Когда генерал Гровс назначил Оппенгеймера руководителем «Проекта Y», научного подразделения «Проекта Манхэттен» (под этим кодовым названием были зашифрованы разработка и создание атомной бомбы), ученый оказался во главе начинания, равного которому не знала история. Это была лаборатория размером с город, собравшая ряд величайших физиков той эпохи. Тем не менее путь к первому ядерному испытанию, которое получило название «Тринити», оказался извилистым, и на нем возникло немало преград.

Невероятный дуэт

История первой атомной бомбы, несомненно, была бы другой, если бы Роберт Оппенгеймер и Лесли Гровс не встретились, хотя ничто не предвещало, что эти два человека однажды объединят усилия.

Гровс был полковником инженерных войск. Он заметно выделялся как внушительной комплекцией (рост 1,82 м при 114 килограммах), так и авторитарностью и имел все качества, которые необходимы, чтобы быть лидером и вести за собой людей, и все недостатки, которые вытекают из этих качеств.

Он только что отличился, успешно завершив проект поистине фараоновского размаха: построил Пентагон для военного ведомства США. Это сооружение и по сей день остается самым крупным административным зданием в мире. Железная воля и жесткое управление позволили Гровсу блестяще проявить себя в этом проекте: он уложился в график и не превысил бюджет (и без того огромный!), но сам думал лишь о том, как сбросить с себя это административное бремя, чтобы вернуться к решению военных задач. Гровс стремился к назначению на командную должность на театре военных действий в Северной Африке или в Европе.

Поэтому он был не на шутку огорчен и разочарован, когда 17 сентября 1942 года получил предложение возглавить новый проект, управлять которым предстояло из Вашингтона, тем более что на сей раз руководить предстояло людьми, которые занимались наукой. Гровс сам был инженером и окончил Вест-Пойнт – самую престижную американскую военную академию, где в своем выпуске был четвертым. Тем не менее умников, живущих в мире абстракций, Гровс не жаловал, считая их неприспособленными для решения конкретных задач. Он, однако, все же дал себя убедить при помощи весьма веского аргумента: если Гровс успешно справится с этим делом, то поможет своей стране выиграть войну. Чтобы окончательно утвердить полковника в этом решении, ему немедленно присвоили звание бригадного генерала.

1942 год. Генерал Лесли Р. Гровс и Роберт Оппенгеймер, партнеры по Манхэттенскому проекту

Фото © United States Department of Energy (DoE) – Все права защищены.

За три месяца до этого, 18 июня 1942 года, полковнику Джеймсу Маршаллу (он был предшественником Гровса) было поручено создать новое управление Инженерных войск армии США[35], полностью посвященное разработке ядерного оружия. Поскольку офисы этого управления вскоре были переведены в Нью-Йорк, он дал своему детищу кодовое название «Инженерный округ Манхэттен» («Manhattan Engineering District»)[36]. Ну, а сам план создания атомной бомбы получил в итоге более простое название – «Проект Манхэттен». Оно закрепилось еще и потому, что не соответствовало ни одному географическому объекту, реально связанному с начинавшимися работами (Гровс, к примеру, базировался в Вашингтоне), а это делало кодовое название практически идеальным – полностью дезориентирующим врага.

Едва взяв в свои руки бразды правления, Гровс принялся за дело с неукротимой энергией и включил свою «бульдозерную стратегию». Это было не особо изящно, но дьявольски эффективно! Буквально в день назначения он отдал приказ о покупке запасов урана (1250 тонн) у компании Union minière du Haut Katanga: они были вывезены в США и складированы в доках Статен-Айленда в Нью-Йорке в ожидании решения, с которым американские власти явно затягивали. Гровс также настоял на покупке армией свыше 25 000 гектаров земли в Ок-Ридже (штат Теннесси) для размещения заводов, необходимых для обогащения урана, то есть увеличения доли изотопа урана-235 (под обогащением урана понимают увеличение в нем концентрации именно этого изотопа – U-235). Наконец, он добился присвоения проекту приоритета AAA, наивысшего в военной иерархии: это означало, что ничто не может ему препятствовать.

Плакат у въезда в город Ок-Ридж, который был создан в 1942 году в ходе Манхэттенского проекта и долгое время оставался засекреченным. Плакат гласит: «То, что ты видишь здесь, То, что ты делаешь здесь, То, что ты слышишь здесь, Когда ты уйдешь отсюда, Пусть это останется здесь»

Фото © Galerie Bilderwelt / Bridgeman Images.

Со своей стороны – и в своей манере, а она здорово отличалась – Оппенгеймер, только что назначенный координатором быстрого разрыва в Комитете S-1, вложил в это начинание не меньше энергии и активности. В июле 1942 года он собрал в Беркли тех, кого называл «светилами» (речь о девяти выдающихся физиках, которые находились тогда в Соединенных Штатах). Цель встречи – обменяться идеями о возможности создания атомной бомбы и деталях ее разработки. Приглашены были, в частности, немец Ханс Бете (один из крупнейших специалистов по ядерной физике); венгр Эдвард Теллер (вместе со Сцилардом и Юджином Вигнером участвовал в составлении письма, которое за подписью Эйнштейна было направлено Рузвельту); американец польского происхождения Эмиль Конопински (1911–1990), который работал с Ферми над проектом ядерного реактора в Чикаго); Феликс Блох, с которым Оппи по горячим следам обсуждал новость о ядерном делении и делился эмоциями по этому поводу; Ричард Толман, с которым Оппенгеймер познакомился в Калтехе и у которого затем встретил Китти; и Роберт Сербер, его коллега и очень близкий друг из Беркли.

Чтобы дать участникам этой закрытой встречи представление о разрушительной силе, которую могла высвободить атомная бомба, Оппи привел пример аварии, произошедшей 6 декабря 1917 года в порту Галифакс в провинции Новая Шотландия (Канада). В тот день столкнулись два корабля, на одном из них начался пожар, который привел к детонации груза боеприпасов и взрывчатых веществ, эквивалентной взрыву почти 3000 тонн тротила. От взрыва погибли 2000 человек, ударная волна снесла всё на площади свыше 2,5 км², вызвала цунами и отбросила якорь одного из кораблей на четыре километра. Оппенгеймер, однако, предполагал, что их бомба будет обладать мощью, в несколько раз превосходящей тот взрыв, эквивалентной 15–20 килотоннам ТНТ на килограмм урана.

Всё это уже повергало в ужас, но один из физиков, присутствовавших на встрече, смотрел еще дальше (вопрос о бомбе, принцип действия которой основан на делении атомных ядер, он считал делом решенным). Эдвард Теллер вместе с Хансом Бете приехал из Чикаго, где обсуждал с Энрико Ферми явление, разрушительный потенциал которого был куда более устрашающим: речь шла о термоядерном синтезе.

Термоядерный синтез – это реакция, которая происходит в недрах звезд, подобных нашему Солнцу, и является источником энергии, которую они излучают. По сути, это процесс, противоположный процессу ядерного распада: вместо деления одного атомного ядра на два происходит процесс слияния двух ядер водорода, в результате образуется одно ядро гелия. Можно было бы ожидать, что при синтезе энергия потребляется, а не производится, однако это не так. Несмотря на то что при слиянии двух ядер водорода выделяется меньше энергии, чем при делении ядра урана или плутония, легкость водорода делает этот процесс более быстрым – следовательно, энергия, высвобождаемая на единицу массы, выше. Исходя из этого, Теллер и прочие светила на своем тайном симпозиуме подсчитали, что реакция синтеза, в которой задействован один килограмм водорода, приведет к взрыву мощностью от 80 до 100 килотонн в тротиловом эквиваленте. Более того, всего 10 килограммов жидкого водорода (а это количество получить довольно легко) было бы достаточно, чтобы достичь разрушительной силы, эквивалентной миллиону тонн ТНТ!

Для того чтобы запустить слияние ядер водорода (речь на самом деле о «тяжелых» радиоактивных изотопах водорода – дейтерии, содержащем один нейтрон в дополнение к единственному протону, из которого состоит ядро обычного водорода, или тритии, содержащем два нейтрона), требовались энергетические затраты, которых ранее и вообразить не могли. Однако открытие ядерного деления кардинально изменило ситуацию: взрывная цепная реакция позволила бы достичь таких высоких температур, что синтез водорода становился возможным, а это могло бы спровоцировать термоядерную реакцию.

Такую «супербомбу» решено было рассматривать лишь на отдаленную перспективу: ее создание не входило в американскую ядерную программу, которая существовала на тот момент. Хотя бомба, основанная на ядерном делении, иногда называлась «супербомбой» на ранних этапах разработки, сам этот термин, который часто сокращали до «супер», впоследствии будет обозначать термоядерную бомбу. Ее также будут называть основанной на реакции синтеза, или H-бомбой – водородной бомбой. Что касается Теллера, то он с тех пор будет просто одержим этим оружием, и эта его одержимость приведет к серьезным последствиям для Оппенгеймера после войны.

На этом закрытом коллоквиуме Теллер поднял еще один тревожный вопрос: может ли цепная реакция, вызванная атомной бомбой, вызвать сплавление ядер азота в земной атмосфере или водорода в океанах, что в считаные секунды выжжет воздух и воду в планетарном масштабе? Гипотеза выглядела весьма маловероятной, но Оппенгеймер счел, что рассмотреть ее стоит: он понимал, что такое развитие событий означало бы конец жизни на Земле. Артур Комптон, к которому Оппи съездил в Чикаго за консультацией по этому вопросу, выразился так: «Это была бы глобальная катастрофа. Лучше уж пойти в рабы к нацистам, чем задернуть занавес за человечеством!» Комптон также заметил: до продолжения исследований по бомбе следовало бы окончательно убедиться, что этот апокалипсис нам не грозит. Однако к моменту возвращения Оппенгеймера в Беркли расчеты его коллег возможность такого сценария уже отвергли.

Сейчас невозможно не содрогнуться при мысли о тех рисках, на которые шли физики, начав разработку атомной бомбы. Даже окружив себя тысячами предосторожностей и проводя самые тщательные расчеты, ученые, участвующие в этом проекте, иной раз производили впечатление учеников чародея, которые не вполне уверены в том, чем все закончится. При запуске первого атомного реактора в Met Lab (Металлургической лаборатории, как ее буднично окрестили, чтобы не привлекать внимания) Ферми знал, что рискует. Цепная реакция могла выйти из-под контроля прямо в центре Чикаго, густонаселенного города, жителей которого, разумеется, никто не предупреждал об опасности. Можно себе представить, какие были бы последствия, если бы реактор взорвался…

По итогам этих обсуждений Оппенгеймер зафиксировал в отчете те выводы, к которым пришли участники встречи: создание атомной бомбы возможно, но для этого потребуются «значительные научные и технические усилия». И хотя количество урана-235, необходимое для достижения критической массы (около 50 килограммов), оказалось несколько больше, чем ожидалось, оно должно было привести к взрыву, мощность которого была бы эквивалентна 100 мегатоннам тротила. Упоминалась в отчете и возможность создания еще более мощной супербомбы, в которой энергия, выделяемая при делении в виде тепла, могла бы инициировать термоядерный синтез 2–3 тонн жидкого дейтерия. Мощность такого взрыва составила бы 100 миллионов тонн ТНТ – этого было бы достаточно, чтобы сровнять с землей площадь в 100 000 гектаров (1000 км²), что сравнимо с крупным мегаполисом вроде Нью-Йорка или Парижа.

Инь и Ян

По иронии судьбы именно этот доклад, попав к Вэнивару Бушу, директору Управления научных исследований и разработок (OSRD) и руководителю надзорного комитета Манхэттенского проекта, привел к назначению Гровса. Осознав, что создание бомбы возможно в кратчайшие сроки, высшее руководство ощутило потребность в решительном управлении: импозантный военный подходил для этой цели как нельзя лучше. Оппи, таким образом, пусть косвенно и непреднамеренно, способствовал повышению Гровса, который, в свою очередь, выдвинет Роберта на первую роль.

Вскоре после вступления в должность Гровс посетил основные объекты, где проводились исследования ядерного деления и его потенциального применения в бомбе. В Чикаго во время его первого контакта с физиками, работавшими над цепной реакцией – в частности, со Сцилардом, который изначально негативно относился к военным, – тон в общении задали недоверие и взаимное непонимание. Генерал почувствовал, что ученые смотрят на него свысока и с презрением. Те, в свою очередь, нашли, что Гровс груб и высокомерен. Следующая встреча с Эрнестом Лоуренсом в Радиационной лаборатории в Беркли столь же мало расположила их друг к другу. После общения с изобретателем циклотрона, полностью поглощенного техническими аспектами своей работы генерал решил, что Лоуренс топчется на месте со своими экспериментами и в деле создания бомбы практически не продвинулся. И вот после этих бурных и напряженных контактов с людьми науки Гровс 8 октября 1942 года встретился с Оппенгеймером в Беркли.

В принципе, два эти человека, надменный ученый и непримиримый военный, противостояли друг другу во всем. Один был изысканным и замкнутым интеллектуалом, еще совсем недавно сочувствовавшим коммунистам. Другой – офицером с резкими манерами, уже тогда считавшим Советский Союз врагом, которого надлежит уничтожить.

И тем не менее можно утверждать, что между этими людьми проскочила искра – установилась мгновенная и прочная связь, которой Манхэттенский проект во многом и обязан своим успехом. Несмотря на все разногласия и противостояния, Оппенгеймер и Гровс идеально воплощали в жизнь тот самый принцип дополнительности, который Нильс Бор постулировал в квантовой физике. Важно отметить, что Оппи сразу же продемонстрировал Гровсу то, что тот безуспешно искал с тех пор, как начал общаться с сообществом физиков, – прагматичный подход, который отражал стремление к эффективности и в то же время учитывал задачи и обязательства армии в предприятии, в которое они оба включились. А главное, Оппенгеймер подтвердил то впечатление, которое Гровс вынес из своих первых контактов с учеными: научные исследования в области деления, которые должны привести к созданию бомбы, слишком разрозненны, а коммуникация слишком медленна и затруднена. Для физика из Беркли, как и для военного инженера, было крайне важно создать новую лабораторию, полностью посвященную только этой цели: это позволило бы свести на одной площадке всю экспериментальную работу и теоретические исследования, обязав всех участников проекта соблюдать секретный режим.

Что же побудило Гровса доверить Оппенгеймеру научное руководство проектом, ведь аргументов против было предостаточно? Как чистый теоретик, Оппенгеймер до сих пор занимался исключительно исследованиями и преподаванием. Он руководил только диссертациями, учебными курсами или семинарами, а также готовил к печати научные публикации, но не руководил подготовкой и проведением экспериментов, тем более не стоял во главе лаборатории или команды исследователей. Он не занимал никаких административных должностей в университетах, где работал, не управлял большими бюджетами. Поначалу многие опасались, что он с поставленной задачей не справится. Для проекта ему был назначен помощник – Джон Генри Мэнли (1907–1990), экспериментатор, специалист по физике нейтронов, работавший со Сцилардом и Ферми в Колумбийском университете, затем – в Металлургической лаборатории (Met Lab) в Чикаго. Мэнли поначалу скептически относился к организаторским способностям своего шефа и настаивал, чтобы Оппенгеймер составил устав и план организации лаборатории. В конце концов Оппи его представил и, будучи крайне раздраженным, бросил вдогонку: «Вот он, ваш чертов устав!»

Этот документ распределял всю работу на четыре подразделения: теоретическое, экспериментальное, химия и металлургия и, наконец, баллистика. Каждое из них, за исключением первого, делилось еще на несколько групп. Понимая, что для решения титанической задачи одновременного руководства всеми этими командами ему нужна помощь, Оппенгеймер обратился к своему старому другу Исидору Раби (1898–1988) с просьбой стать его заместителем. Однако этот физик польского происхождения, с которым Оппи познакомился в Цюрихе в период своих постдокторских исследований, предложение отклонил. Дело было не только в том, что Раби и его жена не были готовы переехать в Нью-Мексико и Раби не хотел бросать свою работу по радарам. Главное было в том, что он по моральным соображениям был против самой идеи бомбардировки, которая поражает всех без разбора. Впрочем, Раби регулярно приезжал в Лос-Аламос в качестве консультанта и взял на себя функцию своего рода морального компаса для Оппенгеймера, который вместо него назначил своим заместителем Эдварда Кондона (1902–1974).

Поначалу Роберт планировал возглавить теоретическое подразделение лично, но Раби быстро отговорил его, объяснив, что он не сможет совмещать этот пост с руководством всем лабораторным комплексом. Поэтому Оппи доверил пост Хансу Бете, что тут же вызвало зависть Эдварда Теллера, считавшего теоретическую физику своей вотчиной.

Лавировать между непростыми характерами и изрядной обидчивостью грандов физики, которых Оппенгеймер сумел привлечь к проекту, было одной из его важных задач.

В научном плане Гровс предвидел еще одно препятствие для назначения Оппенгеймера: у него не было Нобелевской премии. С точки зрения военного, это могло затруднить руководство командой исследователей, в которой доля нобелиатов была весьма внушительной. Эти колебания генерала выдавали незнание научного мира. Нобелевская премия, безусловно, является неоспоримым признанием, но ее престиж действует прежде всего на широкую публику. Мы еще вернемся к разговору о том, почему Оппенгеймер так и не получил этой высокой награды, однако ее отсутствие нисколько не мешало коллегам уважать его, восхищаться им и уж точно не мешало относиться к нему как к равному. Ореол славы, окружающий лауреатов Нобелевской премии, вероятно, мог быть аргументом для тех, кто к научному миру не принадлежал, – для военных и политических руководителей. Но и для них этот аргумент не стал решающим.

В досье Оппенгеймера было кое-что поважнее, хотя с научной карьерой это не связано: в самом недавнем прошлом он был политическим активистом. Именно по этой части можно было ожидать максимальной настороженности и подозрений со стороны Гровса, который к «красным» никакой симпатии не испытывал. Генерал, однако, очень быстро проникся внутренним убеждением, что Оппенгеймер был верен своей стране и полностью дистанцировался от коммунистических друзей и связей с того момента, как стал участвовать в проекте по созданию атомного оружия. Еще он выявил слабое место физика – его амбиции. Гровс разглядел, что честолюбие скорее уж побудит его отринуть прошлое левака-активиста, чем поставить на карту престижный пост, славу и почести, которые ждут его в случае успеха. Генерал смотрел на Оппенгеймера прежде всего как на человека, который обладает нужными качествами, чтобы решить задачу. Он видел в нем того, от кого зависит успех проекта.

Возвращение в Лос-Аламос

Как только они пришли к согласию о том, что необходимо строить новый крупномасштабный лабораторный комплекс для исследовательских работ и подготовки к испытаниям атомной бомбы, Оппенгеймер убедил Гровса искать подходящее место в Нью-Мексико. Выбор был абсолютно оправдан со стратегической точки зрения и отвечал требованиям безопасности проекта. Разработка бомбы должна была происходить вдали от крупных населенных пунктов: это диктовали не только соображения максимальной секретности, но и необходимость минимизации ущерба в случае серьезной аварии. Исключить ее возможность полностью было нельзя, поскольку манипуляции с расщепляющимися материалами создавали потенциальные риски.

Очевидно, что предложения Оппи по поводу географического расположения лаборатории были не вполне бескорыстны. Те, кто был с ним близко знаком, хорошо знали, что в его жизни было две настоящих любви (не считая, разумеется, Джин Тэтлок и Китти): физика и Нью-Мексико. До сих пор он страдал от того, что не может их совместить, и наслаждался уединением среди величественных видов на свои любимые вулканические плато, лишь когда научная деятельность позволяла ему короткую передышку. В сложившейся ситуации Роберт видел тот шанс, о котором мечтал, – объединить эти две свои страсти в полном соответствии с требованиями Гровса и Манхэттенского проекта.

16 ноября 1942 года он поехал на разведку в Нью-Мексико. В эту поисковую миссию вместе с ним отправились физик Эдвин Макмиллан (1907–1991), который в июне 1941 года в Радиационной лаборатории в Беркли синтезировал нептуний, первый трансурановый (то есть тяжелее урана) элемент, созданный искусственно, а также полковник Дадли. Сначала они осмотрели местность у Джемес-Спрингс[37], где к ним во второй половине дня присоединился генерал Гровс. Он подтвердил впечатление Оппи: «Это не подойдет!» Каньон оказался слишком узким и глубоким для масштабного строительства и ограничивал передвижения. Тогда физик предложил место неподалеку от Лос-Пахаритос – там, где располагалась ранчо-школа Лос-Аламоса. Добравшись до этого плато, которое Роберт открыл для себя двадцать лет назад во время конной прогулки, Гровс пришел в восторг: «Вот оно!». На плато хватало места для размещения необходимых зданий, здесь была вода, оно было достаточно удалено от населенных пунктов, но при этом вполне доступно. Гровс распорядился о закрытии ранчо-школы 7 декабря и добился приобретения армией прилегающих земель.

План объекта Лос-Аламос в штате Нью-Мексико. Он станет сердцем Манхэттенского проекта

Фото © Atomic Archive / Washington D.C.: U.S. Government Printing Office – Все права защищены.

Так в полной глуши, посреди каньонов, плато и гор, на высоте более 2000 метров вырос главный объект Манхэттенского проекта, получивший название «объект Y». Существующих зданий – самой школы и прилегающих построек – оказалось недостаточно для размещения всех лабораторий и проживания научного, технического и обслуживающего персонала, тем более что из-за необходимости обеспечения безопасности и секретности привлеченным к проекту ученым следовало постоянно находиться на объекте вместе со своими семьями, если таковые были. Поэтому строительство началось незамедлительно, и в марте 1943 года здесь появился совсем новый город. В нем были не только здания для лабораторной работы, собраний и научных конференций, дома для проживания персонала, но и больница (при ней открыли родильное отделение), школа, кинотеатр и гастроном.

Эта лаборатория, непосредственно занимавшаяся созданием атомной бомбы, получила название «Проект Y» по месту своего расположения – «объект Y». Поскольку именно здесь объединяли и координировали всю работу, которая велась на других объектах (в первую очередь на «объекте X» в Ок-Ридже, где занимались обогащением урана, и на «объекте W» в Хэнфорде, штат Вашингтон, где производили плутоний), «Проект Y» фактически считался научной составляющей Манхэттенского проекта, а Оппенгеймер был назначен его руководителем. Точно назвать дату его официального вступления в эту должность невозможно, но сообщили ему об этом, вероятно, 15 октября 1942 года в поезде между Чикаго и Нью-Йорком. В письменном же виде его миссия и обязанности были зафиксированы не ранее 25 февраля 1943 года – менее чем за месяц до прибытия на объект в Лос-Аламосе. Касались они в основном научной составляющей проекта, а также соблюдения конфиденциальности и мер внутренней безопасности. Иными словами, Оппенгеймер брал на себя ответственность за осмотрительность и осторожность тех научных кадров, которые ему предстояло привлечь.

Рыцари атома

Оппенгеймер, Китти и маленький Питер, которому еще не было и двух лет, прибыли в Лос-Аламос 16 марта 1943 года. Поскольку их дом еще не был готов, им пришлось до конца месяца жить в гостинице в Санта-Фе. Именно в этом ближайшем к Лос-Аламосу крупном населенном пункте новоприбывших встречала секретарь (не осведомленная о миссии, ради которой они приезжали) перед доставкой на объект, расположение которого было засекречено. Город-лаборатория, в котором жили до пяти тысяч человек, даже не имел административного статуса. Единственный адрес, который могли указать его резиденты, – почтовый ящик «P. O. Box 1663». Это осложняло коммуникации, в особенности – доставку грузов, которые к тому же должны были следовать по сложному маршруту, чтобы запутать следы.

Помимо Оппенгеймеров, первыми обитателями «объекта Y» стали Роберт Сербер и его жена Шарлотта, затем Роберт и Джейн Уилсон. Только в шести домах были установлены ванны (разумеется, и в доме Оппенгеймеров тоже), поэтому улицу, на которой они расположены, прозвали Bathtub row – «Банный ряд». Уилсон, работавший в Радиационной лаборатории в Беркли, приехал не с пустыми руками: он привез с собой циклотрон. Прочую громоздкую технику и сложное оборудование, необходимое для проведения экспериментов в рамках проекта, позаимствовали у крупнейших лабораторий страны.

Военный пропуск Дж. Р. Оппенгеймера для прохода на территорию, подконтрольную армии США

Фото © Архивы Национальной лаборатории Лос-Аламоса (Далее – Los Alamos National Laboratory Archives) – Все права защищены.

Увидев, какие сложности приходится преодолевать, чтобы доставить в это богом забытое место необходимое оборудование и установить его, Джон Мэнли, помощник Оппенгеймера, пришел к выводу, что его шеф просто не смог взглянуть на ситуацию глазами экспериментаторов, для которых эти «железяки» являются ключевым элементом в работе. В первые месяцы невиданного приключения, в которое вылился запуск лаборатории, то есть до ввода в эксплуатацию оборудования, в Лос-Аламосе преобладали теоретические дискуссии. Пока Оппи руководил своим проектом из Беркли, он производил на Мэнли и некоторых коллег впечатление человека, который не справляется с возложенной на него задачей, распыляется и не соответствует ожиданиям. Но как только он приступил к своим обязанностям в Лос-Аламосе, те, кто был к нему близок, поразились метаморфозе: он стал на деле руководителем этого проекта. Иными словами,

Оппенгеймер разруливал управленческие тупики и управлял техническими деталями и человеческими ресурсами с той же виртуозностью, с какой овладевал квантовой теорией, а потом преподавал ее на протяжении без малого двадцати лет.

В условиях повышенной безопасности

Собранные в Лос-Аламосе ученые со строгостями военной службы по большей части не сталкивались, поэтому проблемы с ограничениями, которые на них были наложены, возникли сразу же. Уже на первом еженедельном пленарном заседании слово «бомба» было запрещено. Конечную цель работы отныне надлежало называть исключительно «Устройство»[38].

Вскоре под сомнение был поставлен и сам принцип проведения таких заседаний. По этому вопросу жестко схлестнулись Оппенгеймер и Гровс. Первый настаивал на необходимости свободных дискуссий и обмена информацией – разумеется, исключительно между теми физиками, которые были привлечены к проекту. Второй отстаивал необходимость сохранения строгой изоляции знания: по мнению Гровса, каждый должен был знать только то, что имеет отношение к его задаче, оставаясь в неведении относительно того, что могут делать коллеги. В конечном счете верх взял Оппи: успех Манхэттенского проекта и в самом деле напрямую зависел от сотрудничества и взаимодействия между руководителями различных подразделений. Гровс, напротив, остался непреклонен в том, что касалось общения с внешним миром. Корреспонденция сотрудников лаборатории цензурировалась, их телефонные звонки ограничивались и прослушивались, их передвижения отслеживались.

Главный вход в Лос-Аламосскую лабораторию

Фото © Atomic Archive – Все права защищены.

Один из исследователей, работавших в Лос-Аламосе, – молодой ньюйоркец, только что окончивший Принстонский университет, – решил отреагировать на абсурдность военных уставов. С этой целью Ричард Фейнман вооружился интеллектом и юмором, хотя поводов вести себя осторожно у него было больше, чем у коллег. Его жена Арлин серьезно болела: у нее был туберкулез в тяжелой стадии. Арлин госпитализировали в Альбукерке благодаря договоренностям Оппенгеймера (что лишний раз показывает, в какой мере Оппи лично заботился о своих физиках), и юное дарование был ему за это признателен. Но, увы, озорной и непочтительный Фейнман не устоял перед искушением зафиксировать ту кафкианскую ситуацию, в которую были поставлены обитатели Лос-Аламоса. Он обнаружил дыру в сетке, ограждавшей периметр (ее проделали рабочие, чтобы приходить и уходить по своему усмотрению, не подчиняясь обязательным проверкам безопасности), и принялся развлекаться. Фейнман пользовался этим проходом для выхода, а затем возвращался через пост охраны, предъявляя свой пропуск несколько раз в день до тех пор, пока часовые на посту не начали ломать голову: каким образом этот чудак все время возвращается, так и не выйдя ни разу? Вместе с женой, которую Фейнман посещал в Альбукерке при первой возможности, но с которой общался главным образом по переписке, они придумали своего рода игру: высмеивали военных цензоров, обмениваясь кодовыми посланиями и игнорируя логику гостайны. Поскольку Арлин не раз жаловалась в письмах, что мысль о том, что ее почту вскрывают и читают посторонние люди, ее крайне смущает, ее супруг-физик получил официальное предупреждение, в котором напоминалось о порядке ведения переписки и содержалось требование проинформировать жену о запрете впредь упоминать цензуру в письмах. Находясь сам под точно таким же запретом,

Фейнман в своем ответе указал на логическую дилемму, в которую загнало его сие предписание: каким образом письменно сообщить жене о том, что не следует говорить о цензуре, если при этом о самой цензуре упоминать нельзя?

Рейтинг популярности Фейнмана в службе безопасности лаборатории после этих историй зашкаливал… Он, впрочем, придумал себе еще одно развлечение: как человек, увлеченный криптографией и при этом весьма находчивый, стал специализироваться на вскрытии сейфов, которые исследователи использовали для хранения конфиденциальных документов, после чего оставлял там записочку от себя – в знак насмешки над службами безопасности. Дошло до того, что его коллеги стали получать указание: сменить свой секретный код после визита «Дика» Фейнмана.

Не все реагировали с таким чувством юмора на свинцовый колпак предписаний, под который попали участники «Проекта Y». Эдвард Кондон, который был, возможно, самым «местным» во всей команде (он родился в Аламогородо, штат Нью-Мексико; этот город через два года станет еще одним историческим местом, связанным с «Проектом Y»), знал Оппенгеймера еще со времен их учебы в Гёттингене. При этом Кондон в свое время достаточно ревниво реагировал на то внимание и даже восхищение, с которым Макс Борн относился к его нынешнему шефу. Из-за этого Борн уделял меньше времени ему самому. Затем он вновь пересекся с Оппенгеймером в Беркли, у них сложились прекрасные отношения, причем настолько, что Роберт решил назначить Кондона заместителем директора Лос-Аламосской национальной лаборатории. Спустя полтора месяца после своего вступления в должность Оппенгеймер отправился в Чикаго, чтобы обсудить с Артуром Комптоном, руководителем Металлургической лаборатории, ход исследований на этом важном объекте Манхэттенского проекта – речь шла, в частности, о наработке плутония с помощью ядерного реактора. Именно этот момент и выбрал Гровс, чтобы отчитать ученых и навязать им принцип разделения знаний, за который генерал так держался. Когда он ворвался в кабинет Оппенгеймера, чтобы устроить разнос, Кондон вступился за своего директора и давнего друга. Но он был неприятно удивлен, когда Оппи согласился с мнением Гровса, вместо того чтобы выступить против вмешательства военных единым фронтом вместе с другими учеными. Кондон был настолько возмущен, что вскоре отправил Оппенгеймеру длинное письмо, в котором просил об отставке и предупреждал, что линия Гровса на изоляцию по сегментам исследовательской деятельности обязала бы его выполнять «чрезвычайно сложную работу с тремя руками, связанными за спиной». Больше всего он опасался того, что «чрезмерная забота о безопасности» – в частности, «цензурирование переписки и телефонных звонков, возможная милитаризация и полная изоляция персонала от внешнего мира» – приведет его в состояние «глубокой депрессии», и он станет бесполезен для проекта.

Кондон стал, таким образом, первым ученым, уволившимся из Лос-Аламосской лаборатории, где он проработал всего шесть недель. Реакция Оппи его удивила, но она имела объяснение: директор лаборатории сам был в крайне щекотливом положении в своих отношениях с военными, поскольку допуск к работе с секретной информацией он на тот момент так и не получил. Несомненно, после своего назначения руководителем «Проекта Y» Оппенгеймер проявлял порой удивительное рвение в стремлении приспособиться к контролю военных над учеными. В отличие от подавляющего большинства исследователей, находившихся под его руководством, он в принципе не был против перевода всей лаборатории на военные рельсы. Изначально планировалось, что это станет возможным, как только проект перейдет к стадии испытаний, но из-за того, что ученые на такую перспективу реагировали крайне резко, это решение так и не вступило в силу. Мысль о том, что они перестанут быть гражданскими лицами, должны будут подчиняться воинскому уставу и считать Гровса высшей инстанцией, для многих физиков Лос-Аламоса была невыносима. Среди них было немало людей, которые бежали из Германии или стран, присоединенных к Рейху, в том числе из-за милитаризации, которая там навязывалась обществу и попирала права личности. Были и такие, кто наотрез отказывался от службы в армии.

Тем не менее сам научный руководитель проекта испытывал, казалось, куда меньше колебаний, подчиняясь приказам военных. Он охотно демонстрировал внешние признаки подчинения: очень коротко остриг свою некогда пышную шевелюру, а на ранних этапах «Проекта Y» и вовсе красовался в военной форме.

Оппенгеймер даже сдавал предварительные тесты на пригодность к военной службе, но завалил их: болезненная худоба и постоянный кашель курильщика, который наводил на мысль о начальных стадиях туберкулеза, привели к тому, что его признали непригодным.

Это рвение, безусловно, раздражало кое-кого из его сотрудников, но оно объяснялось искренним патриотическим чувством, которое всегда было присуще Оппенгеймеру и которое в сложившихся обстоятельствах проявилось в полную силу.

Не исключено, что столь почтительное, чтобы не сказать подобострастное, отношение ко всему, что связано с армией, объясняется и беспокойством Оппенгеймера в ожидании разрешения на получение допуска к секретной информации. А это было еще далеко не решенное дело, поскольку в G-2, контрразведке американской армии, Оппи, сам того не зная, нажил себе смертельного врага в лице подполковника Бориса Паша (1900–1995).

Подозрения в шпионаже

Паш (урожденный Пашковский) – сын эмигрантов из России. Во время Гражданской войны, разразившейся после революции 1917 года, сражался на стороне белых против большевиков. Он был ярым антикоммунистом и ни секунды не сомневался, что политическое прошлое Оппенгеймера делает его опасным для Манхэттенского проекта. Паш считал Оппенгеймера потенциальным связным, который при первой же возможности передал бы СССР информацию о секретах производства атомной бомбы. В этом мнении он утвердился благодаря разговору, который был подслушан одним из бесчисленных микрофонов, тайно установленных для слежки за всеми, кого подозревали в симпатиях к крайне левым. Разговор состоялся 30 марта 1943 года в квартире Стива Нельсона, за которым велось наблюдение. Нельсон был другом Джо Даллета и его жены, будущей Китти Оппенгеймер. Именно Нельсон и сообщил ей о гибели Даллета во время Гражданской войны в Испании, где тот сражался на стороне республиканцев. Важная фигура Коммунистической партии в Калифорнии, Нельсон был связан с Оппенгеймером еще до его женитьбы на Китти. Что касается упомянутой записи, то на ней зафиксирован разговор Нельсона с неким «Джо», опознанным впоследствии как Джозеф Вайнберг (1902–2002) – бывший студент Оппи, вскоре принятый на работу в Радиационную лабораторию Беркли по его рекомендации. Вайнберг сообщает Нельсону о ходе работ над секретным оружием и предстоящем переезде всех задействованных в этом проекте исследователей в некое пока неизвестное место.

В этой беседе, записанной без их ведома, двое мужчин говорят об Оппенгеймере, не называя его фамилию, а именуя «профессором». Несколько слов, которыми они обмениваются по его поводу, не носят компрометирующего характера и подтверждают то, что скажет позже сам Оппи и подтверждают все его близкие: как только он был вовлечен в разработку атомного оружия, он прекратил всякую политическую деятельность и разорвал все контакты с крайне левыми движениями, а также с членами компартии, с которыми раньше общался.

Спустя несколько дней Джованни Росси Ломаниц (1921–2002), еще один бывший студент Оппенгеймера, находившийся под пристальным наблюдением ФБР и контрразведки вследствие своих коммунистических взглядов, позировал для профессионального фотографа в кампусе Беркли вместе с тремя своими товарищами: Джо Вайнбергом, Дэвидом Бомом (также учеником Оппенгеймера) и Максом Фридманом. Агент, который вел наблюдение, немедленно выкупил негатив, и этот кадр – казалось бы, совершенно невинный – был использован Борисом Пашем как доказательство того, что он выследил ячейку советской шпионской сети. Последствия для всех четырех приятелей были немедленными: их не просто отстранили от Манхэттенского проекта и всех связанных с ним исследований – они также получили отказ во всех научных постах, на которые претендовали, а Ломаница и Вайнберга еще и призвали в армию, причем принудительно. Их участь, однако, могла быть и хуже: Паш был настолько уверен, что раскрыл группу шпионов, работающих на Москву, что готов был похитить и допросить их «по-русски», чтобы заставить назвать имена своих сообщников, прежде чем расправиться с ними без суда и следствия, а их тела сбросить в море. Физика в то время определенно была довольно рискованным занятием…

Последнее прощание

Полностью вычеркнуть Джин Тэтлок из своей жизни Роберт не смог даже после того, как они расстались и он женился на Китти. Они продолжали встречаться время от времени, так и оставаясь очень близкими людьми – друзьями и, возможно, любовниками. Психологическая неустойчивость Джин беспокоила Роберта, у которого, похоже, никак не получалось полностью забыть свою большую любовь.

Перед отъездом Оппенгеймера в Лос-Аламос Джин выразила желание с ним увидеться, но Роберт отказался. Он не смог объяснить ей, куда уезжает и почему будет отсутствовать в течение неопределенного времени, однако забыть ее и оставить вот так, без вестей, не смог тоже. 14 июня 1943 года, прекрасно понимая, что каждый его шаг отслеживается, Роберт воспользовался для встречи с Джин поездкой в Беркли, куда отправился, чтобы подобрать себе личного помощника. Он собирался доверить этот пост своему другу, философу Дэвиду Хокинсу, которого также подозревали в связях с Коммунистической партией и который впоследствии станет официальным историком Лос-Аламоса. Отойдя от намеченного маршрута, Роберт отправился в Сан-Франциско: получив диплом врача, Джин работала детским психиатром в больнице Маунт-Зион. Спецагенты, следившие за физиком, видели, как бывшие любовники поцеловались, затем сели в машину Джин, поужинали в ресторане, после чего поднялись в ее квартиру, где провели ночь.

Учитывая те отношения, которые Тэтлок поддерживала с Коммунистической партией, Паш поспешил увидеть в ней вероятного связного с советским консульством и распорядился следить за Джин, поставив прослушку.

Когда десять лет спустя Роберта спросили, почему он встретился с Джин Тэтлок, пренебрегая установленными для него правилами безопасности и конфиденциальности (или, по крайней мере, рискуя быть заподозренным в их нарушении), он объяснил просто: она нуждалась в его присутствии, потому что все еще была влюблена в него, а ее психологическое и эмоциональное состояние в этот момент было уязвимо. Скорее всего, из уважения к своей жене и из деликатности он не упомянул о своих чувствах к Джин. В общем, причины этого первого «срыва» еще можно понять. Однако, подхлестнув тем самым подозрения Паша, Оппенгеймер через некоторое время допустил еще один срыв – и вот он-то после войны будет иметь катастрофические последствия.

Призрачный контакт

Незадолго до переезда в Лос-Аламос Оппи пригласил на ужин одного из самых близких друзей – Хокона Шевалье (1901–1985). Получивший фамилию от отца-француза, а имя от матери (у нее были норвежские корни), этот профессор французской литературы преподавал в Беркли, где и познакомился с Оппенгеймером. Их объединяли общие интересы, а также весьма схожие политические взгляды: Шевалье вместе с Оппи принимал участие в политических и профсоюзных акциях, которыми последний увлекся во второй половине 1930-х годов.

К моменту их встречи Роберт уже не был активистом: он разрывал последние связи с коммунистическим движением перед отъездом в Нью-Мексико, чтобы посвятить себя масштабной исследовательской работе в военной области, и избегал всего, что могло этому помешать. Когда они остались одни на кухне, Шевалье заговорил с ним об общем знакомом – Джордже Элтентоне, британском инженере из нефтяной компании «Шелл», который долго жил в Москве и был очень близок к Коммунистической партии. По словам Шевалье, тот сказал ему, что мог бы передать русским информацию о секретных исследовательских программах и, зная о близости Хокона к Оппенгеймеру, предложил поспособствовать этому. Шевалье отказался, но, когда он сообщил об этой истории Роберту, тот возмутился, резко прервал разговор и напомнил своему другу, что подобное квалифицируется как предательство. На этом всё и закончилось. Если с политической деятельностью Оппи покончил, то от дружбы с Шевалье отказываться не стал.

Попав под подозрение контрразведки, чувствуя, как сжимается кольцо вокруг его друзей и бывших учеников, известных радикально левыми взглядами, понимая, что политическая активность в прошлом грозит поставить под удар его нынешний статус в Манхэттенском проекте, Оппенгеймер решил, по всей видимости, что настало время подбросить какую-то информацию Пашу, чтобы тот вцепился в нее как в пищу для размышлений, а также Гровсу, чтобы генерал увидел в ней залог его благонадежности. Первоначальная идея состояла в том, чтобы назвать им Элтентона – человека, который был явно на связи с советским консульством и через Хокона Шевалье пытался выведать у Оппенгеймера конфиденциальную информацию о работе с военными. Проделал это Роберт, однако, до того неуклюже, что сам запустил адскую машину, которая позднее доберется до него и до одного из его самых близких друзей.

В общем, он проявил инициативу и предупредил Паша о том, что некий Элтентон через профессора из Беркли пытался связаться с несколькими учеными (тремя, насколько ему известно), чтобы получить конфиденциальную информацию по разработке новых видов оружия, слухи о которых ходили по университетскому кампусу, с целью передать их своим контактам, работающим на Советский Союз. При этом Оппенгеймер не назвал Шевалье и не упомянул о том, что сам был одним из тех ученых, выход на которого пытались нащупать. В том, что он привлек внимание Гровса и Паша к угрозе, которую мог представлять Элтентон для безопасности и конфиденциальности Манхэттенского проекта, для них не было ничего нового. Напротив, Паша в высшей степени интересовали личности трех ученых из Беркли, о которых упомянул Роберт, а еще больше – личность таинственного посредника, через которого с ними пытались вступить в контакт на территории кампуса. Офицер контрразведки был убежден, что речь идет об исследователе из Радиационной лаборатории и бывшем студенте Оппи, ему бы и в голову не пришло подозревать Шевалье: тот хоть и был явным коммунистом, но преподавал литературу.

На Оппенгеймера оказывали давление, причем вполне официально, чтобы вынудить его назвать этих таинственных ученых, контактов с которыми искали. Он отказался, утверждая, что эти люди вне всяких подозрений, что они не поддались просьбе Элтентона и не совершили никакого предательства в отношении своей страны. Паш ясно дал понять, что такого ответа ему недостаточно. С Оппи также снял показания Джон Лэнсдейл, помощник Гровса по безопасности. Последний не разделял подозрений Паша относительно причастности Оппенгеймера к шпионской сети, но имена потенциальных информаторов ему были также необходимы. На это Роберт заявил, что назовет их имена только по приказу Гровса, его единственного начальника по Манхэттенскому проекту. Генерал в конце концов такой приказ отдал 12 декабря 1943 года. Роберт неохотно назвал Хокона Шевалье и, хотя свидетельства разных лиц по этому поводу и не совпадают, будто бы признал, что те трое ученых, с которыми искали контакта, были с его стороны не более чем уловкой, предназначенной запутать следы.

Пока спецагенты контрразведки США тратили все свои силы на то, чтобы разоблачить вымышленную сеть шпионов, будто бы проникших в Радиационную лабораторию, и старались изобличить Оппенгеймера, они упустили из виду настоящих информаторов, работавших на Советский Союз. Одним из них был Клаус Фукс (1911–1988), немецкий коммунист, бежавший из нацистской Германии и участвовавший в британском проекте по созданию бомбы («Tube Alloys»)[39] до того, как перебрался на американские объекты в Ок-Ридже, а затем в Лос-Аламосе. Другим – Дэвид Грингласс (1922–2014), технический сотрудник, работавший в Ок-Ридже, а затем в «Проекте Y». У него были связи в Нью-Йорке – семья Розенберг (сестра Этель и зять Джулиус), которой после войны была уготована трагическая судьба. Завершает этот список Теодор «Тед» Холл (1925–1999), самый молодой исследователь в Лос-Аламосе: когда его пригласили на работу в Манхэттенский проект в 1944 году, ему было 19 лет и он готовил диссертацию в Гарварде. Именно конкретная информация от этих трех шпионов, чья деятельность была раскрыта лишь после войны, позволила русским детально узнать о ходе Манхэттенского проекта.

Атомный блюз

В начале 1944 года Роберт Оппенгеймер считал, что травля со стороны контрразведки прекратилась, и надеялся наконец полностью посвятить себя той задаче, которую ему поручили, – устранению всех научных и технических препятствий на пути создания атомной бомбы. В этот момент на его голову обрушилась новая беда. О том, что Джин Тэтлок покончила с собой 4 января, Роберт узнал, скорее всего, от тех служб безопасности, которые держали его под постоянным наблюдением после побега на рандеву с ней в июне прошлого года. Отец Джин, который видел ее накануне, забеспокоился, что дочь не отвечает на телефонные звонки, и в конце концов забрался в ее квартиру через окно. Он нашел Джин мертвой в ванне, а голова ее была погружена в воду. На столе она оставила прощальное письмо, в котором сообщала, что «разочаровалась во всем», что пыталась бороться, но ее душа «обессилена». Вскрытие показало, что она приняла барбитураты, но причиной смерти стал «острый отек легких с застоем жидкости». Иными словами, она утонула – вероятно, после потери сознания.

В обстоятельствах смерти Джин много неясностей и нестыковок, из-за чего ряд историков и близких этой молодой женщины заподозрили, что это было убийство, замаскированное под самоубийство. Исторический и политический контекст, который косвенно связал ее с секретными военными сведениями особой важности и делал возможными подозрения в шпионаже, открывал простор для спекуляций на эту тему, но никаких серьезных обоснований в пользу такой версии нет.

Смерть женщины, которая была его настоящей любовью, глубоко потрясла Оппенгеймера. К скорби, гневу и смятению неизбежно примешалось чувство вины. Как ни странно, но доверился Роберт в этой ситуации капитану Пиру де Сильве (1917–1978), офицеру по безопасности в Лос-Аламосе. Несмотря на то что де Сильва относился к нему столь же подозрительно, как и Борис Паш, будучи уверенным, что Оппенгеймер – шпион «красных», именно он был рядом с физиком в момент, когда тот узнал про смерть Джин, и он один стал свидетелем его непосредственной реакции на это известие. Перед женой и коллегами Оппенгеймер не имел возможности открыто скорбеть по своей любовнице, и он вновь погрузился в ту работу, которая была ему поручена.

Даже если труд ученых в Лос-Аламосе и был изнурительным и скованным мерами безопасности, их жизнь в лаборатории была насыщена до предела. Восторг и соперничество, а также осознание того, что они работают над важнейшим, даже судьбоносным проектом, вдохновляли их и позволяли преодолевать неудобства спартанского образа жили. Куда менее завидной была жизнь, которую вели их жены, причем первой леди этого места, жене директора Оппенгеймера, в этом смысле можно посочувствовать, кажется, больше, чем другим. Сначала она устроилась на полставки в медицинской лаборатории, изучавшей воздействие радиации на организм, но вскоре забросила эту работу, посчитав, что это ее недостойно. Китти нисколько не вдохновила и роль, возложенная на нее самой ситуацией, – роль «жены большого начальника», которой полагалось обеспечивать праздники и светские мероприятия в сообществе, сложившемся в Лос-Аламосе. Амплуа «первой леди лаборатории» ей претило, и она откровенно пренебрегала своими общественными обязанностями, перепоручая организацию коктейльных вечеринок и прочих увеселений женам других научных работников. С каждым днем Китти всё больше погружалась в депрессию, а количество потребляемого ею алкоголя начинало тревожить.

В Лос-Аламосской лаборатории, где работало много семейных пар, естественный прирост населения был неизбежен.

Генерал Гровс даже обеспокоился всплеском рождаемости в этом небольшом научном сообществе, на что Оппенгеймер ему заметил: что нет возможности запретить исследователям размножаться.

Среди тех младенцев, что родились на территории «Проекта Y» и в чьих родильных сертификатах в качестве места рождения указывался почтовый ящик «P. O. Box 1663», была и дочь самого научного директора. Ее назвали Кэтрин, как маму, но родители позже стали звать ее Тони. Девочка родилась 7 декабря 1944 года.

Китти тяжело далось рождение второго ребенка: атмосфера лаборатории ее угнетала. Она не справлялась с уходом за дочерью и через четыре месяца после ее рождения уехала со старшим сыном Питером в Питтсбург, оставив малышку на отца, который едва ли мог проявить в тот момент больше заботы о младенце. «Я не могу ее полюбить», – признался он однажды Пэт Шерр, которая незадолго до этого пережила выкидыш и стала кормилицей для ребенка. Роберт даже предложил ей усыновить малышку, но Шерр решительно отказалась.

Этот эпизод дает представление о психологическом состоянии Оппенгеймера, который был, похоже, на грани срыва. Задавленный грузом ответственности, подозрениями в нелояльности своей стране и, несомненно, все еще потрясенный известием о самоубийстве Джин, он явно был изможден. Роберт всегда был худощавым, но тут похудел еще больше и весил едва ли 50 килограммов. Курил он неистово и пил больше, чем следовало. Хотя Оппи было едва за сорок, ему легко можно было дать на десять лет больше. Тем не менее он держался, поскольку был убежден, что от его упорства и стойкости зависит успех всего предприятия, которое ему было поручено.

Почти единогласное мнение всех участников «Проекта Y» было таково: пусть Оппи был не единственным, кто способствовал продвижению проекта, но именно его роль была решающей для успеха. По мнению Ханса Бете, одного из ближайших соратников Оппенгеймера, проект по созданию бомбы, вероятно, мог бы быть доведен и без него, но не с такой эффективностью. Одного его присутствия, даже без непосредственного участия во всех исследованиях, которые часто шли параллельно, было достаточно, чтобы воодушевить людей и дать им почувствовать, что они стали участниками уникального приключения и при этом служат своей стране. На объекте в Лос-Аламосе Оппенгеймер был поистине вездесущ: его часто видели в неизменной шляпе pork pay, как будто ввинченной в его череп, разъезжающим верхом на лошади или за рулем «Кадиллака», который он, как уверяла молва, водит как угорелый (что, кстати, подтверждали несколько аварий в предыдущие годы). Оппи был душой и связующим звеном уникального сообщества, своего рода коммуны физиков, по большей части очень молодых, собранных в полной глуши, отрезанных от мира и работавших вместе над миссией, которой, как они все чувствовали, суждено изменить историю. До победы было, однако, еще далеко, и дело было не только в напряжении в коллективе из-за мер безопасности и подозрений в шпионаже, в материальных и личных трудностях. Главная сложность заключалась в том, что все технические препятствия в деле создания бомбы еще не были устранены.

Баллистика и имплозия

Одной из главных практических проблем, с которой столкнулась команда «Проекта Y», стало инициирование цепной реакции. Задача заключалась в том, чтобы достичь критической массы делящегося материала, будь то уран-235 или плутоний, прежде чем спонтанное деление приведет к слишком медленному высвобождению энергии для производства взрыва. Первоначальная идея, предложенная в Англии Пайерлсом и Фришем и состоящая в том, чтобы выстрелить одной массой урана в другую, подобно ружейной пуле, всё еще рассматривалась, однако реализовать ее было непросто: требовалось найти способ разогнать снаряд до скорости, достаточной для запуска цепной реакции, которая приведет к взрыву. Поэтому было предложено иное решение: сжать массу урана (в итоге его заменили плутонием), разместив вокруг нее обычные взрывные заряды, детонация которых привела бы к имплозии[40]. Такой метод предложил в 1942 году Ричард Толмен на конференции в Беркли, еще до открытия Лос-Аламосской лаборатории. Исследования по этой теме должен был проводить Роберт Сербер, но в итоге за них с большим усердием взялся Сет Неддермейер (1907–1988). Возглавив лабораторию, он, однако, столкнулся с практическими трудностями в реализации имплозии, и Гровс счел целесообразным привлечь военных инженеров и химиков, для которых обращение со взрывчатыми веществами было делом привычным и которые лучше разбирались в их свойствах.

Теоретические исследования процесса имплозии (чтобы этот процесс был эффективен, необходимо обеспечить идеальную однородность воздействия: масса плутония должна сжиматься равномерно по всей поверхности, а не раскатываться, как блин) получили также поддержку одного из величайших умов XX века – венгерского математика и физика Джона фон Неймана (1903–1957). Начиная с 1943 года он регулярно приезжал в Лос-Аламос для консультаций. Вклад этого ученого в различные области математики, а также в квантовую физику был решающим и историческим; именно он разработал архитектуру первых компьютеров, которая используется во всех процессорах до сих пор. Также фон Нейман стал экспертом по изучению взрывов и математическому моделированию ударных волн, предложил более эффективный способ сжатия делящегося материала с помощью детонаций.

Предложение Толмена дало новый толчок идее имплозивной бомбы, которая до этого считалась периферийной. Оно было тем интереснее, что плутоний (этот элемент открыли в 1941 году) представлял собой гораздо более перспективный для такого процесса делящийся материал, чем уран, больше подходящий для бомбы пушечного типа. Плутоний, однако, не встречается в природе: он производится при делении урана. Следовательно, он мог быть получен с помощью атомных реакторов, прототипом которых стала «Чикагская атомная поленница». Понимая это, Оппенгеймер решил сделать главную ставку на технику имплозии. Он пошел даже на реорганизацию всей лаборатории и создание спецотдела для исследований в этой области. Баллистическую модель[41] не забросили полностью, но она считалась практически завершенной и была оставлена про запас, по ней даже испытания не планировались.

Надежда на лучший мир: Нильс Бор в Америке

Среди забот, трудностей и печалей, которые захлестнули Оппенгеймера, внезапно промелькнул луч надежды: 30 декабря 1943 года в Лос-Аламос прибыл его кумир Нильс Бор – ученый, в котором Роберт видел образец для подражания. Бор присоединился к британским ученым, прибывшим на помощь коллегам за океаном, после подписания 19 августа 1941 года Квебекского соглашения между Рузвельтом и Уинстоном Черчиллем. Это соглашение регламентировало сотрудничество между двумя великими союзными державами по проекту создания атомной бомбы, при этом британская программа «Tube Alloys» с этого момента была включена в Манхэттенский проект.

Датский физик тоже пережил немало перипетий с момента открытия ядерного деления в начале 1939 года. Он был одним из первых ученых, сделавших из этого открытия выводы, и именно он представил его своим американским коллегам. Бор считал, что создание ядерного оружия будет возможно лишь при условии отделения изотопов урана-235 от изотопов урана-238 в больших количествах, что представлялось ему невыполнимым, если только не превратить в гигантскую фабрику все Соединенные Штаты. Он и предвидеть не мог, насколько верной окажется эта его гипотеза, высказанная в шутку: до конца войны в рамках всего Манхэттенского проекта было задействовано свыше 600 тысяч человек, в основном рабочих, трудившихся на заводах по разделению урана или производству плутония и не имевших никакого представления о цели своей деятельности.

Бор, однако, пересмотрел свои взгляды в 1941 году, когда к нему приехал его друг и бывший студент Вернер Гейзенберг. Дания была оккупирована нацистами с 9 апреля 1940 года, а немецкая программа исследований в области атомной энергии и ее применения в военных целях продвигалась, судя по всему, очень неплохо. Ученые, которые в Америке выражали беспокойство по поводу того, что Гитлер получит «свою» бомбу в ближайшем будущем, тревожились не зря.

Для Бора, еврея по материнской линии и убежденного антифашиста, сотрудничество с нацистской Германией было исключено. Позиция Гейзенберга в том обмене мнениями, который между ними произошел, да и во всей истории немецкой ядерной программы в целом, была куда более двусмысленной. Гейзенберг не был членом нацистской партии и не разделял расистские и антисемитские идеи ее лидеров. Тем не менее он отказался покинуть свою страну из соображений патриотизма и, как следовало из его объяснений, обеспечения преемственности в развитии немецкой науки. Следует также подчеркнуть, что положение физиков в Германии отличалось от положения их коллег (а по факту – противников и конкурентов) за океаном: в случае отказа от участия в проекте по созданию атомной бомбы у них не было шансов избежать отправки на фронт или ареста и даже казни как предателей. Как бы то ни было, ценность физика такого масштаба, как Гейзенберг, для этого проекта была так велика, что секретные службы союзников одно время рассматривали возможность его похищения и даже ликвидации, но потом отказались от столь радикальных действий.

Содержание беседы двух научных гениев окутано ореолом тайны, версия каждого из участников отличается от противоположной по многим аспектам. Похоже, Гейзенберг стремился в первую очередь выяснить у Бора, что тому известно о возможностях создания атомного оружия. Рассказав своему экс-наставнику о том, как продвигается работа его команды в Институте кайзера Вильгельма в Берлине, Гейзенберг явно встревожил Бора. Опасаясь, что разделение изотопов урана окажется не столь невыполнимой задачей, как он полагал (а это делало взрыв возможным при достижении критической массы), Бор разговор прервал и воздержался от каких-либо комментариев, которые могли бы помочь немецким физикам продвинуться еще дальше. Вместе с тем он ощутил необходимость сближения с союзниками – не только для того, чтобы предупредить о продвижении проекта немецкой бомбы и оказать им поддержку, но и потому, что к тому времени условия оккупации Дании ужесточились. Летом 1943 года немцы резко прекратили действие полуавтономного режима, который они предоставили своему скандинавскому соседу, их войска вновь заняли Копенгаген. Бор получил предупреждение: он больше не находится в безопасности в своей стране, его арест неминуем.

В итоге его вывезли из Копенгагена довольно причудливым образом. Сначала 29 сентября 1942 года он тайно добрался на борту рыболовного судна до соседней Швеции, которая оставалась нейтральной, в отличие от Дании и Норвегии, и потому не была оккупирована. Дальше – через Стокгольм, где чудом избежал немецких агентов, которым было поручено его ликвидировать. Оттуда вылетел в Великобританию. В самолете он не понял инструкций пилота и не надел врученную ему кислородную маску, вдобавок счел, что она слишком мала для его «большой головы». В полете Бор потерял сознание, но сохранил чувство юмора и жизнелюбие, заявив, что он «чудно поспал» перед посадкой в Шотландии, куда прибыл 5 октября. В любом случае, он бежал от нацистов и мог свободно участвовать в англо-американском проекте, цель которого была в том, чтобы опередить немцев в гонке за бомбой.

Впрочем, Бор не питал никаких иллюзий относительно своей роли в этом масштабном проекте. Несмотря на решающий теоретический вклад на ранних стадиях исследования процесса деления, он порядком отстал от прогресса в этой области. «Им не нужна была моя помощь для создания бомбы», – признался он позже. Тем не менее он согласился пересечь Атлантику, но это было сделано ради миссии другого рода.

За годы изоляции и нарастающей тревоги в оккупированной Дании у этого столпа квантовой физики было достаточно времени поразмышлять о том, какие последствия будет иметь создание бомбы, чья разрушительная мощь превосходит всякое воображение.

Бор был не только одним из величайших физиков своего времени – подобно Оппенгеймеру он был также мыслителем, открытым для философских размышлений.

В отличие от своих американских, британских и даже немецких коллег, ослепленных неотложностью задачи по материальному воплощению идеи бомбы, он в полной мере осознавал, сколь серьезными будут последствия создания такого оружия для истории и международной политики. Понимал он и то, что само понятие войны как таковое изменится.

Такие средства массового уничтожения, как ядерные бомбы, не говоря уже о термоядерных или водородных, которые появятся в арсеналах через несколько лет, могли, по убеждению Бора, означать конец цивилизации, а возможно, и человечества. Как ни парадоксально это звучит, но в наметившейся перспективе он видел и проблеск надежды, а этот ученый был из тех, кто не отступает перед парадоксами. Его концепция комплементарности (дополняемости), разработанная в 1927 году для объяснения двойственной и казавшейся противоречивой природы всех элементарных частиц (волновой и корпускулярной), могла, по его мнению, быть применена и к атомной бомбе. С одной стороны, она несла миру и человечеству величайшую угрозу из всех, с которыми мы когда-либо сталкивались. С другой – она же могла принести и надежду на лучшее будущее, на то, что народы, избавившись от пугала войны, научатся находить общий язык друг с другом.

В соответствии с логикой, которая будет действовать на протяжении всего того периода, что мы назовем ядерной эрой (у этой логики свои законы; они пока для нас неожиданны, но скоро станут всем очевидны), сама разрушительная мощь ядерного оружия может – благодаря своему сдерживающему эффекту – положить конец всем конфликтам. По крайней мере, такова была мысль Бора, и именно ее он привез в Соединенные Штаты в конце 1943 года.

Впрочем, осуществиться эта надежда могла только при одном условии: необходим открытый обмен информацией на международном уровне по той модели, которая преобладала в научном мире, по крайней мере, до начала войны. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы делиться знаниями о расщеплении атома и ядерных взрывах с державами «оси»[42] и нацистами. Но Бор смотрел дальше. Русских, союзников Великобритании и Соединенных Штатов с момента вторжения Германии в их страну, следовало вовлечь в исследования в этой области.

Сказать, что Бор, прибывший в Америку как вестник открытости, свободы коммуникации и надежды на мирное существование в будущем, у принимающей стороны не вызвал энтузиазма, – значит не сказать ничего. Гровс, сопровождавший Бора в поезде от Вашингтона до Нью-Мексико, сразу после начала общения с ним был одержим одной идеей – заставить его замолчать. Пусть его видение международных отношений в мире, который возникнет после создания ядерного оружия, и смогло заинтересовать нескольких советников Белого дома, пусть сам Рузвельт отнесся к нему благосклонно, когда Бор обратился с этим предложением напрямую, однако на своем пути датский ученый встретил решительного противника, который пресек его утопический оптимизм. И этого противника было не обойти, поскольку им стал сам Черчилль! Рузвельт действительно предупредил Бора, что не даст никакого согласия без предварительного одобрения премьер-министра Великобритании. Когда же физик отправился в Лондон – это было накануне высадки союзных сил в Нормандии, – он натолкнулся на категорический отказ. Черчилль видел в СССР не союзника, а будущего врага, ни о каком обмене секретами атомного оружия с русскими не могло быть и речи. В конечном счете он склонил на свою сторону и американского президента: была не только отвергнута любая возможность сотрудничества с СССР по ядерным вопросам, но и рекомендовано убедиться в том, что сам Бор еще не раскрыл никому военных секретов. Это положило конец участию датского ученого в Манхэттенском проекте, но и тех нескольких месяцев, в течение которых Бор был к нему причастен, оказалось достаточно, чтобы посеять зерна его размышлений в головах многих людей.

Для Черчилля и многих политических и военных деятелей в США Нильс Бор стал если не врагом, которого надо убрать, то уж точно вольнодумцем, которого надо срочно заставить заткнуться. Зато в маленьком сообществе физиков в Лос-Аламосе его встречали с единодушным восторгом. Еще в Беркли его воспринимали как «Бога», пророком которого был Оппи. В Нью-Мексико его встречали, можно сказать, как Мессию, и это в особенности относится к директору лаборатории, который своего восхищения Бором не скрывал никогда.

Как признавал сам великий физик из Дании, он мало что мог привнести в Манхэттенский проект в теоретическом плане. Вдобавок Бор считал, что знания о ядерном делении к тому времени уже хорошо усвоены и стали общественным достоянием. Это, кстати, и давало ему основания считать свою политику открытости правильной. Однако Бор был далек от того, чтобы знать все технические детали создания бомбы. К примеру, когда он представил коллегам эскиз устройства, над которым работали их немецкие конкуренты, физики из Лос-Аламоса были ошарашены и успокоены одновременно: это была не схема бомбы, а схема реактора, схожего по принципу действия с «Чикагской поленницей – 1», которую Ферми и Сцилард запустили в конце 1942 года. «И что они собираются с этим делать – сбросить реактор на Лондон?» – спросил недоверчивый Оппи. Стало очевидно: свое отставание от ядерной программы Германии американцы значительно сократили.

Что касается роли Нильса Бора в Манхэттенском проекте, то она скорее связана с психологией и философией, нежели с физикой. Благодаря своей харизме, а также обаянию и всеобщему уважению, которым этот датчанин пользовался среди ученых, он не только здорово поддержал моральный дух исследователей (почти все, кто работал по «Проекту Y», были измотаны переутомлением, ограничениями и атмосферой гнетущей подозрительности). Кроме этого, Бор принес им свой взгляд на будущее. Этот взгляд был крайне негативно воспринят в военно-политических кругах, но был очень нужен ученым, многие из которых испытывали острую потребность в осмыслении того, что так лихорадочно делали: им был нужен взгляд на это со стороны, способный охватить целиком всю картину, а также вписать их усилия в долгосрочную перспективу. И всё же никто, пожалуй, не встречал Бора с таким восторгом и не разделял это его новое видение так искренне, как сам Оппенгеймер. Столкнувшись лично с той реальностью, которую создали геополитика и война, под грузом всех обязательств, возложенных на него, с той степенью личной вовлеченности в атомный проект, что достигла точки невозврата,

Оппенгеймер воспринял открытую и нацеленную на мир, а не на войну новую концепцию Бора очень по-своему – это видение получило у него иное развитие, чем предполагалось наставником из Копенгагена. Главное, что он усвоил, была идея оружия настолько мощного, что после его создания война потеряет смысл.

«Последний бой»? Ах, сколько их уже было, этих боев и войн, про которые мы слышали, что они будут последними…

Новая эра

Общение с Бором и тот новый смысл, который он открыл в атомной бомбе, совпали с изменением общего контекста событий. Эти перемены бросались в глаза не сразу, они накапливались, но в итоге привели к тому, что все участники Манхэттенского проекта стали всерьез задумываться о целесообразности предприятия, в котором они участвуют, вплоть до того, чтобы полностью поставить его под сомнение.

Чем ближе ученые, инженеры и техники подбирались к достижению своей цели, тем сильнее размывалась и отдалялась та изначальная задача и та мотивация, которые привели их в этот проект. Шансы на победу нацистской Германии и союзных с ней стран «оси» таяли с каждым днем. После поражения немцев под Сталинградом, высадки союзников на Сицилии, а затем и в Нормандии Гитлера обложили со всех сторон и прижали к стенке, и он находился на грани краха. Что касается немецкой ядерной программы, то она давно отставала от программы союзников: угроза того, что нацисты получат атомную бомбу, была иллюзорной.

Большинство ученых, работавших над Манхэттенским проектом, стремились исключительно к этой цели – опередить немцев и первыми создать действующую атомную бомбу. Так зачем продолжать гонку, в которой ты уже победил?

Возможно, с целью отдалить Бориса Паша от Манхэттенского проекта, при этом не дав ему самому отодвинуть от проекта Оппенгеймера, Гровс поручил этому офицеру контрразведки руководство спецгруппой с особой миссией: следовать за войсками союзников, высадившихся на Сицилии, и собирать информацию об атомных проектах на вражеских территориях. Группа, получившая кодовое наименование «Алсос» (тут скрыта отсылка к фамилии генерала, поскольку alsos значит «рощи» по-гречески, а groves – по-английски), приступила к выполнению своего задания 7 декабря 1943 года, а к ноябрю 1944-го собрала уже достаточно информации, чтобы практически исключить опасность немецкой атомной бомбы. Несмотря на их успехи в начале войны, ученые, работавшие над этим проектом, даже не приблизились к цели. Они лишь рассматривали возможность создания реактора для управляемой цепной реакции, предназначенного для гражданских нужд, но не могли приступить к строительству, так как все средства уходили на войну. Дополняя информацию, уже сообщенную Бором, эти сведения подводили к окончательному выводу: у нацистов не будет бомбы.

Как ни странно, но такой поворот событий никак, казалось, не повлиял на исследователей, работавших в Лос-Аламосе: они были одержимы успехом своего проекта и стремились закончить по нему все работы. Лишь один из них, Джозеф (Юзеф) Ротблат (1908–2005), поляк, эмигрировавший в Англию и участвовавший в британских исследованиях до того, как подключился к Манхэттенскому проекту, подал в отставку 8 декабря 1944 года, когда понял, что угроза немецкой бомбы исчезла, а цель изменилась. Он был и в самом деле шокирован, когда услышал от генерала Гровса за ужином, что истинная цель Манхэттенского проекта – «приструнить русских». Несмотря на клеветническую кампанию ФБР, которое безуспешно пыталось выдать его за советского шпиона, Ротблат впоследствии боролся против гонки ядерных вооружений и был удостоен Нобелевской премии.

Как сказался такой поворот событий на личностях физиков и какие дилеммы он перед ними поставил, ярче всего показал пример Лео Сциларда. Как никто другой из ученых, он приложил все усилия, чтобы вовлечь Соединенные Штаты – единственную страну, обладающую необходимыми финансовыми, материальными и человеческими ресурсами, – в эту гонку за бомбой. И хотя Сцилард с самого начала – по всей видимости, раньше всех остальных – начал испытывать опасения по поводу разрушительного потенциала этого оружия и последствий его применения, он был одержим идеей обогнать немцев в его создании. После того как нацистская угроза миновала, его приоритетом стало не дать использовать против гражданского населения бомбу, до создания которой оставалось несколько месяцев. Уже были определены две новые цели, против которых могло быть применено это оружие с ужасающими возможностями. В ближайшее время – Япония, которая не капитулировала и вела ожесточенные бои с американцами в Тихом океане. Ну, а наблюдать из самых первых рядов за этой демонстрацией силы надлежало русским: в Вашингтоне рассчитывали, что они верно истолкуют адресованное им предупреждение…

В этой ситуации Сцилард удвоил усилия по предотвращению применения атомной бомбы. Решение, которое он предлагал, хорошо вписывалось в план открытости, выдвинутый Бором, и состояло в том, чтобы продемонстрировать разрушительную силу на необитаемой территории и пригласить туда японских наблюдателей с целью добиться немедленной и безоговорочной капитуляции от этой страны. Военное применение атомного оружия может быть рассмотрено лишь в случае отказа от капитуляции.

Однако венгерский физик натолкнулся на стену – точнее, на несколько стен. Как бы то ни было, ему удалось собрать около 155 подписей в поддержку идеи демонстрации без жертв. Он даже добился встречи с Оппенгеймером и попытался привлечь его на свою сторону, на что научный директор Манхэттенского проекта дал ответ столь же резкий, сколь и неожиданный: «Атомная бомба – это дерьмо!» Увидев изумление и растерянность Сциларда, Оппенгеймер добавил: «Будет большой бум – очень большой бум! – но такое оружие никакой военной ценности не имеет». Нам и по сей день приходится ломать голову над тем, какой же смысл он вкладывал в эти слова. Что за послание хотел он передать Сциларду, после того как отверг – а это, скорее всего, для него уже в тот момент было дело решенное – идею простой демонстрации, от которой никто бы не пострадал? Очевидно, сторонники ядерной бомбардировки рассчитывали прежде всего на эффект психологического характера. Как можно было прийти к мысли, что мощь атомного оружия ограничивается лишь им самим и нет никакого риска злоупотребления, если оставить его бесконтрольным в руках военных?

Можно было также – и этот довод приводился для оправдания применения бомбы – считать ее лишь более мощным аналогом обычных бомб, которые обрушивались на протяжении всей войны на крупные города: от Лондона до Дрездена и от Токио до Парижа. Безусловно, бомбардировки унесли сотни тысяч жизней, но это не дает оснований отрицать, что с появлением атомной бомбы человечество вступало в новую эру.

Думал ли уже тогда Оппенгеймер о водородной бомбе, которая по разрушительной мощи в тысячу раз превосходит, как тогда считалось, атомную и может поэтому обеспечить реальное стратегическое преимущество в войнах будущего? Точно определить ход его мысли мы не можем, но по резкости ответа чувствуется напряжение, терзавшее руководителя «Проекта Y». Мог ли он на этом этапе дать задний ход, остановить адский механизм, который должен был привести к полному и почти мгновенному уничтожению двух городов? Или он уже достиг того рубежа, когда человеческие чувства отступают перед тем, что провозглашено высшим благом?

Оппенгеймер не был кровожадным чудовищем, но понятно, что, как и многие участники Манхэттенского проекта, он был готов рассматривать радикальные решения для победы над нацистской Германией.

Он не раз демонстрировал прагматизм, от которого веяло леденящим душу холодом; есть основания предполагать, что его моральный компас в конечном итоге стал давать сбои. Например, в какой-то период он рассматривал вместе с Хансом Бете «план Б» на случай, если бомба не будет готова в установленные сроки: предполагалось отравление продовольственных запасов противника высокорадиоактивным элементом, таким как стронций-90, что вызвало бы массовые онкологические заболевания. И если в итоге от этой идеи он отказался, то не из этических соображений, а потому, что для выполнения этого плана потребовалось бы заражение населения в слишком больших масштабах: план был осуществим, «если бы удалось отравить достаточное количество еды, чтобы убить полмиллиона человек».

В любом случае Оппи в итоге высказался против предложения Сциларда, причем его позиция совпала с позицией Гровса: одного демонстрационного взрыва будет недостаточно. Вывод был ясен: атомная бомба вскоре упадет на Японию. Перед этим, однако, Оппенгеймер настаивал на необходимости секретного, но обязательного испытания, поскольку бомба была готова в двух «вариантах» – «баллистическая», с ураном-235, и имплозивная, расщепляющимся материалом которой был плутоний. Именно эту вторую бомбу и требовалось испытать в реальных условиях. Гровс сначала колебался, но потом согласился на этот эксперимент, который должен был стать первой неконтролируемой цепной реакцией ядерного деления в истории – одним словом, первым ядерным взрывом.

День 1: Теперь я стал Смертью[43]

После продолжительной разведки местности в окрестностях Лос-Аламоса Оппенгеймер наконец нашел подходящее место примерно в восьмидесяти километрах к северо-западу от города Аламогордо. Это была пустынная равнина с говорящим названием Jornada del Muerto – «Путь мертвеца», которую военно-воздушные силы использовали как полигон. По периметру были расположены три наблюдательных пункта, каждый из которых находился в девяти километрах от «нулевой отметки», а также несколько более отдаленный (в 15 км) базовый лагерь, откуда ученые могли бы наблюдать и изучать самый мощный рукотворный взрыв в истории человечества. Оппи сам подобрал название для этого места, которое потом по ассоциации получило и испытание, которое здесь готовилось, – Trinity, «Троица». Вероятнее всего, это была отсылка к строкам одного из «Священных сонетов» Джона Донна[44]:

В этих нескольких строках под покровом мистицизма, к которому его всегда притягивало, выражены идеи, которые он почерпнул у своего кумира Нильса Бора: разрушительная сила бомбы была также надеждой на возрождение. Надеждой на то, что тот ужас, который внушает это оружие, положит конец самой мысли о войнах.

Карта полигона, где было проведено испытание «Тринити»

Фото ©Atomic Archive / Washington D.C.: U.S. Government Printing Office – Все права защищены.

Известно, что Донн был одним из любимых поэтов Джин Тэтлок, и в этой отсылке можно увидеть скрытую дань памяти своей утраченной великой любви. Сам Оппи всегда оставался уклончивым и загадочным, когда его спрашивали об истинном значении выбранного им названия, которое звучит настолько по-христиански.

Он поручил подготовку испытания специально созданному подразделению под руководством Кеннета Бейнбриджа (1904–1996). К нему присоединились Ханс Бете, доверенное лицо Оппенгеймера, а также младший брат Фрэнк. У последнего складывалась многообещающая карьера в физике, где его привлекала скорее экспериментальная работа: он проявлял к ней гораздо больше склонности и таланта, чем Роберт. Только что Фрэнк пережил трудный период: он защитил докторскую в Калифорнийском технологическом институте и два года занимал временную исследовательскую должность в постдокторантуре в Стэнфорде, откуда его уволили в 1941 году – вероятно, из-за членства в компартии. Тогда, после подписания германо-советского пакта в 1939 году, американское общество захлестнула первая волна «красной истерии». Этот пакт о ненападении между Гитлером и Сталиным подхлестнул антикоммунистические и антисоветские настроения: СССР представляли как фактического союзника нацистов. Конец договору положило вторжение немецких войск в Советский Союз 22 июня 1941 года, ситуация полностью изменилась, но недоверие к коммунистам оставалось всё еще сильным. Фрэнку еще повезло: после всего этого он нашел работу в Беркли под руководством Эрнеста Лоуренса, который убедил его отойти от политики. Затем он устроился в комплекс разделения изотопов урана в Ок-Ридже.

Время уже поджимало, испытание было необходимо провести до Потсдамской конференции, которая должна была начаться 17 июля[45]. На ней собрались лидеры трех великих союзных держав (США, СССР и Великобритании) для решения вопросов войны и мира. Именно в этот момент президент Трумэн и намеревался сообщить Сталину о наличии у него оружия невиданной силы. Испытание было назначено на 4 часа утра 16 июля. Во время последних приготовлений Оппенгеймер нервничал как никогда и лично провел окончательные проверки сборки «Устройства».

Словно для того, чтобы еще больше продлить и без того невыносимое ожидание, вмешалась погода: разразилась гроза. Опасаясь, что радиоактивные осадки будут разнесены дождем и ветром за пределы зоны безопасности и заразят населенные районы, Энрико Ферми, к тому времени присоединившийся к команде Лос-Аламоса, рекомендовал отложить проведение испытания. Наконец-то прояснилось, и в 5 часов 29 минут 45 секунд, еще до того, как этим утром 16 июля 1945 года взошло солнце, небо над Нью-Мексико загорелось.

Бомбу установили на вершине 35-метрового пилона, который был мгновенно испарен взрывом. Световая вспышка от взрыва в течение 1–2 секунд была ярче, чем свет от нескольких солнц в зените, а температура поднялась до той, что царит в сердце дневного светила, то есть около 10 миллионов градусов по Цельсию. Когда этот огненный шар через считаные доли секунды коснулся земли, песчаная почва была расплавлена его невообразимым жаром – она буквально остекленела[46].

Сотрудники «Проекта Y», наблюдавшие за взрывом, были экипированы солнцезащитными очками или сварочными масками для защиты глаз от излучения и света, они также нанесли на лица солнцезащитный крем. Опасаясь, что темные очки не дадут ему в полной мере насладиться беспрецедентным зрелищем, бесстрашный Ричард Фейнман забрался в машину: он полагал, что лобовое стекло автомобиля послужит достаточно надежной защитой от ультрафиолетовых лучей. Его ослепило сиянием взрыва, и в течение несколько секунд он не различал ничего, кроме фиолетового пятна, отпечатавшегося у него на сетчатке.

1945 год. Американский физик Норрис Брэдбери рядом с первой атомной бомбой, получившей название «Устройство». В качестве делящегося вещества в ней использовался плутоний

Фото © United States Department of Energy (DOE) – Все права защищены.

Огненный шар диаметром в несколько сотен метров поднимался, остывая в атмосфере, и менял цвет с желтого на красный, затем на фиолетовый и синий, образуя облако, соединенное с землей столбом дыма и пыли. Это образование в форме облака, знаменитый «атомный гриб», с тех пор неразрывно связано в коллективном сознании с ядерным оружием.

Оглушительный грохот взрыва наблюдатели услышали почти секунду спустя после светового потока – звук распространяется медленнее света. Ударная волна сбила с ног тех, кто по неосторожности остался стоять, а удушливый ветер развеял утреннюю прохладу. По оценкам экспертов, мощность «Устройства» составила 20 000 тонн в тротиловом эквиваленте: по теоретическим расчетам это была самая высокая планка.

Первой реакцией Оппенгеймера был триумф, к которому примешивалось облегчение: он наконец смог снять невыносимое напряжение последних дней и видел в этот момент лишь блестящий (как в прямом, так и в переносном смысле) технический успех, которого удалось достичь после двух лет работы. Однако он не мог не задуматься о последствиях того, чему только что стал свидетелем. Оппи всегда был эрудированным и любознательным, но за годы преподавания он открыл для себя новую страсть – санскрит. Этот священный язык индуизма он изучал у профессора из Беркли Артура Райдера, с которым подружился.

Позже в телевизионном интервью, записанном в 1960-х годах, он сказал, что в момент испытания «Тринити», когда вокруг него «кто-то смеялся, кто-то плакал, но большинство молчало», ему вспомнился отрывок из «Бхагават-гиты» («Божественней песни»). В этом священном индуистском тексте, представляющем собой центральную часть великого эпоса «Махабхарата» и излагающем основные нравственные принципы, которыми следует руководствоваться, приступая к любому действию, бог Вишну побуждает царевича Арджуну начать войну. Видя колебания царевича, который знает, что многие из его друзей или родственников, находящиеся в лагере противника, погибнут по его вине, Вишну принимает тот облик, в котором его изображают чаще всего, – человека с множеством рук, – и восклицает: «Теперь я стал Смертью, разрушителем миров». «Вот что мы все тогда так или иначе думали», – заключил физик.

«Тринити» – кодовое наименование первого ядерного испытания, которое американская армия провела 16 июля 1945 года в рамках Манхэттенского проекта. Оно состоялось в пустынной местности Jornada del Muerto в штате Нью-Мексико

Фото © United States Department of Energy (DoE) – Все права защищены.

Эти восточные отголоски были для Оппенегеймера вовсе не книжным снобизмом: изучение санскрита не только открыло ему тысячелетнюю поэзию основополагающих текстов индуизма, но и приобщило к образу мышления и мудрости Индии. Таким образом он вновь погружался в этическую культуру, только в более личном и экзотическом варианте, чем в школе, а также возрождал детскую тягу к языкам и текстам античности. Особенно он восхищался философией своего наставника Райдера, который, по мнению Оппенгеймера, «чувствовал, мыслил и говорил как стоик». Оппи считал его одним из редких людей, обладающих трагическим чувством жизни, в том смысле, что лишь немногие придают человеческим поступкам абсолютно решающую роль в различии между спасением и осуждением. Райдер знал, что человек может совершить непоправимую ошибку, после которой все прочие ошибки станут второстепенными. Оппенгеймер прекрасно осознавал, что совершил решающий поступок такого рода, но мог только гадать, будет ли он осужден за него или, напротив, удостоен спасения.

Реакция Кеннета Бейнбриджа была более приземленной, зато недвусмысленной. Уже подходя к своему джипу, Оппенгеймер встретил того, кого поставил во главе подразделения, ответственного за подготовку сегодняшнего испытания. Весь успех «Тринити» вдохновил его только на один комментарий: «Теперь все мы сукины дети». Позже руководитель «Проекта Y» признает: «Лучше после этого испытания никто не сказал».

И действительно, в хоре ликующих голосов уже пробивались первые признаки нарастающего беспокойства. После успеха «Тринити» экстравагантный Ричард Фейнман, сидя на капоте джипа, отбивал неистовый ритм на своих бонго[47] – этому увлечению он был верен на протяжении всей своей долгой и блестящей карьеры. Неистовство Фейнмана, возможно, понять даже легче, чем эйфорию его товарищей: он участвовал, как и они, в том, что стало несомненным техническим и научным успехом, но еще до этого пережил личную драму. Его жена Арлин скончалась от туберкулеза 16 июня 1945 года в санатории в Альбукерке, когда лихорадочная подготовка к «Тринити» была в полном разгаре. Празднование успеха давало ему шанс забыть о своем горе.

Но когда Фейнман отдавался этой показной радости, он увидел своего друга Роберта Уилсона (1914–2000): тот стоял на коленях, обхватив голову руками. На вопрос, почему он так убивается, Уилсон ответил: «Мы сделали что-то ужасное!» Дик напомнил ему тогда, что это он втянул его в эту историю, устроив на работу. Позже Уилсон выразил сожаление, что не вышел из проекта после капитуляции Германии.

Как объявил Оппи своим сотрудникам, смешав прагматизм с лицемерием, дальнейший ход событий от них уже не зависел. Свою миссию они выполнили, создав атомную бомбу, а точнее – две бомбы. Первая из них, «Толстяк», была копией той, что взорвали по ходу испытания «Тринити», – то есть бомбой имплозивного типа на основе распада плутония. Другая, «Малыш», работала на основе распада урана-235 по баллистическому принципу, разработанному еще в 1940 году Пайерлсом и Фришем. В надежности последней Оппи и его сотрудники были настолько уверены, что не сочли нужным проводить испытание, тем более что делящиеся материалы были ресурсом ценным, труднодоступным и дорогим в обработке.

То, как будут использованы их изделия, было за пределами их компетенции: создавшие бомбы ученые оставили это на усмотрение военных и правительства. Но они прекрасно знали, что будущие цели уже были выбраны.