Оппенгеймер был против разработки термоядерной бомбы, но проиграл, и политическая конъюнктура становилась для него все более неблагоприятной. Его враги начали переходить в наступление. По итогам слушаний, над которыми витала тень маккартизма, у него был отозван допуск к секретной информации категории Q, позволявший работать с информацией под грифом «Секретно» в ядерной области[56]. Его репутация была запятнана навсегда. Это унижение станет причиной страданий самого Оппенгеймера и его семьи в последние годы его жизни.
Вокруг отца атомной бомбы уже несколько лет сжималось кольцо из-за его связей с крайне левыми. Америка с головой окунулась в холодную войну, и подозрительность ко всему, что хоть как-то касалось Советского Союза и коммунизма, была близка к паранойе. Даже до того, как сенатор от штата Висконсин Джозеф Маккарти (1908–1957), чье имя осталось навсегда связанным с этой эпохой, разжег в 1950 году антикоммунистическую истерию и, отбросив базовые демократические права, довел до кульминации «охоту на ведьм», желающих идти этим путем хватало: членов и сторонников компартии преследовали, причем весьма рьяно. Начиная с 1949 года нескольких бывших учеников Оппи уже были вынуждены давать показания в связи с подозрениями в принадлежности к компартии и шпионаже в Радиационной лаборатории в Калифорнийском университете. Показания были заслушаны в Комитете по расследованию антиамериканской деятельности – в названии этого комитета палаты представителей Конгресса буквально говорится о «неамериканской» (в том же смысле, что и «негуманной») или о «чуждой Америке деятельности»[57]. Никого из студентов, обучавшихся у Оппенгеймера, не удалось осудить по доказанным фактам шпионажа, но все они жестоко пострадали от этих преследований. Лишившихся преподавательских должностей и испытывавших огромные трудности с поиском работы ученых воспринимали как прокаженных: несмотря на то что их в конечном счете оправдали по предъявленным обвинениям, они фактически попали в черный список и оказались отстранены от мира науки.
Дэвид Бом, который отказался отвечать на вопросы комиссии, сославшись на Пятую поправку к Конституции (она гарантирует свободу слова и мнений, за которые никто не может быть привлечен к ответственности), чтобы найти работу в сфере науки, был вынужден уехать за границу: сначала – в Бразилию, затем – в Великобританию. Джованни Росси Ломаниц, преследуемый за неуважение к Конгрессу после своих показаний перед HUAC, был в конце концов оправдан в июне 1951 года, но ему пришлось смириться со своим изгнанием из научного мира и искать работу в сфере физического труда[58]. Джо Вайнберг, отрицавший свое членство в компартии, был обвинен в лжесвидетельстве, затем оправдан, поскольку «доказательства» обвинения (в частности, расшифровка его разговора со Стивом Нельсоном, за которым следило ФБР) оказались юридически неприемлемыми (прослушка ФБР была незаконной). Свою должность в Миннесотском университете он, однако, тоже потерял и после этого работал в фирме по производству оптики, где изобрел прогрессивную линзу. Как и Ломаниц, он не смог вернуться к преподавательской или исследовательской деятельности по специальности до 1959 года.
Родной брат Роберта, Фрэнк, также был вызван на слушания в HUAC 14 июня 1949 года (на следующий день после громкого выступления Оппи в КАЭ по радиоизотопам, которым он настроил Штраусса против себя). На этих слушаниях Фрэнк Оппенгеймер признал свое членство в компартии, но это заявление противоречило тому, что он утверждал два года назад. В тот раз под градом возмутительных обвинений, выдвинутых против него одной из газет[59], он отрицал их все скопом, не уточнив, что один правдивый факт среди этих обвинений все-таки был: его членство в партии с 1937 по 1940 год. Поэтому он был обвинен во лжи и потерял свое место в Миннесотском университете. Эрнст Лоуренс, который радушно принял его до войны, когда из-за политических взглядов карьера Фрэнка Оппенгеймера впервые оказалась под угрозой, на сей раз от него отвернулся и даже запретил доступ в свою Радиационную лабораторию. Его брат – скорее всего, из опасений оказаться следующим в черном списке – не произнес ни слова протеста. Эти разбирательства положили конец многообещающей карьере физика-экспериментатора, которая открывалась перед Фрэнком: ему пришлось удалиться на свое ранчо в Калифорнии, где он на десять лет окунулся в тяготы суровой фермерской жизни.
Самому Роберту Оппенгеймеру всерьез испытывать беспокойство в то время не доводилось, но и ему пришлось несколько раз давать объяснения по поводу своей деятельности и своих связей в кругах, близких к компартии. В частности, 5 сентября 1946 года ФБР допросило его по «делу Шевалье». Оппенгеймер признал, что все три контакта, упомянутые им во время допроса у Бориса Паша в 1943 году, были выдуманными. В остальном он придерживался той версии, которую озвучил Гровсу, когда раскрыл тому имя Хокона Шевалье. Затем, 7 июня 1949 года, он был заслушан шестью членами HUAC, среди которых был конгрессмен из Калифорнии Ричард Милхаус Никсон (1913–1994). Тон разговора по ходу тех слушаний вовсе не был агрессивным. Члены комиссии Конгресса, напротив, проявили уважение к отцу атомной бомбы и согласились отозвать вопрос о его брате, когда Оппенгеймер заявил, что предпочел бы не отвечать на него, хотя объявил о готовности дать требуемые объяснения, если будет принужден к этому. Тот же Никсон счел нужным завершить это слушание, заявив, что «невероятно впечатлен» Оппенгеймером и чрезвычайно рад тому, что он занимает свое место в ядерной программе.
По ходу того слушания Оппенгеймер также сделал заявления, которые серьезно сказались на его авторитете и уважении к нему в научном сообществе. Впоследствии они дискредитировали Оппи на роковом слушании по безопасности в 1954 году. Речь шла об одном из его бывших студентов, Бернарде Питерсе (1910–1993). Еврей польского происхождения, он перебрался в Германию, где выступал против нацизма, что закончилось его депортацией в Дахау. Из концлагеря Питерсу, к счастью, удалось бежать, а затем эмигрировать в Соединенные Штаты. Его жена, Ханна, познакомилась во время учебы в медицинском институте с Джин Тэтлок, которая в 1937 году и представила Бернарда и Ханну Роберту Оппенгеймеру. Бернард в то время работал докером на Восточном побережье, но Оппи побудил его продолжить обучение физике в Беркли. Между тем в Лос-Аламосе Оппенгеймер описал Питерса офицеру по безопасности Национальной лаборатории Пиру де Сильве как «красного», от которого может исходить опасность. Это суждение он подтвердил позже и перед HUAC, что было, можно сказать, равносильно доносу, да еще и перечислил те «случаи» из прошлого своего бывшего студента, которые привели его к выводу, что Питерс способен на «прямое действие»[60]. Мол, он в Германии будто бы участвовал вместе с коммунистами в уличных боях с нацистами, а из Дахау сбежал «путем обмана». Мало того, Оппенгеймер утверждал, будто Питерс сообщил ему о своем разочаровании в Коммунистической партии США, которая была «слишком конституционной» и недостаточно призывала к свержению правительства силой.
На следующий день Питерс, который на тот момент был ассистент-профессором в Рочестерском университете, штат Нью-Йорк, предстал перед HUAC. Слова бывшего наставника и друга ему переданы не были, но Бернард категорически отрицал, что является или когда-либо являлся членом компартии в Германии или в Соединенных Штатах. По дороге домой Питерс заехал к Оппенгеймеру в Принстон, чтобы узнать, как прошли его слушания накануне. Тот, уповая, вероятно, на конфиденциальность своих показаний, не признался, что наговорил о Питерсе. Однако неделю спустя, 15 июня, местная рочестерская газета Times-Union опубликовала на первой полосе все, что было сказано Оппенгеймером по поводу Питерса. Оппи оказался в крайне затруднительном положении: нужно было как-то объясняться со своим бывшим учеником, а также их общими друзьям, многие из которых написали Роберту письма, полные возмущения и недоумения. Когда Питерс явился за объяснениями в сопровождении Фрэнка Оппенгеймера, Роберт был вынужден признать, что совершил «ужасную ошибку». Он опубликовал неубедительное опровержение в другой газете, выходящей в Рочестере, но исправить уже ничего было нельзя. К счастью для Питерса, университет, в котором он работал, не уволил его, а даже повысил до штатного профессора, но впоследствии он не смог найти других преподавательских должностей в США и в 1951 году уехал в Индию, в Бомбей (ныне Мумбаи), где продолжил блестящую карьеру исследователя, изучая космические лучи.
Как можно объяснить все это?
Зачем Оппенгемйер несправедливыми обвинениями опорочил и подставил человека, едва избежавшего ужасов концлагерей, человека, который ему доверял и считал его другом?
Было ли это проявлением скрытой ненависти, неприязни или ревности? Если вспомнить, что в первый раз Оппи сообщил компрометирующие Питерса сведения Пиру де Сильве как раз после того, как узнал о смерти Джин Тэтлок, не пытался ли он избавиться от одного из общих друзей со своей возлюбленной? Или он старался так же неуклюже и безуспешно, как и в случае с делом Элтентона – Шевалье, запутать следы и продемонстрировать благонадежность военным, с недоверием относившимся к его антикоммунизму? Как бы то ни было, то, что Оппенгеймер сделал в отношении Питерса, оставило на его совести несмываемое пятно.
Хотя Оппенгеймер по-прежнему казался практически неприкасаемым, а в его досье не появилось никаких новых данных, подтверждающих правоту его врагов, ряд событий изменил общую ситуацию, и это способствовало возрождению подозрений в отношении Оппи. В сентябре 1949 года американская контрразведка перехватила сведения, которые позволили идентифицировать Клауса Фукса как информатора, работавшего на СССР. После ареста и допроса британский физик немецкого происхождения дал признательные показания 24 января 1950 года. Гувер и Штраусс узнали об этом до того, как новость была обнародована, и оба надеялись, что следующим разоблаченным шпионом окажется не кто иной, как Джулиус Роберт Оппенгеймер. Дело было тем более щекотливым, что Фукс не только передал Москве планы и научную информацию о различных этапах изготовления атомной бомбы, над которыми он работал в Ок-Ридже и Лос-Аламосе, но и сведения о первых этапах разработки водородной бомбы. Оппенгеймер по этому поводу иронично заметил, что такая утечка только полезна, потому что на этом этапе развития проект Теллера был обречен на провал, и если русские ему будут следовать, то отстанут от США на четыре года.
Немецкий физик Клаус Фукс – шпион, передавший CCCР секретную информацию о создании атомной бомбы
Фото © The National Archives UK – Все права защищены.
По мере того как охота на ведьм набирала обороты, а страх перед красной угрозой принимал масштабы паранойи, Льюис Штраусс готовил оружие к бою, прежде чем перейти в наступление на заклятого врага. Он, конечно, уже одержал победу в истории с «супербомбой», но этой победы над сторонниками Оппенгеймера ему было мало: она не умерила его вражды к физику. День, когда Трумэн объявил о начале проекта создания водородной бомбы, 31 января, совпал с днем рождения Штраусса. Он отпраздновал сразу два события: свои 54 года и победу сторонников «супербомбы». Оппенгеймера пригласили, но он своего разочарования и раздражения не скрывал. Когда Штраусс окликнул его, чтобы представить своего сына и невестку, Оппи даже не дал себе труда обернуться и ограничился лишь приветственным взмахом через плечо. Хозяин был оскорблен и задет за живое. Чуть позже присутствовавший на празднике журналист заметил Оппенгеймера, который грустил в стороне. На вопрос, что мешает ему присоединиться к веселью, последовал ответ: «Для меня водородная бомба – это „фиванская чума“». Этой загадочной отсылкой к греческой трагедии[61] Оппи, скорее всего, хотел сказать, что всему человечеству придется расплачиваться за «грех» физиков, которые выпустили в мир разрушительную мощь атома, подобно тому, как весь город Фивы оказался вынужден расплачиваться за грех Эдипа (инцест и отцеубийство). Кстати, Оппенгеймер изложил эту мысль в лекции на тему «Физика в современном мире», прочитанной 25 ноября 1947 года в Массачусетском технологическом институте в Бостоне, в драматическом ключе, почти как в трагедии, что оказалось не по душе многим коллегам. Возможно, именно потому, что попал он в очень больное место, пробудив в них личное чувство вины. Оппи провозгласил:
«В каком-то первозданном смысле, который не замаскируешь ни пошлостью, ни юмором, ни пафосом, физики познали грех; и это знание, от которого они не могут избавиться».
Много позже, уже к концу жизни, Оппенгеймер утверждал, что под тем «грехом», о котором он говорил, он понимал не убийство невинных мирных жителей Хиросимы и Нагасаки, а гордыню, которая побудила физиков отклониться от цели науки – бескорыстного познания законов природы, чтобы вторгаться в дела человеческие. Тем не менее, когда он произнес слово «грех», оно было воспринято именно как признание вины.
Для ученых, вовлеченных в ядерные исследования, Оппи, который столько времени был их лидером, примером для подражания и источником вдохновения, стал отныне укором совести. Да, битву по проекту термоядерной бомбы он проиграл, но сторонники создания «супербомбы» все еще опасались, что его известность, харизма и сила убеждения окажут такое воздействие на ответственных за принятие решений политиков и общественное мнение, что их проект затормозят, а то и вовсе отменят. И эти опасения имели основания: среди физиков, участвовавших в Манхэттенском проекте, разработку «супербомбы» поддерживали очень немногие. Теллер, бесспорный и неутомимый сторонник нового проекта, смог привлечь на свою сторону лишь горстку коллег: Луиса Альвареса, который первым сообщил Оппенгеймеру новость об открытии деления ядра в 1939 году; Джона Уилера, который в том же году вместе с Бором обнаружил, что только изотоп урана-235 является делящимся; а также Эрнеста Лоуренса, который после войны все больше отдалялся от своего старого друга Оппи. Изобретатель циклотрона не только оказался среди сторонников ускоренного создания водородной бомбы – он был также глубоко возмущен Оппенгеймером, узнав о его многолетних любовных отношениях с Рут Толман, вдовой их коллеги и друга Ричарда Толмана (1881–1948), в частности о том, что связь эта началась за несколько лет до кончины Ричарда. Лоуренс даже называл супружескую измену причиной сердечного приступа, который этот выдающийся американский ученый не смог пережить.
Позиция этих физиков, ставших адептами создания водородной бомбы, вызывает немалое удивление, если вспомнить, что во времена Манхэттенского проекта именно Оппенгеймер убедил Теллера не подписывать петицию Сциларда против использования «Устройства» в военных целях. Сцилард, напомним, призывал ограничиться лишь демонстрацией атомной бомбы и обойтись без жертв. Тот же Оппенгеймер убедил Лоуренса в неизбежности атомных бомбардировок японских городов.
Как бы то ни было, большинство ученых, которым Трумэн поручил ускорить исследования с целью создания водородной бомбы, были принципиально против нее, что грозило саботажем проекта. Напротив, те немногие ученые, которые стремились к созданию термоядерного оружия, в основном из опасения, что СССР их опередит, не входили ни в Комиссию по атомной энергии (КАЭ), ни в Генеральный консультативный комитет (ГКК) при КАЭ, то есть в инстанции, которым было поручено руководство исследованиями по этому проекту.
В этой ситуации Штраусс мобилизовал свои связи и задействовал всех, кто мог бы присоединиться к нему в кампании по устранению Оппи и его влияния из руководящих органов. Он часто встречался с Гувером, и в итоге эти двое соорудили настоящее обвинительное досье. В научном мире они нашли весомого союзника в лице Эдварда Теллера.
Последний и в самом деле становился все более резким в высказываниях в адрес своего бывшего начальника по Манхэттенскому проекту. Теллера дважды допрашивали в ФБР, 10 и 27 мая 1952 года, и на этих допросах он дал показания, изобличающие Оппенгеймера. Теллер обвинял его (и, судя по всему, обоснованно) в том, что Оппенгеймер всячески замедлял проект водородной бомбы и противодействовал ему, что вылилось в несколько лет отставания. Подчеркнув, что лично он в нелояльность Оппи своей стране не верит, Теллер тем не менее довел до сведения ФБР, что, с точки зрения «многих людей», его противодействие разработке водородной бомбы было продиктовано непосредственно из Москвы. Также он добавил, что сделает «все возможное», чтобы убрать Оппенгеймера из ГКК.
Почему же Теллер так ополчился на Оппенгеймера уже после того, как все препятствия – сначала политические, а затем и технические – на пути создания водородной бомбы были устранены? Помимо затаенной обиды на того, кто неустанно ставил палки в колеса в его погоне за водородной бомбой, была и другая причина. Хотя Теллер, несомненно, заслуживал титул «отца водородной бомбы» в большей степени, чем его соперник титул «отца атомной бомбы», он, в отличие от Оппенгеймера, никогда не был директором проекта по созданию «супербомбы». На завершающей стадии реализации проекта Теллера даже отодвинули на вторые роли – уже после того, как он вместе с Уламом представил детальную схему. Задетый за живое тем, что его низвели до роли простого исполнителя, венгерский физик, известный своей обидчивостью, задумал новый план: создание нового исследовательского центра по разработке ядерного оружия, который конкурировал бы с Лос-Аламосом. Ради этой цели он заключил союз с Эрнестом Лоуренсом, который по-прежнему пользовался большим влиянием и умел привлекать финансирование: к тому времени Лоуренс уже решительно встал на сторону Теллера, поддержав идею создания водородной бомбы и, стало быть, выступив против Оппенгеймера. Имея такую поддержку, Теллер смог убедить ряд высокопоставленных лиц в необходимости второго исследовательского центра. Он аргументировал это тем, что конкуренция подстегнет исследователей в Лос-Аламосе, которые продвигались слишком медленно, и это как раз в тот момент, когда разработка водородной бомбы набирала обороты. Кроме того, он указал на недостатки в системе безопасности комплекса в штате Нью-Мексико. Козлом отпущения был выбран Оппенгеймер, хотя после окончания войны он уже не занимал никаких ответственных постов и лишь изредка посещал объект. Словом, для дискредитации Лос-Аламоса Теллер посчитал необходимым запятнать репутацию его директора как одного из тех ученых, которые выступали против создания второй ядерной лаборатории, поскольку, с точки зрения Оппенгеймера, это распылило бы усилия исследователей. Теллер добился своего: новый исследовательский центр был открыт 2 сентября 1952 года в городе Ливермор, недалеко от Беркли, как филиал Радиационной лаборатории Калифорнийского университета. Однако и эта победа разочарует венгерского физика: в 1958 году, после смерти Лоуренса, новому учреждению присвоят имя изобретателя циклотрона и директора Радиационной лаборатории, а вовсе не имя Теллера. Радиационная лаборатория Лоуренса, переименованная в 1971 году в Ливерморскую национальную лабораторию имени Лоуренса, станет крупным научным центром, изучающим в том числе синтез новых тяжелых элементов; в ней будут работать будущие нобелевские лауреаты.
Оппенгеймер, по всей видимости, ощущал, что ветер меняется и в высших эшелонах власти его больше не считают непогрешимым. В связи с этим за несколько месяцев до открытия новой лаборатории, в июне 1952 года, он не стал запрашивать о продлении своего мандата в Генеральном консультативном комитете. Физик заявил, вероятно, искренне, что хочет снова сосредоточиться на научной работе и своих обязанностях директора Института перспективных исследований в Принстоне. Однако «зову Вашингтона» не так-то просто противиться, и Оппенгеймер уступил настояниям тех, кто не хотел, чтобы его влияние на американскую ядерную политику исчезло полностью. В итоге он согласился работать в качестве консультанта по контракту при Комиссии по атомной энергии, а чтобы это было возможно, его допуск к секретной информации категории Q был продлен. Еще раньше, 28 апреля 1952 года, он также был назначен одним из консультантов в группе по разоружению, которая работала при Государственном департаменте (эквивалент Министерства иностранных дел в США), где его сходу избрали председателем. Впоследствии Оппенгеймеру придется горько сожалеть о том, что он не разорвал в тот момент все связи с правительством. Прежде всего потому, что его борьба с водородной бомбой была проиграна окончательно: 9 октября Совет национальной безопасности администрации Трумэна отклонил предложение о моратории на испытание бомбы «Майк», которое было успешно проведено 1 ноября. Хотя это было слабым утешением для Оппенгеймера, но Теллера на испытания в Тихом океане не допустили, и он не присутствовал при взрыве своего «детища». Венгерского физика по-прежнему держали на дистанции от проекта, и ему пришлось довольствоваться наблюдением за ударными волнами с помощью сейсмографа в университете Беркли (Калифорния).
Оппенгеймеру решительно не везло с политиками, сменявшими друг друга на посту президента США. При Трумэне он был разочарован и задвинут на второй план, а после прихода к власти генерала Дуайта Эйзенхауэра ученого ждали очередные неприятности. Как военный и республиканец, новый президент представлял собой явную угрозу для Оппенгеймера. К тому же своим советником по атомной энергии он назначил не кого иного, как Льюиса Штраусса, заклятого врага Оппенгеймера.
Между тем Айк, как его называли, изначально не был враждебен к Оппенгеймеру. Штраусс с момента вступления в должность нового президента подталкивал его к травле бывшего директора «Проекта Y», но президент сдержал пыл своего советника. Несмотря на то что в своей предвыборной кампании Эйзенхауэр делал ставку на стратегию «массированного возмездия», которая полностью базировалась на устрашающей мощи водородной бомбы и пользовалась поддержкой армии, он в какой-то момент даже поддался политике открытости и откровенности, которую отстаивал Оппи. В таком ключе ученый напрямую высказывался, в частности, в докладе группы консультантов по разоружению, которую возглавлял, а также в речи, произнесенной в Нью-Йорке 17 февраля 1953 года.
Однако всякая надежда на то, что новый президент будет придерживаться принципов открытой коммуникации по ядерным вопросам, которые отстаивал Оппенгеймер, безвозвратно угасла в августе 1953 года, когда американские власти получили неопровержимые доказательства того, что СССР провел первое успешное испытание термоядерной бомбы, и это менее чем через год после успеха проекта «Майк». Советская бомба значительно уступала своей старшей американской сестре по мощности («всего лишь» 400 килотонн), ученым в СССР также не удалось еще разгадать секрет модели Теллера – Улама. Однако американцев встревожило то, что в качестве термоядерного топлива в советской бомбе использовался не жидкий дейтерий, как в американской (что требовало громоздкой системы охлаждения, иначе он испарялся бы при комнатной температуре), а дейтерид лития, что делало бомбу компактной и потенциально пригодной к транспортировке. В любом случае ни о какой откровенности, открытости или же моратории отныне речь не шла: жесткая линия стала единственной из возможных, возвращение к доктрине «массированного возмездия» было опять на повестке дня.
За два месяца до этого еще одно событие бросило зловещую тень на перспективу налаживания отношений между двумя лагерями. 19 июня 1953 года супруги Джулиус и Этель Розенберг были казнены за передачу ядерных секретов СССР. В этой шпионской истории следователи раскрутили всю цепочку – от Фукса до его связного Гарри Голда, который был также посредником Дэвида Грингласса. Последний дал показания против своей сестры Этель Розенберг и отделался пятнадцатью годами тюрьмы. Грингласс позже признался, что пожертвовал сестрой, возложив на нее всю вину, чтобы спасти жену, которая также была серьезно замешана в шпионаже, но к ответственности фактически не привлекалась. Оппенгеймер ни прямо, ни косвенно не был связан с этим делом, что дезавуировало всех, кто вслед за Штрауссом и Гувером жаждал разоблачить его как шпиона. Однако эта история вновь поднимала вопрос об эффективности режима секретности, который должен был плотно укрыть Манхэттенский проект от посторонних глаз.
Помимо перечисленного, на Эйзенхауэра обрушилась еще и лавина антикоммунистической кампании, развязанной Маккарти. Этот сенатор от штата Висконсин, неконтролируемый, беспринципный и агрессивный, без колебаний обвинял Белый дом и новую администрацию в снисходительности к тем, на кого он указывал пальцем как на явных коммунистов. В его представлении это автоматически зачисляло людей в пособники Москвы, в советскую «пятую колонну», которая, как он утверждал, вот-вот проникнет в высшие эшелоны политики, бизнеса и СМИ. Мир науки также был под ударом. Узнав, что Маккарти нацелился на Оппенгеймера, Льюис Штраусс бросился его отговаривать. Он, конечно, не хотел уберечь физика – как раз наоборот. Просто Штраусс опасался, что сенатор с замашками инквизитора будет действовать крайне топорно, выставит себя на посмешище экстравагантными обвинениями, а в итоге сорвет тот план, который Штраусс вынашивал годами, чтобы погубить своего врага. Он понимал: момент для удара почти настал. Но не забывал при этом, что Оппенгеймер все еще уважаем и влиятелен, а значит, не будет легкой добычей.
Сначала Штраусс, сам оставаясь в тени, организовал кампанию в прессе, чтобы предать гласности свои подозрения относительно неблагонадежности Оппенгеймера. Затем он перешел в наступление при поддержке Уильяма Бордена, который до конца мая 1953 года занимал пост исполнительного директора Комитета по атомной энергии Конгресса (не путать с Комиссией по атомной энергии, которую Комитету Бордена как раз надлежало курировать). Оба недруга Оппенгеймера обменялись компроматом, который они собрали на физика, причем Штраусс, презрев действующие правила, дал возможность Бордену пользоваться материалами Комиссии по атомной энергии даже через три месяца после истечения его полномочий. Решив, что доказательств достаточно, Борден составил письмо с обвинениями и отправил его Гуверу. Тот, в свою очередь, передал письмо Эйзенхауэру, и 18 декабря 1953 года президент принял Штраусса в Овальном кабинете Белого дома в присутствии ряда советников (среди которых был и вице-президент Ричард Никсон) для обсуждения дальнейших шагов по «делу» Оппенгеймера. Выбрана была следующая тактика: вместо того чтобы привлекать Оппенгеймера к ответственности перед комитетом Конгресса или Сената, приостановить его допуск к секретной информации и поставить перед выбором. А выбор такой: либо он отказывается от контракта консультанта при Комиссии по атомной энергии, который был продлен вместе с его допуском Q 5 июня 1953 года сроком еще на один год, либо может обжаловать приостановку допуска к секретной информации перед комиссией, которая будет сформирована Штрауссом. В ожидании разрешения этой коллизии Эйзенхауэр, считавший, надо сказать, что с физика будут сняты все подозрения, постановил: в этот период между Оппенгеймером и американскими ядерными секретами должна быть возведена «непроницаемая стена». Его допуск к секретной информации был немедленно приостановлен.
21 декабря Штраусс, проинформировав Оппенгеймера о принятом решении и ознакомив его с письмом Бордена, ставит ультиматум: на принятие решения предоставляется один день. Ученый тянет время, начинает консультации со своими адвокатами Джо Вольпе (бывшим юрисконсультом КАЭ) и Гербертом Марксом. 23 декабря предъявленные ему обвинения в письменном виде излагает Кеннет Николс, бывший заместитель Гровса по Манхэттенскому проекту, который со времен войны питал к Оппенгеймеру лютую ненависть. Теперь Николс – генеральный директор КАЭ, он определенно входит в число тех высокопоставленных лиц, что полны решимости отстранить физика от принятия решений и запятнать его репутацию. В тот же день Роберт вместе с Китти отправляется в дом адвоката Маркса, чтобы определить стратегию действий. После долгих обсуждений составлен ответ: Оппенгеймер намерен обжаловать приостановку допуска (отставка означала бы признание вины). Он не может допустить, чтобы после более десяти лет служения Соединенным Штатам Америки его считали нелояльным своей стране.
Оппенгеймер был измучен, подавлен и близок к нервному срыву. В тот же вечер он отправил ответное письмо Штрауссу и, изрядно выпив, удалился в гостевую комнату в доме Герберта и Анны Маркс. Хозяева и Китти, оставшиеся на первом этаже дома, вскоре услышали глухой удар. Поднявшись наверх, они попытались открыть дверь ванной, но она была заблокирована телом Роберта, потерявшего сознание. В конце концов они смогли войти. Роберта привели в чувство, вызвали врача. Выяснилось, что он принял снотворное, которое в сочетании с большим количеством алкоголя стало причиной обморока. Ничто не дает оснований сделать вывод о попытке самоубийства, но Оппенгеймер явно был на пределе. Однако самые тяжелые испытания еще ждали его впереди. В тот же вечер у него дома прошел обыск с целью изъять все секретные досье, которые еще могли быть у него на руках.
Строго говоря, против Оппенгеймера был задуман не судебный процесс; но раз ему не грозил приговор, то и правами обвиняемого он не обладал. Штраусс, чья очевидная и озвученная (в частном порядке) цель состояла не только в отстранении Роберта от КАЭ, но и, в первую очередь, в том, чтобы опорочить его, «поставить крест» на нем в глазах органов власти, такой формат разбирательства использовал в полной мере, ведь он наделял его фактически всеми полномочиями в организации предстоящих слушаний и давал полную свободу действий. К примеру, Штраусс не только единолично принимал решение о назначении трех членов комиссии, ответственной за рассмотрение вопроса о допуске Оппенгеймера к секретным сведениям, но и отказывал адвокатам последнего в разрешениях, необходимых для доступа к секретным файлам о физике. При этом судье Роджеру Роббу – его выбрала КАЭ в качестве своего адвоката – подобное разрешение предоставили через несколько дней. Он также мог использовать документы, которые в суде были бы неприемлемы, в частности записи телефонной прослушки и спецмикрофонов, незаконно установленных ФБР. Штраусс оттачивал свои аргументы, собирая максимально убедительное досье, в то время как Оппенгеймер и его адвокаты выстраивали линию защиты наугад, в ситуации полной неопределенности. 5 марта Оппенгеймер отправил Николсу длинное письмо, в котором в виде автобиографии дал ответ на обвинения: он рассказал, почему был политическим активистом в 1930-е годы, изложил свои взгляды, а также дал объяснения по нестыковкам в изложении дела Элтентона – Шевалье.
Слушание в комиссии под председательством Гордона Грея (президента Университета Северной Каролины и бывшего министра армии США[62] при администрации Трумэна) началось 12 апреля 1954 года с зачитывания письма, в котором Николс изложил обвинения, на основании которых приостановили допуск Оппенгеймера к секретным материалам. Это письму, таким образом, была придана функция обвинительного акта. Его суть: помимо довоенных симпатий к коммунистам и весьма щекотливого дела Шевалье, в вину физику вменялось также его противодействие созданию водородной бомбы. Затем заслушали Оппенгеймера. Он изложил факты в свою защиту в автобиографической форме, как в письме Николсу.
После этого Робб приступил к допросу Оппенгеймера. Агрессивный, безжалостный адвокат Комиссии по атомной энергии был вооружен солидным досье, к которому ни сам Оппи, ни его адвокаты доступа не получили (об этом позаботился Штраусс). Кроме того, Штраусс еще в январе добился, чтобы дом физика поставили на прослушку, и теперь мог ежедневно предоставлять Роббу информацию о стратегиях защиты, которые Оппенгеймер обсуждал со своими юридическими советниками. Робб вел себя как настоящий прокурор: загонял физика в угол, ловил на противоречиях. Он поднаторел в такого рода делах – не чета Ллойду Гаррисону, адвокату, которого Оппенгеймер выбрал за внушительный вид. В общем, то, что разворачивалось на этих слушаниях – это, конечно же, скрытый судебный процесс, как бы это ни отрицали и ни пытались замаскировать. Посеяв сомнения в том, что физик и в самом деле дистанцировался от коммунистов после 1942 года, Робб ударил по самому уязвимому месту – делу Шевалье и противоречиям в показаниях Оппенгеймера, которые выявились в ходе различных допросов. История о трех ученых, с которыми искали контакты извне, таинственный посредник, выдуманный Оппенгеймером, по его собственному признанию, от начала и до конца – всё это Робб представил как намерение помешать расследованию Бориса Паша, а не как неудачную попытку выгородить Шевалье. Когда Оппенгеймера попросили объяснить, с какой целью он такую «невероятную историю» выдумал, он только и смог ответить: «Потому что я был идиотом». С этого момента он выглядел всё более отстраненным, сдавшимся, как будто всё происходящее его не касалось.
Роберт Оппенгеймер на слушаниях в Комиссии по атомной энергии США (1954 год). Его подозревают в шпионаже в пользу СССР
Фото © Atomic Archive – Все права защищены.
Слушания свидетелей растянулись почти на три недели. Бóльшая часть из них была уверена в благонадежности Оппенгеймера, но многие высказывались предельно осторожно: дуновение маккартизма то и дело их обжигает. Гровс, в частности, буквально ходил на цыпочках: именно он нанял директора «Проекта Y» и настоял на предоставлении ему допуска к секретной информации, несмотря на возражения ряда своих помощников, в первую очередь Паша. После окончания войны Гровс, как правило, отказывался отвечать на запросы ФБР в отношении Оппенгеймера и готов был за него поручиться. Перед процессом Штраусс и Гувер с ним поработали: дали понять, что, если Гровс будет прикрывать физика, тот может и его потянуть за собой. Поэтому генерал[63] хоть и подтвердил, что в условиях 1942 года он бы поддержал предоставление Оппенгеймеру допуска к секретной информации, все же оговорился: теперь ситуация изменилась. Согласно действующему Закону об атомной энергии и тому, как интерпретировал его Гровс на слушаниях, он бы не предоставил физику допуска к секретной информации, если бы был членом Комиссии по атомной энергии. Причем не предоставил бы не потому, что считал Оппенгеймера реальной угрозой нацбезопасности, а потому, что он мог бы стать таковой угрозой. За этими юридическими уловками, которые могут показаться надуманными, проглядывает нечто, во что трудно поверить: Штраусс с помощью Гувера и нависшей над ними зловещей тени Маккарти сумел запугать самого Гровса!
Окончательно всё путали нечеткие воспоминания генерала: он настаивал на том, что Фрэнк Оппенгеймер был таинственным посредником между Элтентоном и исследователями из Радиационной лаборатории в Беркли, чего Роберт не подтверждал никогда.
Один только Джон Лэнсдейл, бывший сотрудник службы безопасности в Лос-Аламосе во время Манхэттенского проекта, осмелился осудить предвзятость комиссии, а заодно и «истерию нашего времени по поводу коммунизма», которую он назвал «крайне опасной».
Как и следовало ожидать, злейшие враги Оппенгеймера, такие как Борис Паш (он подозревал физика в шпионаже уже во время войны) и Уильям Борден (автор письма с обвинениями, которое стало основанием для слушаний), завалили его обвинениями и открыто поставили под сомнение его благонадежность. Паш утверждал, что показное дистанцирование Оппенгеймера от коммунизма непосредственно перед войной было не более чем прикрытием, обычной тактикой шпионов, работавших на Советы.
При этом большинство свидетелей – как военных, так и гражданских сотрудников – Оппенгеймера скорее поддерживали и были возмущены унизительной процедурой, которой его подвергли. Что касается ученых, то они почти единым фронтом выступили в защиту коллеги. Его давний друг Исидор Раби, который к тому же выступал в качестве нового председателя Генерального консультативного комитета (ГКК) Комиссии по атомной энергии, даже поставил под сомнение обоснованность самих слушаний: «Он является консультантом, и, если вы не хотите, чтобы он вас консультировал, просто не обращайтесь к нему – и точка». Раби указал таким образом на непоследовательность КАЭ, которая менее чем за год до этих слушаний без всяких возражений продлила допуск Оппенгеймера к секретным сведениям. Друзьям физика, как и ему самому, было прекрасно понятно, что весь этот маскарад нужен для того, чтобы дискредитировать Роберта и отодвинуть его подальше от Вашингтона.
Роберт Оппенгеймер и Джон фон Нейманн (1952 год)
Фото © Alan Richards, courtesy of AIP Emilio Segre Visual Archives – Все права защищены.
Его надежды на то, что слушания снимут все подозрения, таяли. Они стали и вовсе ничтожными после обвинительных показаний, последовавших далее. Дело в том, что среди физиков, дававших показания в комиссии Грея, были двое (их вызвал в качестве свидетелей Робб), выступления которых оказали существенное влияние на исход слушаний. Первый – Эдвард Теллер, чьи слова многие ученые восприняли как удар в спину. Теллер повторил в общих чертах то, что уже говорил ФБР в мае 1953 года (ни Оппенгеймер, ни его защитники знать о тех его показаниях не могли), что на процессе выглядело как сведение счетов. Обвинив Оппенгеймера в преднамеренном замедлении исследований по водородной бомбе, что затормозило проект на годы, Теллер затем произнес замысловатую речь. В ней он настойчиво подчеркивал, что Оппенгеймер – человек «сложный», что он, Теллер, нередко находил его действия «трудными для понимания» и «неясными» и предпочел бы, чтобы «жизненно важные интересы этой страны обеспечивал тот, кого он понимает лучше и кто, следовательно, вызывает больше доверия». Далее, под прессингом вопросов председателя комиссии Грея, он заключил, что не сомневается в честности намерений Роберта, но если принимать решение с точки зрения «мудрости или рассудительности», то «было бы разумнее не предоставлять ему допуск». Теллеру явно было не по себе, он прервал допрос, добавив при этом, что поставленный вопрос и его самого несколько смущает, особенно в свете того, что он касается личности с таким авторитетом и влиянием, как у Оппенгеймера. «Могу ли я ограничиться этими комментариями?» – наконец взмолился он. Комиссия просьбу удовлетворила, Теллер повернулся к Оппи, который сидел на диване, расположенном позади свидетельской скамьи, и произнес: «Мне жаль». Роберт пожал руку, которую Теллер ему протянул, но ответил загадочно: «После твоих слов я не понимаю, о чем ты». Что было в этом ответе: едкая ирония или намек на прощение? Было ли это отсылкой к словам Теллера о его «авторитете» и «влиянии»? Как бы то ни было, немало друзей Оппенгеймера столь любезны с поборником «супербомбы» не будут: для многих из них с тех пор он стал нерукопожатным.
Обвинял Оппенгеймера и другой бывший коллега, но столь же осторожно. Это был Луис Альварес, который, как и большинство исследователей из Радиационной лаборатории в Беркли, встал на сторону Теллера и Лоуренса. На слушаниях Альварес привел слова, которые будто бы произнес Оппенгеймер, когда проводились первые испытания в рамках проекта по созданию «супербомбы»: выражая надежду на их провал, он якобы сказал, что программа водородной бомбы «умрет естественной смертью». Это было все равно что представить действия Оппенгеймера как скрытый саботаж. Что касается самого Лоуренса, который был полон решимости дать показания против Оппенгеймера, то он отказался в самый последний момент по состоянию здоровья (хронический колит, который погубит его через четыре года). Штраусс обозвал его трусом, но все же добился от Лоуренса обвинительных показаний в письменном виде, которые были зачитаны перед комиссией.
Другой выдающийся ученый, напротив, неожиданно оказал Оппенгеймеру поддержку. Джонни (как называли его друзья) фон Нейман, гений математики, ученый венгерского происхождения, был решительным сторонником водородной бомбы, в создании которой активно участвовал вместе со своими соотечественниками Теллером и Вигнером, используя прототипы компьютеров собственной разработки для выполнения точных расчетов по первым теоретическим схемам. Он работал в Институте перспективных исследований в Принстоне, где Оппенгеймер был директором, и они часто расходились в политических взглядах. Фон Нейман был убежденным антикоммунистом с тех пор, как стал свидетелем перегибов недолговечного режима Бела Куна в Венгрии во времена своей юности. Тем не менее он всегда поддерживал хорошие отношения с Робертом и без колебаний встал на его сторону против обвинителей.
Позже, в рамках математической теории игр, в разработке которой он участвовал вместе с экономистом Оскаром Моргенштерном, тот же фон Нейман смоделировал ситуацию, в которой окажутся две мировые сверхдержавы на пике распространения ядерного оружия. Выявленная ситуация будет определена красноречивой формулой MAD: эта аббревиатура по-английски звучит как слово «безумный», а расшифровывается как Mutual Assured Destruction – «Взаимное гарантированное уничтожение». Схема следующая: любое нападение с применением термоядерного оружия вызовет адекватный ответный удар, что развяжет безумную гонку, которая приведет к взаимному истреблению. По сути, это экстремальная версия доктрины Бора, которую сам Оппенгеймер отстаивал по ходу создания атомной бомбы во время войны и сразу после нее: такие виды оружия не будут применяться именно потому, что их использование равносильно планетарному самоубийству. Но к моменту слушаний по его делу Оппенгеймер уже не мог придерживаться безумной логики, суть которой сводилась к тому, что выживание рода человеческого стало предметом своего рода пари с постоянно растущими ставками. Слушания дали ученому возможность полностью прояснить свою позицию по этому вопросу. Отвечая на вопрос о противодействии проекту водородной бомбы, он заявил, что всегда считал ее ужасным оружием, «даже если с технической точки зрения это была изысканная, восхитительная и превосходная работа».
События подтвердили его правоту. Незадолго до начала слушаний по его делу, 1 марта, на атолле Бикини состоялось новое испытание термоядерной бомбы. Эта бомба, получившая название «Браво», была создана по той же схеме Теллера – Улама, но в ней, как и в ходе советских испытаний бомбы «Джо-4», использовался литий, что позволило уменьшить ее массу и сделать более пригодной к использованию. Однако, как неустанно годами подчеркивал Оппенгеймер, для нее просто не было целей: ни одна цель не была достаточно значимой для такой колоссальной мощи в 15 мегатонн, что делало ее самой разрушительной бомбой, когда-либо испытанной американцами. Рекорд будет побит лишь с испытанием «Царь-бомбы» в СССР в 1961 году, мощность которой, с трудом вообразимая, оценивалась в диапазоне от 50 до 58 мегатонн. Между тем даже последствия испытания «Браво» оказались плачевными: экипаж японского рыболовецкого судна, находящегося более чем в 100 километрах от места взрыва, был заражен облаком радиоактивной пыли. Все 23 моряка стали жертвами тяжелой лучевой болезни, один из них скончался через несколько месяцев.
Когда все свидетели были заслушаны, а Грей и Робб провели заключительный допрос Оппенгеймера, слушания подошли к концу. Финальной точкой стала речь Гаррисона. Адвокат в последний раз попытался защитить своего клиента и отстоять его допуск к секретной информации, без которого он не мог больше работать в Комиссии по атомной энергии даже в качестве консультанта.
Можно задаться вопросом, почему этот допуск к секретной информации имел такое большое значение для отца атомной бомбы. Разве Оппенгеймер не выражал желание уйти из политики? Что мешало воспользоваться ситуацией, чтобы посвятить себя науке, исследовательской работе, руководству Институтом перспективных исследований? Альберт Эйнштейн, который стал свидетелем страданий своего директора, сам уже будучи почти на пенсии в Принстоне, не понимал, почему тот придавал такое значение своей роли советника при органах власти. Или, возможно, слишком хорошо понимал, но не мог разделить такого подхода. В один из дней, когда Оппенгеймер посвятил всё утро подготовке к слушаниям в Комиссии по атомной энергии, Эйнштейн увидел, как он вышел из своего кабинета и отправился домой. Он отвел Оппи в сторону и высказал свое мнение.
Эйнштейн считал нападки на Оппенгеймера столь оскорбительными, что, с его точки зрения, Роберту следовало бы подать в отставку, лишь бы не подчиняться этой охоте на ведьм.
Если такова благодарность Америки за всё, что Оппенгеймер для нее сделал, ему остается лишь отвернуться. Автор теории относительности был абсолютно чужд любому патриотизму, откуда бы он ни исходил, любому злоупотреблению властью, в особенности со стороны военной машины. Он был благодарен за то, что после изгнания из Германии его приняли в США, но с растущей тревогой наблюдал за подъемом маккартизма: самые красноречивые фанатики уже давно клеймили его как опасный подрывной элемент. Кому-то из своих друзей Эйнштейн однажды заметил: «Оппенгеймер – это не цыган вроде меня. Я-то родился со слоновьей кожей, меня никто не может обидеть». Старый гений точно подметил, в чем уязвимое место его коллеги. Под маской высокомерия и гордыни в Оппенгеймере всегда был жив тревожный и одинокий студент Гарварда и Кембриджа, а то и подросток, которого травили сверстники в летнем лагере. Все негативные личные опыты оставляли в нем глубокие следы, которые тут же кровоточили при любом кризисе.
Хотя Оппенгеймер, казалось, давно утратил иллюзии, последним ударом для него стала публикация мотивировочной части заключения комиссии Грея 27 мая 1954 года, а затем – решение Комиссии по атомной энергии 29 мая. Четырьмя голосами против одного члены КАЭ отказали ему в восстановлении допуска к секретной информации. В комиссии Грея, где решался вопрос о допуске, из трех человек такое решение рекомендовали принять только двое. Все признавали: Оппенгеймер никогда не был нелоялен своей стране – другими словами, не шпионил в пользу СССР. Из двух неблагоприятных для физика заключений следовало, что он был слишком подвержен различным влияниям (намек на его колебания, в частности, при доносе на Питерса), уделял слишком мало внимания требованиям безопасности, а самое главное – Оппенгеймер, по его собственному признанию, намеренно солгал военным властям. Таким образом, его судьбу предопределили его же выдумки при доносах на Элтентона, а затем и на Шевалье.
У Штраусса, председателя Комиссии по атомной энергии, не было полной уверенности, что КАЭ утвердит решение комиссии Грея по Оппенгеймеру: оно лишь рекомендовало не продлевать его допуск к секретным сведениям. Поэтому он поручил гендиректору КАЭ Николсу сгустить краски в своем докладе, сделав его куда более резким, чем то изложение обоснований решения, которое было дано в мотивировочной части рекомендаций комиссии Грея. Пренебрежение демократическими нормами и элементарной порядочностью со стороны Штраусса не знало границ. Он дошел до того, что организовал преднамеренную утечку внушительного отчета о слушаниях: Штраусс утверждал, что потерял этот отчет, а на самом деле добивался его публикации в виде отдельной книги. Вот только ожидаемого эффекта это не принесло: стремясь превратить Оппенгеймера в изгоя, он тем самым сделал из него мученика.
Едва узнав о решении комиссии Грея, Абрахам Пайс, в ту пору научный сотрудник Института перспективных исследований, поспешил к Эйнштейну (позже Пайс станет одним из самых известных биографов создателя теории относительности), чтобы вместе с ним подготовить заявление для прессы: было очевидно, что оно скоро понадобится.
При виде ошеломленного Пайса Эйнштейн рассмеялся: «Беда Оппенгеймера в том, что он любит даму, которая не отвечает ему взаимностью, и дама эта – правительство Соединенных Штатов».
По мнению Эйнштейна, «всё, что Оппенгеймеру нужно было сделать, – это отправиться в Вашингтон, сообщить чиновникам, что они идиоты, и вернуться домой». Тем не менее он искренне сочувствовал Оппенгеймеру и передал в газеты послание со словами поддержки.
После объявления новости общественность и в самом деле встала в основном на сторону Оппенгеймера. Штраусс и его помощники перестарались – и в итоге физик стал символом беспредела маккартизма. Та пародия на суд, через которую прошел Оппенгеймер, разоблачала самих организаторов разбирательства. В Комиссию по атомной энергии, которую возмущенный ее вердиктом Эйнштейн издевательски переименовал в «Заговор по атомному уничтожению» (английские аббревиатуры «Atomic Extermination Conspiracy» и «Atomic Energy Commission» совпадают), хлынули петиции. С протестом против самого решения и слушаний, на которых оно было принято, выступили двести восемьдесят два ученых, работавших в Лос-Аламосе, а затем еще тысяча сто ученых по всей стране. В том же Лос-Аламосе многие физики отвернулись от Тейлора: немалая часть научного сообщества стала воспринимать его как Иуду. Всё это не помешало ему заменить Оппенгеймера в роли «атомного профессора» для СМИ. Резкий венгерский акцент Тейлора, а также его склонность к провокационным высказываниям делали его желанным ньюсмейкером. Вдобавок ему была чужда щепетильность в отношении этической стороны физики, важная для его бывшего шефа по Лос-Аламосу.
Роберт Оппенгеймер со своими детьми Питером и Кэтрин в Принстоне
Фото © Mrs. J. Robert Oppenheimer, courtesy of AIP Emilio Segre Visual Archives – Все права защищены.
В поддержку Оппенгеймера высказались многие влиятельные лица в Америке и в мире. Но эти проявления сочувствия не могли снять боль, которую причинило ему пережитое испытание – выставление напоказ его личной жизни со всеми ошибками, а порой и недостойными поступками, которые он совершил. А больше всего Оппенгеймера мучило то, что итог этих слушаний фактически означал отречение от него страны, которой он всегда служил честно. Джордж Кеннан, бывший посол Соединенных Штатов в СССР и друг Оппенгеймера, который был его опорой во время этих тяжелых слушаний, пытался успокоить Роберта, заверив, что он сможет найти престижные места работы в любой стране мира, поскольку все самые крупные университеты будут счастливы видеть его у себя. Со слезами на глазах Оппи ответил: «Черт возьми, оказывается, я люблю эту страну». Преданная ему секретарша Верна Хобсон уверяла, что «эта любовь была так же глубока, как и его любовь к науке». В общем, вариант с отъездом из страны Оппенгеймер отбросил, тем более что 1 октября администрация Института перспективных исследований решила переизбрать его на директорский пост, что привело в ярость Льюиса Штраусса, который хотел сместить его и с этой должности тоже.
Тем не менее позор, которым покрыли Оппенгеймера эти слушания по безопасности, оставил неизгладимый след не только на нем, но и на его семье. Во время своего выступления Китти (ей пришлось давать объяснения о своем коммунистическом прошлом) проявила образцовое мужество и силу духа (запугать жену Оппенгеймера грозному Роббу было гораздо труднее, чем самого физика), но она всерьез пристрастилась к выпивке. Часто в подпитии ее охватывали приступы ярости, во время которых она расшвыривала предметы по комнатам. Сам Роберт изменился даже физически. Ему было только 50 лет, но он состарился раньше времени и выглядел теперь как тень себя прежнего. Что касается их детей, Питера и Тони, которым и раньше не так много доставалось внимания и тепла от родителей, то они в полной мере узнали, что такое медийная шумиха вокруг отца, и ощутили последствия, которые всё это имело для четы Оппенгеймеров. Питер, как и Роберт в детстве, был чувствительным, но не столь склонным к учебе. Мать перестала уделять ему внимание, еще когда он был совсем маленьким, а когда стал подростком, от него отстранился и отец, после чего Питер замкнулся в себе. Те, кто бывал у Оппенгеймеров, запомнили его как незаметного, блеклого мальчика. Тони производила впечатление образцовой и послушной дочери, но она была глубоко травмирована и эмоционально нестабильна: бурные перепады настроения матери и отцовское равнодушие всерьез терзали ее.
После тех испытаний, которые выпали на долю Роберта, вся семья отправилась на остров Сент-Джон, самый маленький из Американских Виргинских островов: они пытались забыть тяготы, с которыми связано пребывание в Вашингтоне, и укрыться от журналистского любопытства. Кроме того, не ослабевало и наблюдение ФБР. Беспощадный Льюис Штраусс даже потребовал усилить его: он опасался, что отдых Оппенгеймера на райских пляжах создает условия для тайного вывоза физика советской подлодкой, после чего тот может обосноваться в эмиграции по другую сторону железного занавеса. Оппенгеймеры впоследствии будут возвращаться на Сент-Джон несколько раз в году и в 1960-м построят на берегу моря семейный дом. Питер в итоге перестанет участвовать в этих поездках – он предпочтет заброшенный отцом домик в Перро Кальенте, а вот Тони влюбилась в это место, его жителей и их музыку. С женой и дочерью Оппи вновь обрел свою давнюю страсть – морские прогулки. Во время долгих и частых пребываний на острове они не отказывали себе в этом удовольствии и выходили в море иногда на несколько дней.
Возможно, в последние годы жизни Оппенгеймер стал меньше переживать из-за отлучения от государственных дел. Куда больше давило на него чувство вины, которое он испытывал после Хиросимы и Нагасаки. Тем не менее его позиция по этой теме была неоднозначной. Оппенгеймер никогда не выражал сожаления по поводу участия в создании атомных бомб, которые привели к гибели почти двухсот тысяч человек. Отвечая на вопросы слушателей после одного из своих последних выступлений в Женеве в 1964 году, он даже заявил, что, если бы предоставилась такая возможность, при тех же условиях, но уже зная о последствиях, к которым это приведет, он бы снова взялся за разработку бомбы.
Как разгадать эту новую загадку сфинкса, которым стал Оппенгеймер? Возможно, ключ к разгадке – в разграничении вины и ответственности, ведь заявление о готовности вновь встать во главе «Проекта Y» вовсе не означает, что ученый не несет бремя его последствий. Выступая в 1960 году с лекцией в Берлине, он возвращается к учению «Бхагавад-гиты» и напоминает то место, где Вишну объясняет царевичу Арджуне, что его терзания по поводу убийства себе подобных напрасны и он должен сбросить с себя оковы привязанности. Однако тут физик, несмотря на всю свою любовь к санскритской поэзии и мудрости индуизма, признает: «Если меня не могут удовлетворить те аргументы, которые Вишну приводит Арджуне, то это потому, что я слишком еврей, слишком христианин, слишком европеец, слишком американец[64]. Я верю в то, что история человечества имеет смысл, верю в нашу роль в этой истории, а более всего я верю в нашу ответственность». Физик приходит к выводу, особенно в последние годы жизни, что, возможно, смысл существования в том и состоит, чтобы нести ответственность за свои действия.
Оппенгеймер стал общественным деятелем и символом: в 1964 году его слушания в Комиссии по атомной энергии послужили сюжетом для театральной постановки. Немецкий драматург Хайнар Кипхардт (1922–1982) создал пьесу «Дело Дж. Роберта Оппенгеймера». Сначала она была показана по немецкому телевидению, а затем не без успеха шла во многих крупных городах Германии и Европы. Сам же Оппенгеймер, когда ознакомился с текстом этого произведения, был крайне раздосадован и даже возмущен тирадой в конце пьесы, где его персонаж разражается речью:
«Я начинаю задаваться вопросом, а не совершили ли мы, возможно, предательство по отношению к духу науки, когда передали результаты наших исследований военным… Я больше никогда не буду работать над военными проектами. Мы сделали работу за дьявола».
Оппенгеймер написал возмущенное письмо автору, поставив тому в упрек, что он приписывает ему вещи, в которые он не верил тогда и не верит сейчас.
Напомнил, что массовые убийства начались не с атомной бомбы, что ей предшествовали крупномасштабные «обычные» бомбардировки, а также лагеря смерти: «Мне кажется, вы, похоже, забыли о Гернике, Дахау, Ковентри, Берген-Бельзене, Варшаве, Дрездене, Токио. А я – нет».
Он закончил, кипя от злости: «Если вы считаете необходимым ложно понимать и искажать вашего главного героя, вам, возможно, следовало бы писать о ком-то другом». Оппенгеймер недвусмысленно грозил Кипхардту и его продюсерам судебным преследованием. Это предупреждение было серьезным. Когда Жан Вилар адаптировал текст для французской постановки, он исключил те отрывки, которые вызвали негодование Оппенгеймера (включая еще один, где Кипхардт приписал Роберту слова о том, что Бор не поддержал «Проект Y», потому что тот нес риск подчинения науки военным, а это исторически неверно). Жан Вилар придерживался стенограммы слушаний, надеясь, что таким образом умерит гнев Оппенгеймера, но критики принялись упрекать режиссера в том, что он «слишком буквален», автор пьесы принялся кричать о подмене, и постановка в итоге не имела успеха. В следующем, 1965-м году Оппенгеймеру удалось добиться отмены двух других постановок пьесы – в феврале в Лондоне и в октябре в Нью-Йорке. В предупредительном письме английскому продюсеру он добавил, что считает выдуманные Кипхардтом отрывки «антиамериканскими». И снова его любовь к своей стране оказалась превыше всего: Оппенгеймер как будто опасался быть вновь обвиненным в том, что предал ее… В конце концов английская адаптация пьесы прошла в Лондоне, чуть позже – в Нью-Йорке и имела большой успех. По прошествии десяти лет после слушаний это позволило новому поколению открыть для себя Оппенгеймера и всё, через что он прошел.
Ученого раздражало в этой пьесе не только то, что слова, приписанные ему, были апокрифическими и не фигурировали нигде в стенограммах, хотя бóльшую часть материала автор именно оттуда и почерпнул (в оригинале, кстати, пьеса даже получила то же название, что и опубликованная версия протоколов слушаний: «In the Matter of J. Robert Oppenheimer» – «По делу Дж. Роберта Оппенгеймера»). Те слова, что ему приписали, отдавали еще и неуместной, с его точки зрения, мелодрамой: «Вся эта чертова история была фарсом, а эти люди пытаются слепить из нее трагедию», – жаловался Оппенгеймер в интервью The Washington Post. Считать его вовсе неправым в такой оценке нельзя: при всем том жульничестве и подтасовках, по которым был разыгран этот эпизод, ставший ключевым в его жизни, в нем было всё же больше от фарса – абсурдного, кафкианского, леденящего душу, но все-таки фарса. Хотя финал жизненного пути Оппенгеймера раскрыл нам и трагическое измерение этой личности и судьбы, которая ему досталось.
Еще один драматург, куда более известный, также заинтересовался историей Оппенгеймера в начале 1960-х годов. Это был Артур Миллер (1915–2005), автор пьесы «Суровое испытание» (во французском переводе – «Салемские ведьмы») 1953 года – произведения, ставшего символом протеста против охоты на ведьм в годы маккартизма. Мысли о Хиросиме не давали покоя писателю, и он вынашивал идею пьесы об атомной бомбе. В частности, он размышлял над моральной дилеммой, которая стояла перед участниками Манхэттенского проекта. По словам Миллера, его интересовало не чувство вины само по себе, а «связь, или отсутствие связи, между тем, что создает ученый, и его собственной жизнью». После беседы с Хансом Бете Миллер посетил Оппенгеймера в Принстоне. Позже в автобиографии он описал его как человека, «явно подавленного», сопровождаемого «умирающей» (sic!) Китти, которую он все еще называл Даллет по имени ее второго мужа, вероятно, предполагая, что это ее второе имя. Писатель нашел, что физик был насторожен по ходу их разговора, а его ответы – расплывчаты и нейтральны. Миллер спросил Роберта, «склонны ли мы подавлять наше отношение к тем действиям, которые можем с трудом оправдать, и не блокируем ли мы наш внутренний мир для восприятия таких действий». Оппенгеймер ответил «явно взволнованно» и с тем выражением, которое писатель определил как «предельную беззащитность», но «прямо глядя в глаза и со спокойной решимостью»; он ответил, что «так дело обстоит не всегда». «Другими словами, он действительно страдал», – заключил Миллер. Как и пьесы Шекспира, которыми Оппи так восхищался, его собственная история тоже, судя по всему, смешала фарс и трагедию в том неразрывном трагикомическом сочетании, которое и рождает настоящую драму. Миллер отказался от своего замысла и не стал писать пьесу о бомбе, но эта встреча дала ему пищу для размышлений о том, в чем разница между виной и ответственностью.
С возвращением демократов к власти в 1961 году, когда президентом был избран Джон Ф. Кеннеди (1917–1963), стала ощущаться потребность в реабилитации Оппенгеймера: нужно было смыть нанесенное ему оскорбление. Поднимался даже вопрос о восстановлении его допуска к секретной информации, но так далеко администрация Кеннеди зайти была не готова.
Кандидат демократов одержал победу над республиканцем Ричардом Никсоном, вице-президентом при Эйзенхауэре, с очень небольшим отрывом. К тому же у Оппенгеймера оставались влиятельные враги, хотя главный из них, Льюис Штраусс, и сам впал в немилость. Он был смещен с поста председателя Комиссии по атомной энергии в 1958 году, а его преемник пересмотрел дело Оппенгеймера. Это повторное расследование выявило многочисленные нарушения в ходе слушаний по допуску к секретной информации, которые состоялись четыре года назад. Между тем Штрауссу, кандидатуру которого Эйзенхауэр выдвинул на пост министра торговли в 1959 году, самому пришлось проходить процедуру слушаний перед комитетом Сената. По сути, он подвергся тому же испытанию, которое устроил для Оппенгеймера, – с безжалостными допросами и изучением через лупу его карьеры. Ожесточение, с которым он добивался аннулирования допуска ученого к секретной информации, а также незаконные методы, которые он применял по ходу этого дела, во многом повлияли на результат голосования в Сенате 19 июня 1959 года: назначение Штраусса было отклонено, и это положило конец его карьере в политике.
В 1963 году президент Линдон Джонсон вручил Роберту Оппенгеймеру премию Ферми за его работу и вклад «в теоретическую физику в качестве преподавателя и автора идей, а также за его руководство Лос-Аламосской лабораторией и программой атомной энергии в критические годы»
Фото © Picture-alliance / dpa / photononstop.
Памятный диплом о вручении Роберту Оппенгеймеру премии Энрико Ферми
Фото © United States Department of Energy (DoE) – Все права защищены.
На престижном приеме в Белом доме в честь сорока девяти лауреатов Нобелевской премии (Оппенгеймер был приглашен наряду с другими светилами, которые этой премии тоже не получили) его бывший коллега Гленн Сиборг (1912–1999), только что назначенный председателем КАЭ, сообщил физику: у него есть все шансы восстановить свой допуск к секретной информации, если он согласится снова предстать перед экспертной комиссией для повторного рассмотрения его дела. Ответ Оппенгеймера был однозначным: «Ни за что на свете!»
Сиборг также сообщил Роберту, что его прочат в лауреаты премии Ферми. Этой награды, учрежденной Комиссией по атомной энергии в честь итальянского физика, скончавшегося в 1954 году, были удостоены исследователи, внесшие вклад в развитие ядерной физики. Ее получили многие бывшие сотрудники и коллеги Оппенгеймера по Лос-Аламосу и Беркли: Ферми (посмертно), фон Нейман, Лоуренс, Сиборг и Бет. Премию должен был вручить ему 2 декабря 1963 год сам Кеннеди, но 22 ноября президент был убит. В итоге Оппенгеймер получил предназначенную ему медаль, памятный диплом и чек на 50 000 долларов из рук временно исполняющего обязанности главы государства Линдона Джонсона (1908–1973), бывшего вице-президентом при Кеннеди. Физика поздравил лауреат предыдущего года: им был не кто иной, как Эдвард Теллер. На выразительной фотографии видно, как Оппи с улыбкой и явно доброжелательно пожимает протянутую ему руку неистового венгра – так же, как он сделал это девятью годами ранее, на слушаниях перед комиссией КАЭ. Китти стоит рядом с мужем и буквально испепеляет взглядом того, кто тогда рекомендовал судьям не восстанавливать допуск Роберта к секретной информации.
У Оппенгеймера больше не было влияния на ядерную и военную политику своей страны, но он по-прежнему знаменитость и почитаемый всеми ученый. Освободившись от обязанностей перед властью, он посвятил себя Институту перспективных исследований, читал лекции по всему миру, собирая в разных странах дань уважения и почетные степени, опубликовал множество статей, часто выступал по телевидению. Многие из этих выступлений и телепередач принесли ему больше известности, чем Манхэттенский проект, Хиросима, Нагасаки или история с лишением его допуска к секретной информации, причем вместе взятые.
Оппенгеймер в своем кабинет в Принстоне (1954 год)
Фото © National Portrait Gallery, Smithsonian Institution – Все права защищены.
Особенно важна была для Оппенгеймера популяризация науки, а также возвращение к единству культуры, которую нарастающая специализация дробит на фрагменты.
В своих выступлениях он охотно высказывался на философские и психологические темы, а иногда – что с ним вообще-то бывало нечасто – даже предавался самоанализу.
Изредка он затрагивал и вопросы ядерного вооружения, не касаясь при этом своих разногласий с КАЭ и скандальных слушаний по допуску к госсекретам. Он не выдвигал требований, не пускался в бурные споры – мало что напоминало в нем того политического активиста, каким он был в 1930-е годы. Оппенгеймер смело говорил об опасностях, которые продолжает нести человечеству раскручивание гонки ядерных вооружений, но от организованных антиядерных движений держался в стороне.
Конечно, его научная карьера уже осталась позади. После войны Оппенгеймер выступил соавтором лишь нескольких статей вместе со студентами Принстона, которым таким образом покровительствовал. Он участвовал в «рождении» нового знания. Как организатор и прежде всего катализатор, он внес свой вклад в одно из важнейших достижений послевоенной физики – ренормализацию квантовой электродинамики (КЭД), которую независимо друг от друга и почти одновременно осуществили Джулиан Швингер, Ричард Фейнман и Синъитиро Томонага. Нельзя забыть и о важнейшей роли Фримена Дайсона, который не получил Нобелевскую премию вместе с этими тремя физиками. Что касается Оппенгеймера, то он в течение трех лет, в 1947–1949 годах, организовывал коллоквиумы по этой теме, чем способствовал популяризации работ молодых физиков и стимулировал их дискуссии. Их совместные усилия вывели квантовую электродинамику из тупика, в котором она оказалась после первой формулировки Дирака (ее недостатки помог выявить Оппенгеймер), и возвели ее в ранг надежных и самых эффективных теорий во всей физической науке.
Еще одна область, в которой Оппенгеймер, несомненно, хотел бы поработать больше, была физика элементарных частиц. Среди его научных интересов она занимала центральное место до того, как Манхэттенский проект поглотил его целиком. Особенно его увлекала загадочная природа частицы, названной мезоном: она, казалось, бросала вызов проницательности исследователей. В 1934 году японский физик-теоретик Хидэки Юкава (1907–1981) опубликовал статью, в которой пытался разгадать природу силы, обеспечивающей сцепление частиц в атомном ядре. Он выдвинул гипотезу, что это сильное ядерное взаимодействие (энергетический потенциал которого будет выпущен на волю с разрушительными последствиями, которые мы наблюдали в пустыне Аламогордо, а затем – над Хиросимой и Нагасаки) «переносится» еще неизвестной частицей, подобно тому как электромагнитное поле генерируется фотонами. Он предсказал, что эта частица должна иметь массу, промежуточную между массами электрона и протона, и что ее возможно обнаружить в космических лучах. Именно в этом и преуспели, как они думали поначалу, Карл Андерсон и Сет Неддермейер буквально в следующем году – еще до того, как узнали о работах Юкавы. Дело в том, что эти работы были опубликованы в японском журнале и попали в научный оборот американских физиков спустя несколько месяцев (исключение составил Оппенгеймер, которому сам автор отправил свою статью). По итогам экспедиции в Скалистые горы эти физики обнаружили в космических лучах след частицы с массой, промежуточной между массами электрона и протона. Сначала ее назвали мезотроном, затем – мезоном, а затем выяснилось, что частица не одна, а две – и они совершенно разные. Ту, что была найдена в космических лучах, переименовали в µ-мезон (мю-мезон), затем – в мюон. А ее близнеца, частицу, которая была переносчиком сильного взаимодействия, назвали π-мезоном (пи-мезоном), после чего, наконец, переименовали в пион. К этим двум мезонам вскоре добавились и другие, в том числе φ(фи) и τ(тау).
Слева направо: Нильс Бор, Хидэки Юкава, Суми Юкава и Роберт Оппенгеймер (1958 год)
Фото © Niels Bohr Archive, courtesy AIP Emilio Segre Visual Archives – Все права защищены.
Еще годы понадобились, чтобы распутать весь этот клубок. Оппенгеймер, впрочем, предложил свою формулу: «зоопарк субатомных частиц». В самом деле, в научных журналах, ориентированных на физиков, новый урожай снимали едва ли не ежемесячно. Что касается Оппи, то он был буквально одержим проблемой мезонов, но это увлечение было резко прервано, когда он с головой окунулся в Манхэттенский проект. Тем не менее он сыграл решающую роль в этой области исследований как благодаря своим личным трудам, так и тем, что привлек внимание коллег к работам Юкавы. После войны, в 1948 году, Оппенгеймер принял японского ученого в Институте перспективных исследований в Принстоне и одно время был полон желания сотрудничать с ним в разгадке тайны мезонов. В следующем году Юкава перешел в Колумбийский университет, в 1949 году он стал первым японцем, получившим Нобелевскую премию по физике за предсказание существования мезона (или, точнее, мезонов).
Все остававшиеся тайны мезонов были в итоге разгаданы двумя другими гениями из Азии – китайцами Чэнь Нин Яном (1922–2025) и Чжэндао Ли (1926–2024). Ян был принят Оппенгеймером на работу в Принстон в 1949 году, а в 1951 году туда же перешел его соотечественник Ли, с которым Оппи ранее познакомился в Чикагском университете. Хотя сам Оппенгеймер напрямую и не был причастен к их успеху, он очень гордился тем, что пригласил в Принстон этих сотрудников (Яна – на постоянной основе, Ли – на двухлетний срок) и дал им возможность работать вместе. Они разделили Нобелевскую премию по физике в 1957 году и стали ее первыми лауреатами среди китайских ученых.
Несмотря на свою роль во всех этих открытиях, Оппи не смог продолжить собственные исследования и лично внести значимый вклад в теоретическую физику.
Он, без сомнения, останется одним из самых великих физиков, так и не удостоенных Нобелевской премии.
Этот пробел в его научной карьере, на который указывал еще Гровс, когда привлекал Оппенгеймера к Манхэттенскому проекту, можно объяснить целым рядом причин. Дело, с одной стороны, в темпераменте, который мешал ему «усидеть на месте», как отмечал Паули еще в годы юности Оппенгеймера: совершая ослепительные и блистательные прорывы в какой-то области, Оппенгеймер не углублялся в нее досконально, а быстро переключался на что-то еще. Дело не только в явной нетерпеливости, но и, возможно, в каком-то проявлении скрытой неуверенности: стоило Роберту набросать черновик теоремы, как он начинал сомневаться в ее ценности. В то же время «нобелизирован» он не был, несомненно, также по мотивам исторического и политического характера: статус отца атомной бомбы, а затем – изгоя, заподозренного в симпатиях к коммунистам или даже в связях с врагом, был слишком скандальным, слишком неудобным, чтобы присудить ему престижную премию. При этом сам Оппи безразличен к почестям не был, к тому же на протяжении всей карьеры он постоянно соприкасался с впечатляющей галереей «нобелиатов», состоявшихся или будущих, среди которых было немало тех, кому он помог на пути к успеху. Словом, он не мог не испытывать горечи от того, что не попал в этот список лучших. Это также стоило ему резкой и несправедливой критики со стороны Андре Вейля: он говорил об Оппенгеймере как о человеке, озлобленном тем, что в физике он всегда на вторых ролях.
Оппенгеймера в конце концов измотали конфликты с Вейлем и рядом его коллег, которые обвиняли директора Института перспективных исследований в стремлении «унизить математиков» из-за политики междисциплинарной открытости, которую он хотел проводить в Принстоне. 15 апреля 1965 года Оппи объявил о намерении оставить должность президента института, сохранив свой пост на кафедре физики.
В феврале 1966 года врачи диагностировали у него рак горла. Лучевая терапия, начатая в апреле, дала многообещающие результаты. В июне Оппенгеймер был освобожден от обязанностей директора. Но болезнь снова дала знать о себе через несколько месяцев, после этого его состояние стало стремительно ухудшаться. Он скончался во сне вечером 18 февраля 1967 года. Согласно его последней воле, тело было кремировано, а его прах развеян в море недалеко от его дома на берегу в Сент-Джоне, на Виргинских островах. Дом затем был разрушен, но прилегающий к нему пляж переименовали в «Пляж Оппенгеймера».
Китти, подточенная горем и алкоголем, пережила мужа всего на пять лет. Во время кругосветного плавания с Робертом Сербером, бывшим студентом и правой рукой ее покойного мужа, она внезапно посреди океана почувствовала себя плохо, была срочно госпитализирована в Панама-Сити, где и скончалась 27октября 1972 года.
Тони, осиротевшую и потерянную, ждала довольно несчастливая и беспокойная жизнь. От отца ей достался талант к языкам, в 1969 году она получила временную должность переводчицы в Организации Объединенных Наций, но семейное прошлое настигло ее. Чтобы получить постоянное место в штате, требовалось разрешение на работу с секретной информацией, но ФБР ее запрос отклонило. Дважды разведенная, измученная приступами тяжелой депрессии, она в конце концов покончила с собой: ее вынули из петли в том же семейном доме для отдыха на острове Сент-Джон в июне 1977 года.
Что касается Питера, то он уехал в Нью-Мексико, где работал плотником, и сейчас мирно живет на пенсии. У него трое детей, и он всегда держался в стороне от шумихи, окружавшей его прославленного отца. Экоактивист и противник ядерной энергетики, Питер, в частности, выступал в своем регионе против радиоактивного загрязнения, связанного с атомной отраслью.
Фрэнк Оппенгеймер десять лет занимался разведением скота на своем ранчо, но в 1959 году вновь получил место преподавателя физики в Университете Колорадо. В 1965 году ему была выделена стипендия для исследований по пузырьковым камерам (приборам, позволяющим отслеживать движение элементарных частиц) в Лондоне. Он также приложил много усилий для популяризации науки среди широкой общественности. Со своей женой Джеки он основал образовательный музей, вдохновившись, в частности, их визитом во Дворец открытий, основанный в 1937 году в Париже. Открывшийся в Сан-Франциско в августе 1969 года научный музей «Эксплораториум» предлагает не только выставки, но и интерактивные демонстрации и мастер-классы. Фрэнк стал его первым директором и увлеченным популяризатором науки для всех, показав тем самым, что по-прежнему верен идеалам равенства и социальной справедливости, которые привели его в компартию сорок лет назад. Заядлый курильщик, как и его старший брат, он успешно лечился от лимфомы в 1977 году, но скончался от рака легких в 1985-м.