствовать военному применению ядерных бомб и ограничиться демонстрацией без жертв. Однако их усилия натолкнулись на непреклонность большинства военных чинов, а также нескольких ученых, включая Оппенгеймера. Последний даже сумел переубедить тех исследователей из Лос-Аламоса, которые открыто выступали против решения о бомбардировке.
Бомба «Малыш», которая была сброшена на Хиросиму 6 августа 1945 года
Фото © National Archives – Все права защищены.
Аргументы в пользу военного применения «этой бомбы» не были лишены оснований. После внезапного нападения японской авиации на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года, которое уничтожило часть американского флота и привело к вступлению США в войну, Япония стала врагом, столь же ненавистным, как и немцы, если не более. По мере того как отступала нацистская угроза, которая, впрочем, никогда напрямую не угрожала территории США, злоба и желание мести сосредоточивались на противоположной стороне Тихого океана, где предстояло развернуться последнему кровавому акту Второй мировой войны.
В свете тех потерь, которые обе стороны уже понесли, и тех, еще более страшных, которыми грозило обернуться вторжение американских войск в Японию, атомные бомбардировки обещали быстрое окончание конфликта. Беспрецедентная разрушительная мощь нового оружия должна была заставить понять тех участников противостояния с японской стороны, которые были готовы идти до конца и сражаться до последнего человека, что шансов на победу у них нет; это должно было сломить их непреклонную волю. Сначала речь шла о чисто военных целях – именно таково было первоначальное желание президента Трумэна. Но психологическое воздействие, к которому стремились американцы, помноженное на желание провести устрашающую демонстрацию, требовало своей доли невинных жертв. Отсутствие конкретного ультиматума или некоего предупреждения, которое позволило бы эвакуировать гражданское население, оправдывал следующий аргумент: предостережение такого рода могло бы дать противнику возможность организовать противовоздушную оборону и, возможно, даже использовать американских военнопленных в качестве живого щита. Внезапность удара, таким образом, была представлена как условие успеха.
Чтобы объяснить, почему он поддерживает военное применение атомного оружие против Японии и отказывается от мирного решения (ограничиться простой демонстрацией), Оппенгеймер, разумеется, использовал аргумент «наименьшего зла». По этой логике гибель мирных японских жителей была той ценой, которую следовало заплатить за быстрое и, как ни парадоксально, менее кровопролитное разрешение конфликта. Как согласовать эти обескураживающие, противоречащие друг другу тезисы? Здесь необходимо принять во внимание еще один определяющий фактор. С того самого момента, когда он начал сотрудничество с военными, и практически до конца Манхэттенского проекта Оппенгеймер знал, что окончательное решение об использовании в военных целях разработанного в рамках проекта оружия останется за президентом, которым он восхищался и которому доверял, – Франклином Делано Рузвельтом. Да, Рузвельт уступил Черчиллю после обращения Нильса Бора с предложением открытого диалога с Советским Союзом по ядерной энергетике. Но Оппенгеймер верил: в нужный момент президент сможет сделать правильный выбор в пользу мира и соглашения с русскими, чтобы предотвратить эскалацию гонки вооружений.
Увы, Рузвельт скончался от инсульта 12 апреля 1945 года – за две недели до того, как Гитлер 30 апреля покончил с собой в берлинском бункере, когда осознал, что война проиграна, и меньше чем за месяц до безоговорочной капитуляции Германии 8 мая, которая последовала за самоубийством фюрера. Оппи был глубоко потрясен смертью Рузвельта и произнес пламенную речь в его честь перед всеми сотрудниками, которых собрал в Лос-Аламосе по этому поводу.
Оппенгеймеру оставалось только надеяться, что новый хозяин Белого дома, Гарри Трумэн (1884–1972), который в качестве вице-президента взял на себя временное исполнение обязанностей главы государства, оправдает ожидания, которые физик возлагал на его предшественника. «Рузвельт был великим архитектором. Возможно, Трумэн окажется хорошим плотником», – надеялся ученый. Разочарование оказалось жестоким.
Нужно признать, что бремя, которое обрушилось на плечи нового президента[48], было крайне тяжелым. Ему предстояло завершить войну, которая унесла жизни многих американцев, и договариваться в опасной ситуации с Советским Союзом, который уже претендовал на львиную долю в том грядущем разделе мира, что готовили победители. Начавшаяся 17 июля 1945 года (на следующий день после испытания в Аламогордо) Потсдамская конференция собрала три великие союзные державы и должна была определить исход войны на Тихом океане, подобно тому как Ялтинская конференция решила судьбу Европы. 24 июля, расхрабрившись после новости об успехе «Тринити», Трумэн сообщает Сталину в тщательно подобранных и достаточно расплывчатых выражениях, что его страна располагает оружием невиданной силы. Диктатор встречает новость невозмутимо, он излучает спокойствие, благодарит Трумэна за информацию и желает ему «успешно применить это оружие против Японии»[49]. Это спокойствие хозяина Кремля, которое, судя по всему, лишило Трумэна дара речи, впоследствии получило исчерпывающее объяснение: американский президент не сообщил ему ничего нового. Обо всем этом Сталин был уже проинформирован своими секретными службами, которые, в свою очередь, получили информацию от Клауса Фукса, Дэвида Грингласса и Теда Холла.
Через два дня после этого разговора, 26 июля 1945 года, Соединенные Штаты передали японской стороне Потсдамскую декларацию, требовавшую немедленной и безоговорочной капитуляции, единственной альтернативой которой являлось «быстрое и полное уничтожение». Эта угроза, столь же неопределенная, сколь и ужасная, стала единственным предупреждением, полученным Страной восходящего солнца перед катастрофой, которая ее ожидала. При этом американские официальные лица не упустили возможности сопоставить ситуацию с той, в которой сами оказались три с половиной года назад, когда японское нападение на Перл-Харбор застигло их врасплох.
Однажды утром, вскоре после испытания «Тринити», Роберт Уилсон (из всех физиков Лос-Аламоса, несомненно, наиболее чуткий и проницательный в отношении тех ужасных последствий, которыми был чреват их успех) услышал, как Оппенгеймер пробормотал, зажав трубку в зубах: «Эти бедные человечки, эти бедные человечки…» Он, разумеется, имел в виду жителей японских городов, которые были выбраны в качестве целей. Но это не помешало ему 23 июля 1945 года в состоянии крайнего нервного возбуждения инструктировать офицеров, курирующих бомбардировки, таким образом, чтобы нанести этим «бедным человечкам» максимальный ущерб. Нанести удар надо в ясную погоду, ориентируясь не по радару, а визуально, не ночью и даже не при достаточном лунном свете, причем так, чтобы бомба не взорвалась на слишком большой высоте… В этот ключевой момент своей жизни и истории Оппи предстает более, чем когда-либо, как человек, раздираемый внутренним конфликтом.
6 августа 1945 года с американской базы «Тиниан» в Тихом океане взлетел бомбардировщик B-29. В связи с предстоящей миссией он был переименован в «Энола Гэй» (имя матери пилота Пола Тиббетса), на его борту была урановая бомба «Малыш» с баллистической схемой подрыва. В 8:14 он сбросил бомбу на цель – город Хиросиму. Для оптимизации эффективности (наземный взрыв причинил бы меньше ущерба) взрыв произошел на высоте 580 метров. В тот же миг погибли сто тридцать тысяч человек: их испепелила температура в миллионы градусов или смела ударная волна от взрыва, эквивалентного 12 500 тоннам тротила.
По возвращении из Японии, где им было поручено провести первую научно-разведывательную миссию по итогам бомбардировок, Роберт Сербер и Филип Моррисон описывали коллегам по Лос-Аламосу ужасающие картины. На месте города, где жили триста пятьдесят тысяч человек, не осталось почти ничего. На площади в 13 квадратных километров, что составляло более половины города, всё превратилось в пепел. Хиросима была буквально стерта с лица земли. Среди руин бродили немногие выжившие, изувеченные и потерянные, клочья разорванной плоти свисали с их рук и лиц. Но самые жуткие сцены открылись ученым в больницах, где скопились жертвы радиации, которым было суждено еще долгие годы увеличивать страшный счет погибших от этого взрыва: он перешагнет в итоге рубеж в сто пятьдесят тысяч человек.
Генерал Гровс сообщил Оппенгеймеру новость по телефону (по его настоянию информация о бомбардировках не разглашалась до официального заявления президента Трумэна) и поздравил научного руководителя и всю команду. Но когда он добавил, что одно «из самых мудрых решений», которые он принимал когда-либо, было принято «в день, когда был выбран директор Лос-Аламоса», Оппенгеймер ответил: «Что ж, у меня есть сомнения по этому поводу, генерал Гровс».
Грибовидное облако после взрыва атомной бомбы над Хиросимой
Фото US Force Army/ Coll. Archives Larousse
В Лос-Аламосе известие об «успехе» бомбардировки сначала встретили проявлениями ликования, пусть и не столь бурного, как после испытания «Тринити». Оппенгеймер объявил новость, вскинув руки над головой, словно боксер, празднующий победу. «Еще слишком рано говорить о конкретных последствиях применения бомбы, но я уверен, что японцам не понравилось», – провозгласил он. И добавил, вызвав бурю аплодисментов: одно жаль – не смогли использовать «Малыша» против немцев. За этой бравадой, как показали последующие дни, скрывалось буквально пожирающее Оппенгеймера чувство вины.
«Толстяк» – бомба, которая разрушила Нагасаки 9 августа 1945 года
Фото © National Archives, Washington – Все права защищены.
Через три дня после почти полного разрушения Хиросимы на борт другого B-29 была загружена вторая бомба – «Толстяк». Как и «Тринити», прошедшая испытание в Аламогордо, она имела имплозивную систему детонации, а делящимся веществом был плутоний. Первоначально в качестве цели запланировали город Кокура из-за расположенных в нем военных заводов и складов. Однако он был скрыт плотным слоем облаков и дыма (его принесло после «обычных» бомбардировок, которые провели в окрестностях Кокуры незадолго до этого), поэтому пилот перенаправил самолет на прибрежный город Нагасаки, где располагались крупные верфи японского флота.
Несмотря на сильную облачность, пилот сбросил «Толстяка» на Нагасаки, воспользовавшись просветом в облаках. Хотя бомба и была мощнее, от взрыва погибло меньше людей, чем в Хиросиме, поскольку сам город находился в глубокой долине, склоны которой ослабили силу первоначальной ударной волны. Тем не менее она оказалась достаточно смертоносной: погибло свыше семидесяти тысяч человек, что смутило многих американцев и вызвало у них отторжение.
Было очевидно, что и в Лос-Аламосе время ликований прошло. Оппенгеймер обошелся без каких-либо проявлений триумфа вроде тех, что демонстрировал после успешного испытания «Тринити» и даже после бомбардировки Хиросимы. Согласно отчету агента ФБР, которому было поручено наблюдение за директором лаборатории, он пребывал в состоянии «нервного истощения». Не только потому, что был на грани срыва после нескольких тяжелых лет. Дело прежде всего было в том, что он получил информацию об ужасной реальности – о тех страданиях, которые переносили жертвы «Малыша», а затем и «Толстяка», в частности из-за радиации.
О том, к каким ужасающим последствиям может приводить воздействие слишком высоких доз ионизирующего излучения, становилось известно всё больше и больше. Эта опасность постоянно присутствовала на протяжении всех многочисленных этапов Манхэттенского проекта, несмотря на меры безопасности, принятые для защиты персонала. Физики проводили эксперименты, во время которых иногда приближались к критическому порогу цепной реакции. Как говорил Ричард Фейнман, это было все равно что «щекотать хвост спящего дракона».
Избежать несчастных случаев не удалось, причем два из них были смертельными. По жестокой иронии судьбы они унесли жизни двух человек, работавших над подготовкой испытания «Тринити», и произошли после того, как две бомбы были сброшены на Японию. Первым погиб американский физик армянского происхождения Арутюн (Гарри) Даглян (1921–1945): он стал жертвой аварии, которая случилась 21 августа 1945 года. При сборке отражателя нейтронов из блоков карбида вольфрама вокруг сферического куска плутония (ядра)[50] этот физик случайно уронил один из блоков на плутониевое ядро, состояние которого приближалось к критическому. Число нейтронов, поступающих из отражателя в делящееся вещество, подскочило, что поставило сборку на грань запуска цепной реакции. Плутониевое ядро перешло в надкритическое состояние, испуская яркий свет и интенсивное излучение. Даглян бросился к сборке, чтобы демонтировать ее и остановить цепную реакцию. Ему это удалось, но рука была жестоко обожжена, и он получил смертельную дозу ионизирующего излучения. Молодой человек (ему было всего 24 года) умер три недели спустя в результате острого радиационного синдрома, который тогда называли «лучевой болезнью», или «лучевой лихорадкой», – из-за отказа одного за другим облученных органов (пищеварительной, дыхательной, нервной, иммунной и иных систем организма). В следующем году авария того же типа при выведении плутониевой сферы на границу критического состояния стоила жизни канадцу Луи Слотину (1910–1946). 21 мая 1946 года он был облучен такой же плутониевой сферой весом 6,2 килограмма и диаметром 8,9 сантиметра, которая убила Дагляна и получила название «Демоническое ядро» (или «заряд-демон)». Слотин скончался через девять дней.
Еще больше поражали эксперименты по изучению воздействия радиоактивных веществ на людей. В августе 1944 года в Лос-Аламосе химик Дональд Мастик (1920–2007) случайно проглотил ничтожное количество хлорида плутония, растворенного в кислоте. Это произошло после взрыва, который разбрызгал эту жидкость, и она попала исследователю на лицо и в рот. Главный врач «Проекта Y» Луи Хемпельманн (1914–1993), который наблюдал за состоянием здоровья Мастика и лечил его, назначая, в частности, промывания желудка, именно тогда задумал программу исследований по изучению воздействия этого высокотоксичного элемента на человеческий организм. Оппенгеймер эту инициативу одобрил, и с апреля 1945 года плутоний намеренно вводили восемнадцати подопытным пациентам в больницах, расположенных на различных объектах Манхэттенского проекта. Пусть в то время последствия воздействия плутония на людей еще были плохо изучены, пусть некоторые из зараженных прожили еще немало лет (сам Мастик скончался в возрасте 87 лет), факт остается фактом: многие вскоре после этих заражений скончались, так никогда и не узнав, что их погубило. Безответственность и бесчеловечность таких экспериментов откровенно шокирует.
Итак, Оппенгеймер с каждым днем всё больше убеждался, что атомная бомба – ужасающее оружие. И не только из-за своей разрушительной мощи в момент применения, но также из-за долгосрочных последствий, которые приводят к продолжительным мучениям всех, кто после взрыва попадает в его радиационный шлейф. Сброс бомбы на Нагасаки стал для ученого, несомненно, избыточным ужасом – кошмаром, без которого можно было и обойтись.
Оппи вышел из тени буквально на следующий день после бомбардировки Хиросимы: руководитель сверхсекретного проекта превратился в национального героя и мировую знаменитость.
Из всех друзей, которые только по нынешним фото и заметкам в газетах поняли, почему он так внезапно пропал и перестал с ними общаться в 1943 году, самое пронзительное письмо отправил ему Хокон Шевалье. Оно датировано 7 августа 1945 года, это следующий день после бомбардировки Хиросимы, еще до второй бомбы, сброшенной на Нагасаки. «Вероятно, сегодня ты самый знаменитый человек в мире», – не скрывал восхищения Шевалье, который и не догадывался, что Роберт – сам того не желая – сдал его как посредника в серьезной попытке шпионажа. Хоук (так называли Хокона Шевалье близкие), хорошо знавший своего «дорогого Опье» (Шевалье всегда использовал оригинальный нидерландский вариант написания и произношения), добавил фразу, которая должна была усилить мучения физика и возродить в нем чувство вины. Вот она: «Теперь я понимаю твое мрачное настроение во время наших последних встреч. То дело, которое ты возглавил, накладывает такое бремя ответственности, которое мало кто в Истории ощущал на своих плечах. Я знаю, что с твоей любовью к людям ты крайне ответственно внес свой вклад и вклад очень важный в тот дьявольский план, который помог повергнуть врага».
26 ноября 1945 года. Атомный вопрос на первой полосе еженедельника Newsmap, который выпускался армией США во время Второй мировой войны
Фото © National Archives, Washington – Все права защищены.
Директор «Проекта Y» пользовался особой популярностью среди солдат, дислоцированных на Тихоокеанском театре военных действий. И это понятно: атомные бомбардировки и капитуляция Японии избавили их от десантной операции, обещавшей быть более кровопролитной, чем высадка в Нормандии с целью освобождения Европы. Среди этих солдат был и Росси Ломаниц, его бывший студент, отстраненный от научной работы и мобилизованный из-за своей политической деятельности. «Эй, Оппи, да ты едва ли не самый любимый человек в наших краях», – написал своему бывшему профессору Ломаниц, узнав о капитуляции Японии.
Газеты тоже славили физиков, эти «мозги», которые создали в тайном городе-лаборатории апокалиптическое оружие Судного дня, – в них видели героев, почти сверхлюдей. Журнал Scientific Monthly[51] напыщенно и с большой помпой протрубил в своем сентябрьском номере: «Прометеи нашего времени снова ворвались на Олимп и принесли оттуда Человеку сами молнии Зевса». Вот только первый и самый знаменитый из этих новых сверхлюдей хорошо усвоил классическую мифологию и прекрасно знал, какое наказание постигло Прометея за подобное воровство: титан, похитивший божественный огонь, был по приговору Зевса прикован к скале на Кавказе, куда каждый день прилетал орел терзать его печень… Даже если допустить, что отсылка к древнегреческому мифу для Оппенгеймера была не столь очевидна, стоит вспомнить другое: «Современный Прометей» – это подзаголовок знаменитого романа Мэри Шелли, который был экранизирован в 1931 году и символизировал опасности науки, сбросившей с себя оковы морали. А назывался этот роман «Франкенштейн».
Оппенгеймер буквально излучал авторитет, и, хотя к нему примешивался горький привкус вины, Роберту было на что опереться для достижения той цели, в которой он видел истинный смысл созданной под его руководством бомбы. Смысл был в том, чтобы сделать невозможной саму идею войны. Теперь настало время для этого.
Если на той стадии, когда обсуждались бомбардировки Японии, он не раз менял курс, прежде чем поддержать жесткую позицию военных, желавших нанести удар безжалостно и без разбора, то отныне, после войны, все его действия и слова следовали определенной линии.
Оппенгеймер использовал свой статус героя нации и то влияние, которое отныне имел в высших эшелонах власти, для продвижения идеи международного контроля над ядерной энергией, а также полного запрета атомного оружия.
К сожалению, он столкнулся с доктриной, которая определяла логику армии и правительства. Суть ее была в том, чтобы извлечь максимум выгоды из монополии на ядерное оружие, которым располагали Соединенные Штаты, с еще большим рвением продолжать Манхэттенский проект и создавать новые бомбы. Противодействие этой доктрине и попытки двигаться против течения привели, прежде всего, к тому, что ученый нажил могущественных и решительных врагов. В глазах политиков он был человеком, которого следует устранить: его свежая и очевидная для всех популярность, его положение и вес в правительственных комитетах, а также его прошлое левого активиста делали его фигурой неудобной, даже опасной.
Так смотрели на него многие, начиная с внушавшего трепет могущественного директора ФБР Дж. Эдгара Гувера. Как и Борис Паш во время войны, Гувер, казалось, был полон решимости «добить» Оппенгеймера и не стеснялся вносить в его досье даже скандальные слухи.
Оппенгеймер еще до назначения на должность научного руководителя Манхэттенского проекта привлек к себе внимание ФБР, но его «дело» было тут же передано в контрразведку армии. Вскоре после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки его старые друзья и знакомые в коммунистических кругах стали задаваться вопросом о роли, которую Роберт может сыграть в отношениях с СССР, которые становились все более напряженными. Можно ли все еще считать этого физика «своим человеком» (да и можно ли было считать его таковым когда-либо)? Разговоры такого рода, разумеется, записывались с помощью шпионских микрофонов, которыми Гувер напичкал дома всех этих левых активистов. Он тут же установил за физиком пристальное наблюдение: все его перемещения отслеживались, дом поставили на прослушку. Однако напрасно шеф ФБР надеялся таким образом застать Оппенгеймера за передачей конфиденциальной информации Советскому Союзу. Контакты практически со всеми своими знакомыми, близкими к компартии, Роберт оборвал, причем сделал это не из хитрости и не по расчету, как подозревали его враги. Просто эта часть его жизни осталась где-то далеко позади, и у него едва ли оставались иллюзии по поводу того, что сталинский режим может способствовать миру во всем мире.
Другое дело, что и в его решимости любой ценой избежать эскалации гонки ядерных вооружений, использовать этот ужасающий потенциал не для разрушения, а с противоположной целью, чтобы положить конец войнам в принципе, – в этой решимости многие тоже видели доказательство, что он стал подрывным элементом. Таких вскоре начнут называть «антиамериканцами».
А вскоре он упустил шанс заручиться поддержкой нового президента. Оппенгеймер добивался встречи с Трумэном, но обмен мнениями между ними, в который это вылилось 25 октября 1945 года, оказался столь же пустым, сколь и пагубным. Тут важен контекст: в это время шли напряженные обсуждения по законопроектам о контроле над ядерным оружием между политиками, военными и учеными. Трумэн заметил, что считает первостепенным сначала принять закон на национальном уровне. Оппенгеймер вежливо, но твердо возразил: более актуально, на его взгляд, принять международное соглашение. Явно ощутив раздражение Трумэна, Оппи какое-то время нервно потирал руки, а потом, после долгой и неловкой паузы, сказал: «Господин президент, у меня такое чувство, будто руки в крови». Никаких симпатий к Оппенгеймеру это признание не вызвало – наоборот, оно только распалило гнев собеседника, который позже будет гордиться своим ледяным ответом: «Не волнуйтесь, это смывается!» Оппи также смог оценить, насколько президент заблуждался относительно научных возможностей СССР. Когда Трумэн спросил его, через сколько времени будет бомба у русских, Роберт признался, что не знает ответа на этот вопрос. На это президент резко ответил: «Тогда я вам скажу: никогда!» Он быстро свернул разговор и распрощался с физиком со словами, которые, вероятно, должны были обнадежить его: «Не волнуйтесь, мы найдем решение, и вы нам в этом поможете!» Но как только физик вышел из Овального кабинета, президент, не скрывая своей ярости, бросил заместителю госсекретаря Дину Ачесону: «Я больше никогда не хочу видеть его в этом кабинете!»
Это была, по сути, единственная предоставившаяся Оппенгеймеру возможность поговорить с Трумэном с глазу на глаз. После этого разговора президент систематически не доверял всему, что исходило от ученого. Отказ физика от участия в ядерных испытаниях, которые проводились на атолле Бикини 1 и 26 июля 1946 года, только усугубил ситуацию. Хотя Оппенгеймер ушел по собственному желанию с поста директора Лос-Аламосской национальной лаборатории в октябре 1945 года, его пригласили присутствовать на этом морском «ремейке» испытания «Тринити», от него также ждали участия в научном анализе результатов. Эти новые взрывы, запланированные на Маршалловых островах (владение США в Микронезии, посреди Тихого океана), должны были продемонстрировать, какой урон может нанести атомная бомба военному флоту: для этого случая его составили из кораблей, предназначенных для утилизации или захваченных у противника. Оппи отклонил приглашение и мотивировал свой выбор в письме к Трумэну от 3 мая, в котором резко осудил новые испытания как бесполезные.
По его мнению, было нечто куда более значимое, что он и пытался изо всех сил донести как до руководства, так и до общественного мнения своей страны. Всё это высокомерие военных и политиков, которые, подобно самому Трумэну, думали, что Америка будет еще долго сохранять монополию на атомную бомбу, в его глазах выглядело нелепо. Оппенгеймер прекрасно понимал, что скоро в безопасности не будет никто, именно это его пугало и заставляло любой ценой добиваться принятия идеи наднационального контроля над атомной промышленностью.
Вскоре после окончания войны на слушаниях в сенате Оппенгеймеру был задан вопрос, насколько велик риск того, что атомная бомба попадет в руки злоумышленников и будет использована в террористических целях. Он ответил с леденящей душу откровенностью: «Это возможно, и такой город, как Нью-Йорк, мог бы быть уничтожен». Последовал еще один вопрос: что ему понадобится для того, чтобы обнаружить бомбу, если злоумышленники ее выкрадут? «Отвертка», – ответил Оппи с присущей ему едкой иронией. Подразумевалось, что единственно возможный способ поиска – это вскрывать и обыскивать все подозрительные чемоданы. Атомная бомба того времени в чемодан еще, конечно, не помещалась, но если вспомнить, что, по самым первым расчетам, критическая масса делящегося вещества, необходимая для запуска цепной реакции, составляла чуть ли не тысячи тонн, то логично предположить, что размеры бомбы будут уменьшаться и далее – и это, в конце концов, сделает возможным транспортировку вручную. Скажем, бомба «Толстяк» в полной сборке весила 4 тонны, при этом само плутониевое ядро, в котором запускалась реакция деления, – лишь 6,4 килограмма; что же касается системы подрыва, которая эту реакцию запускает, то ее тоже можно упростить и сделать более легкой. Кроме того, нельзя исключать, что террористы будут перевозить компоненты бомбы по отдельности и соберут ее непосредственно на месте совершения теракта.
Если угрозы со стороны отдельных лиц недостаточно, чтобы представить себе этот новый мир ужаса, то перспективы в случае войны вас никак не утешат: элементарная логика подсказывала, что Советский Союз атомным оружием в конечном счете тоже обзаведется. Мало того, обозначилась еще более страшная угроза, тень которой нависла над послевоенным миром: на подходе была бомба в тысячу раз мощнее сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, – речь о термоядерной, или водородной, бомбе. Возможность ее создания рассматривалась еще на подготовительном этапе Манхэттенского проекта, но с тех самых пор один человек постоянно обдумывал эту тему и уделял ей внимание в своих исследованиях. Это был Эдвард Теллер. Даже когда он работал в Лос-Аламосе и «супербомба» на повестке дня еще не стояла, он никогда не упускал случая напомнить о ней. Когда все его коллеги сосредоточились на проблеме имплозии, Теллер поссорился с Хансом Бете, отказавшись следовать его указаниям, и предпочел дать волю тому, что превратилось для него в настоящую одержимость. Венгр также, вероятно, затаил обиду на Бете за то, что тот был назначен в Лос-Аламосе руководителем подразделения, которое занималось вопросами теории, – Теллер был уверен, что имеет все права на это место… Вместо того чтобы осадить его или даже уволить, Оппи, будучи дипломатом, позволил ему продолжать исследования по «супербомбе» в качестве «вольного художника» и даже согласился выделять еженедельно несколько часов своего драгоценного времени на обсуждение проекта, который тогда представлялся ему спекуляцией чистой воды.
Впрочем, после успешного завершения «Проекта Y» и бомбардировок Японии взгляды Оппенгеймера и Теллера на термоядерную бомбу стали расходиться все больше. С технической точки зрения водородная бомба (H-бомба) представляла собой следующий шаг в исследованиях ядерных вооружений, и ее создание было делом времени. Другой вопрос – практические и этические последствия существования такого оружия. После того как мир увидел разрушения, вызванные атомной бомбой (А-бомбой), готов ли он был переварить еще более пугающую угрозу?
Оппенгеймер прекрасно сознавал, что, перезапуская программу интенсивных исследований, направленных на сей раз на создание термоядерной бомбы, Соединенные Штаты рискуют как следуют распахнуть ящик Пандоры и выпустить из него все возможные катастрофы. Учитывая ожидаемую разрушительную мощь такого оружия, которая, казалось, не имела границ, поскольку возрастала с количеством используемого водорода (дейтерия или трития), оно не могло представлять ни малейшего тактического интереса. Дело в том, что все военные и стратегические цели, которые только можно было вообразить, были слишком ничтожны для разрушения того масштаба, который закладывался в H-бомбу. Речь шла, таким образом, об «оружии геноцида»: как считали Оппенгеймер и те, кто разделял его взгляды, уже сам факт обладания этим оружием мог затянуть в адскую воронку весь мир целиком. Не работал даже тот аргумент, который подарил ему Бор и который он использовал в качестве довода в пользу А-бомбы (Оппи надеялся, что она может положить конец всем войнам благодаря ужасу, который вызывала); в случае с термоядерной бомбой этот аргумент был несостоятелен и оборачивался против ее создателя. «Супербомба», которую во что бы то ни стало стремился создать Теллер, предвещала не конец войн – она предвещала конец Земли или, по крайней мере, конец человечества.
В январе 1947 года Оппенгеймер был избран главой Генерального консультативного комитета при недавно созданной Комиссии по атомной энергии[52]. Трумэн, вопреки своему презрению к Оппенгеймеру, которого он называл «плаксивым ученым» и отказывался принимать после их первой (и единственной) встречи, так и не нашел благопристойного способа отстранить его от этого органа, призванного определять американскую политику в ядерной сфере. Для широкой публики Оппи уже был отцом ядерной бомбы. В том же 1947 году он впервые появился на экране в фильме Нормана Таурога «Начало или конец?». Кинолента снята в жанре докудрамы (жанр игрового кино, где исторические события восстанавливаются силами драматических актеров в том виде, в котором они, предположительно, имели место в действительности), причем ей предшествует пролог, где картину представляют как запись, помещенную в капсулу времени и подлежащую вскрытию через пять столетий. Всё это достаточно достоверно отражает дух той эпохи, когда чувство превосходства победителей в только что закончившейся войне сочеталось с неуверенностью в будущем, над которым нависла угроза атомной войны.
Между тем проблеск надежды, который есть в фильме, для самого Оппенгеймера тускнеет все больше. 1947-й стал для него годом, который ознаменовал конец иллюзий и принятие неизбежного. Администрация Трумэна и военные саботировали его попытки добиться заключения международного соглашения о контроле над ядерной энергией. Став бессильным свидетелем провала диалога с СССР, он утратил последние иллюзии относительно готовности этого режима к открытости. Лидерам США и так было непросто смириться с частичным отказом от суверенитета (а создание наднационального органа по контролю над ядерной энергией подразумевало именно это), однако уступка такого рода была тем более немыслима в отношении такого закрытого режима, как Советский Союз. Осознав, что конфронтация с Москвой неизбежна и что в СССР никогда не согласятся подчинить атомную мощь международной регламентации, Оппенгеймер понял, что предпринять какие-то действия возможно только в рамках официальных американских структур. Однако, несмотря на всю свою репутацию и тот авторитет, которым он пользовался после окончания войны, в этих кругах у него было всё меньше поддержки: изоляция начинала сказываться.
Оппенгеймеру – как, вероятно, и многим ученым, которых во время войны полностью затянуло в гонку за бомбой или в иные исследования военного характера, – непросто далось возвращение к «обычной» деятельности. Покинув пост руководителя Лос-Аламосской национальной лаборатории в октябре 1945 года, он ненадолго вернулся к преподаванию в Калифорнийском технологическом институте и в Беркли, но без прежнего энтузиазма.
В 1946 году, видя, как терпят неудачу все попытки достичь международного соглашения по ядерному вопросу, он прошел через период глубокой депрессии. «Мне кажется, что физика и преподавание физики, которые составляли суть моей жизнь, теперь утратили всякий смысл», – с досадой признался он Дэвиду Лилиенталю, одному из комиссаров КАЭ, который к тому времени стал не только его другом, но и одним из самых ценных союзников в переговорах по американской и международной атомной политике. В более ироничном ключе он высказался на ту же тему в разговоре с Вольфгангом Паули: трудно, заметил Оппи, вернуться к фундаментальным исследованиям после четырехлетнего перерыва, во время которого все «идеи, которые приходили в голову, оказывались под грифом „совершенно секретно“».
Тем не менее Оппенгеймер был востребован как никогда: за него боролись и другие крупные научные центры страны, наперебой обещая самые привлекательные условия. В итоге он принял неожиданное предложение от учреждения, которое занимало особое место в мире науки. В конце 1946 года, накануне того, как он должен был занять место в Консультативном комитете КАЭ, на него вышел один из комиссаров этой организации, назначенный Трумэном, – бизнесмен и политик, адмирал в отставке Льюис Штраусс (1896–1974). Помимо своих новых обязанностей в этом органе по контролю за ядерной энергией, созданном президентом, Штраусс также входил в совет директоров Института перспективных исследований (IAS) в Принстоне, штат Нью-Джерси. Это частное учреждение, основанное в 1930 году, было уникально в своем роде, поскольку, в отличие от высших школ и университетов, приглашало на работу ученых, не требуя от них преподавания, чтения лекций или регулярных публикаций своих работ. Они получали возможность посвятить себя полностью научным исследованиям и не должны были отчитываться ни перед кем. IAS был в то время известен прежде всего тем, что предоставил самому знаменитому ученому мира, Альберту Эйнштейну, убежище с момента его эмиграции в США в 1933 году. Создатель теории относительности наслаждался здесь тем спокойствием, о котором мечтал всегда, вдали от научного соперничества и мировых потрясений.
Когда Роберт посетил этот институт в 1935 году, он высказался о нем крайне резко: назвал «дурдомом», где «„солипсистские“[53] светила сияют порознь и в безнадежной изоляции».
Он даже самого Эйнштейна обозвал «совершенно чокнутым»!
Однако должность директора, которую ему предложили, имела множество преимуществ. Прежде всего, Оппенгеймер лелеял надежду вновь осуществить, пусть и в несколько измененном виде, тот проект, который запустил в Беркли, – основать американскую школу теоретической физики. Хотя этот институт и не предоставлял курсов обучения, у него была бы возможность привлекать перспективных молодых ученых и предоставлять им свободу в проведении тех исследований, которые им интересны. При этом Оппи все же настоял на возможности взять под свое крыло несколько докторантов из Принстонского университета (который хоть и находился в том же городе, но не имел формальных связей с IAS), а также попросил о привилегии быть назначенным на две должности сразу – не только директора Института перспективных исследований, но и заведующего кафедрой теоретической физики.
Однако его проект не предполагал превращения института в лабораторию, где будут заниматься одной только физикой или естественными науками: междисциплинарная направленность учреждения не могла не привлекать этого человека, которого всегда отличали разносторонние интересы. При подобной направленности научного центра его знания в таких областях, как история, литература и психология, вполне могли быть востребованы.
Еще один немаловажный аргумент в пользу этой должности заключался в том, что она позволяла Оппенгеймеру продолжать работу в Комиссии по атомной энергии, находясь в непосредственной близости от Вашингтона: отпадала необходимость в бесконечных трансконтинентальных переездах (между Калифорнией и Восточным побережьем), которые после окончания войны его просто измучили. Да и свободного времени эта работа оставляла ему больше, чем преподавание. Не говоря уже о том, что он получал в свое распоряжение престижное служебное жилье – настоящее поместье, окруженное садами, где Китти могла предаваться своей страсти к ботанике, а Роберт мог позволить себе даже содержать несколько лошадей.
После долгих месяцев колебаний он согласился взять под свое управление этот оазис спокойствия для научной элиты и стал третьим директором IAS. Но и в Принстоне в первые годы не всё было безмятежно. Резкость, высокомерие и раздражительность Оппенгеймера то и дело приводили к конфликтам, особенно с местными математиками – умами выдающимися, но порой столь же своенравными, как и некоторые светила из Лос-Аламоса. Особенно это проявлялось в общении с такими же властными личностями, как и он сам, – например, с французом Андре Вейлем (1906–1998), братом философа Симоны Вейль. Это был гениальный математик с крайне сложным характером. В США он перебрался после темной истории с дезертирством во время Второй мировой войны во Франции, его также подозревали в шпионаже в Финляндии во время Зимней войны с СССР. Вейль считал Оппенгеймера «человеком абсолютно разочарованным», который «хотел стать Нильсом Бором или Альбертом Эйнштейном, но знал, что ему это не по силам», а потому «находил развлечение в том, чтобы натравливать людей друг на друга». Кое-что эти две личности, впрочем, объединяло (оба, в частности, увлекались санскритом и индуизмом), но они были слишком похожи, чтобы поладить.
Лучше складывались отношения с Джоном фон Нейманом, его экс-консультантом из Лос-Аламоса, который был профессором математики в IAS (Вейль сменил его после кончины фон Неймана в 1957 году). Джон работал над созданием одного из первых в истории компьютеров и запустил его в Институте перспективных технологий в июне 1952 года.
Альберт Эйнштейн и Роберт Оппенгеймер в 1947 году
Фото Coll. Archives Larbor
Что же касается еще одного эксцентричного гения – австрийского логика и математика Курта Гёделя, который своими теоремами буквально перевернул дисциплину (они имели настолько глубокие последствия для математики, что потрясали ее основы), то он жил в Принстоне как отшельник и общался только со своим коллегой по IAS и другом Альбертом Эйнштейном. Последний, в свою очередь, оставался, разумеется, центральной фигурой в Принстоне. В личном плане Эйнштейн поддерживал довольно теплые отношения с Оппенгеймером, но их взгляды на физику оставались непримиримыми. Новый директор института давно примкнул к сторонникам квантовой физики в том виде, как ее сформулировал Нильс Бор, а Эйнштейн этого так и не принял. (Что, по всей видимости, и объясняет, почему молодой Оппи назвал его «чокнутым» в письме своему брату в 1935 году).
Хотя штатные сотрудники института уже составляли впечатляющий «интеллектуальный костяк», активная кадровая политика Оппенгеймера привлекла в IAS молодых талантливых физиков, таких как нидерландец Абрахам Пайс (1918–2000) и британец Фримен Дайсон (1923–2020). На временной основе приглашались и признанные авторитеты, например Дирак и Бор. При этом интересы Оппенгеймера не ограничивались миром науки. Он также настаивал на приглашении в институт на временной или постоянной основе весьма неординарных личностей, в частности американского поэта Томаса Стернза Элиота, одного из юношеских кумиров Оппи (его пребывание в Принстоне, впрочем, обернулось разочарованием для обеих сторон), и немецкого историка-медиевиста Эрнста Канторовича (1895–1963), выпустившего в 1957 году фундаментальное исследование по средневековой политической теологии «Два тела короля». Его выбор иногда бывал субъективным и определялся больше собственными симпатиями, чем научным или академическим авторитетом приглашаемых кандидатов. Так, Оппи позволил одному из своих самых старых друзей, Фрэнсису Фергюсону, ставшему признанным литературным критиком, работать в институте над своим проектом – книгой о театре.
Возглавив один из самых уважаемых интеллектуальных центров Америки и оставаясь в то же время главным консультантом Комиссии по ядерной энергетике США, Оппенгеймер стал самым известным физиком в мире. Он, можно сказать, отобрал этот почетный титул у своего нового «сотрудника» Эйнштейна. Журнал Time выпустил один из ноябрьских номеров за 1948 год с портретом Оппи на обложке и посвятил его биографии обширную публикацию. А только начавший выходить ежемесячный журнал Physics Today, ориентированный не только на профессиональных исследователей, но и на образованную публику, даже не стал помещать на свою обложку его фотографию. Чтобы дать понять, о ком пойдет речь, на обложке первого номера этого издания в мае того же года было опубликовано фото его знаменитой «шляпы-пирога» на стальной трубе, в которой угадывался циклотрон. Оппенгеймера обожали, им восхищались… Возможно, даже слишком восхищались, с точки зрения тех, кто в его желании остановить гонку ядерных вооружений не видел по-прежнему ничего, кроме доказательства сговора с СССР. По иронии судьбы столкнуть его с пьедестала было суждено именно тому человеку, который добился его назначения в Принстон.
«Человек не может быть слишком осторожным в выборе своих врагов». Эти слова великий ирландский писатель Оскар Уайльд вложил в уста одного из персонажей своего романа «Портрет Дориана Грея». Ошибочно (или, напротив, слишком удачно) выбрав своим врагом отца лорда Альфреда Дугласа, своего возлюбленного, Уайльд и сам оказался опозорен, приговорен к двум годам каторжных работ за гомосексуальность и в итоге закончил свои дни в изгнании и нищете. Судьба Роберта Оппенгеймера не столь трагична, но и он не был счастлив в «выборе» своего врага. Льюис Штраусс, член совета директоров Института перспективных исследований (IAS) и один из комиссаров Комиссии по атомной энергии (КАЭ), был человеком влиятельным… и ужасно злопамятным. Он мечтал стать физиком в молодости, но у него не было средств, чтобы осуществить эту мечту. Пришлось зарабатывать на жизнь коммивояжером в отцовском обувном бизнесе, но благодаря упорному труду и настойчивости он вышел в люди – пробился в высокие сферы финансов, а затем и политики. Как истинный self-made man[54], Штраусс (он настаивал на том, чтобы его фамилию произносили как «Стросс», на американский манер) обладал беспощадной напористостью, был честолюбив и беспринципен. Он, по всей видимости, испытывал неприязнь ко всем, кто, подобно Роберту Оппенгеймеру, родился, как говорят англичане, «с серебряной ложкой во рту» и мог с юных лет следовать своим увлечениям. Несмотря на крайне консервативные взгляды Штраусса, их отношения с Оппи поначалу казались сердечными: именно он, как-никак, передал Роберту предложение занять должность директора института. Однако очень быстро между ними стали возникать трения, прежде всего в тех ситуациях, когда Роберт сопротивлялся попыткам посягнуть на свои директорские полномочия со стороны Штраусса.
Роберт Оппенгеймер и автор Закона об атомной энергии 1946 года сенатор Брайен Макмахон спорят о роли Комиссии по атомной энергии. Фото 26 апреля 1954 года
Фото © Bettmann / Getty Images
В ходе дебатов в Комиссии по атомной энергии 13 июня 1949 года, которые выглядели как безобидный обмен репликами, Оппенгеймер, сам того не подозревая, бросил вызов, равнозначный настоящему объявлению войны. В качестве члена Консультативного комитета он высказался по вопросу, вынесенному на голосование комиссаров: следует ли разрешать экспорт радиоизотопов, этих побочных продуктов ядерных реакторов, которые иностранные государства запрашивали для исследовательских целей? Из пяти комиссаров КАЭ один только Штраусс наложил вето на это решение: он опасался, что радиоактивные элементы могут быть использованы в военных целях. Оппи, считавший такие опасения смехотворными, не преминул дать это понять присутствующим в саркастической манере, которая вызвала смех. Да, признал он, эти изотопы можно использовать для производства атомной энергии, но с тем же успехом, что и лопату или бутылку пива. А на вопрос, как он оценивает стратегическое значение этих изотопов, ответил, что оно меньше, чем у «электронных устройств», но несомненно больше, чем, «к примеру, у витаминов. В общем, примерно в этом диапазоне…»
Эти ироничные замечания не были адресованы лично Штрауссу, но они были явно направлены против его позиции: опасения, высказанные им, высмеивались, вдобавок недвусмысленно было указано на его невежество в научных вопросах. Оппи, разумеется, развеселил аудиторию и, очевидно довольный собой, обратился к главному юрисконсульту КАЭ Джо Вольпе: «Что скажешь, Джо, как я выступил?» Тот расстроенно ответил ему: «Слишком хорошо, Роберт. Чересчур хорошо!» Вольпе, конечно, не мог не заметить реакцию одного из присутствующих: Льюис Штраусс ни разу не улыбнулся. Ряд свидетелей этой сцены отметил также «ужасный взгляд», которым Штраусс одарил Оппи: «…в него была вложена ненависть, которую нечасто увидишь у человека». Обидчивый и злопамятный комиссар понял, что физик его унизил и высмеял. Было ясно, что Штраусс отныне не успокоится, пока не отомстит. Случится это только через пять лет, но месть будет безжалостной. За это время отношения между ним и Оппенгеймером испортятся еще больше, и в итоге они столкнутся из-за горячей темы: стоит ли, как к тому призывал Эдвард Теллер с самого начала Манхэттенского проекта, разрабатывать «супербомбу» – термоядерную бомбу чудовищной разрушительной мощи?
До определенного момента Оппенгеймеру удавалось откладывать решение вопроса о водородной бомбе. Он позволил Теллеру продолжать разработку этой идеи, которую тот выдвигал с 1942 года вместе с Энрико Ферми, и даже поддерживал его в исследованиях, что в итоге привело Теллера к настоящей одержимости этой адской бомбой. В ту пору речь шла лишь о теоретической перспективе ее создания – в техническую осуществимость этого проекта Оппи не верил. Но всё резко ускорилось, когда 29 августа 1949 года СССР секретно провел в Казахстане свое первое испытание ядерного оружия (атомной бомбы). 3 сентября след радиоактивных осадков этого взрыва был обнаружен самолетом американской метеорологической разведки. Оппенгеймер вошел в состав группы экспертов, которой было поручено изучить эти данные, и 19 сентября группа пришла к заключению: данные являются неоспоримым доказательством того, что в СССР произведен ядерный взрыв. Стойкое убеждение тех, кто вслед за президентом Трумэном считал, что американская военная монополия на ядерное оружие – это надолго, рухнуло в одночасье. Именно на фоне этой эскалации холодной войны проект термоядерной бомбы, который по-прежнему отстаивал Теллер, вновь вышел на первый план.
Оппенгеймер всеми силами пытался отговорить администрацию Трумэна от участия в новой гонке за бомбой.
Он был уверен, что выиграл эту партию, когда Комиссия по атомной энергии тремя голосами против одного (это был Штраусс) поддержала мнение своего Консультативного комитета, где председателем был Оппенгеймер, в пользу запрета разработки термоядерной бомбы. Но президент эту рекомендацию проигнорировал и 31 января 1950 года объявил о начале нового проекта в Лос-Аламосской национальной лаборатории – проекта создания термоядерной бомбы.
«Айви Майк» – первое термоядерное испытание США на атолле Эниветок в Тихом океане 1 ноября 1952 года
Фото © Commission for the Comprehensive Nuclear-Test-Ban Treaty Organization (CTBTO) – Все права защищены.
Первые образцы, созданные Теллером, оказались нерабочими, что поначалу подтвердило правоту Оппенгеймера, который не особо верил в успех своего бывшего сотрудника. Однако проект ощутимо ускорился, когда математик польского происхождения Станислав Улам (1909–1984) предложил, исходя из своих расчетов, изменить конструкцию бомбы. Согласно стартовой идее Теллера, первоначальный взрыв обеспечивался атомной бомбой с плутониевой начинкой (типа бомбы «Толстяк», взорванной во время испытания «Тринити», а потом и над Нагасаки), энергия этого взрыва и запускала слияние ядер тяжелого водорода. Однако реакцию термоядерного синтеза запускает не только выделяемое во время цепной реакции деления тепло, но и излучение, которое испускается по ходу этой реакции. При этом два отсека бомбы достаточно отделены друг от друга: это важно, чтобы ударная волна от первого взрыва вызвала сжатие и имплозию самой термоядерной бомбы. Такая модель, получившая название схемы Улама – Теллера, была запатентована и представлена ученым, имеющим допуск к секретным разработкам в июне 1951 года. Сам Оппенгеймер назвал ее «technically sweet»[55]: на сей раз ученый в нем одержал временную победу над гуманистом. После этого материальная реализация была завершена очень быстро, и 31 октября 1952 года (через год с небольшим после того, как идея была разработана теоретически) первая термоядерная бомба под названием «Айви Майк», или просто «Майк», была взорвана на атолле Эниветок в Микронезии посреди Тихого океана, полностью уничтожив остров Элугелаб. Ее мощность составила 10,4 мегатонны (почти в тысячу раз больше, чем у бомбы, сброшенной на Хиросиму), но ее применение в качестве оружия было, разумеется, еще невозможно: она весила 60 тонн, и о транспортировке самолетом не могло быть и речи. Между тем Теллер наконец-то воплотил в жизнь идею, которой был одержим десять лет. Теперь этой бомбе суждено было стать кошмаром человечества на протяжении всей холодной войны.
Что касается Оппенгеймера, то он в итоге потерпел поражение в этой битве против «супербомбы». Мало того, выступив против оружия массового уничтожения нового поколения, он при этом позволил Льюису Штрауссу настроить против себя коллегу и бывшего сотрудника по Лос-Аламосу, который отныне стал его ярым врагом. Ветер Истории скоро наполнит паруса его противников, и они получат долгожданную возможность оттеснить Оппи от истеблишмента.