Новые цивилизационные эксперименты рождаются из изобилия. Подобно Месопотамии или долине Инда, берега рек Хуанхэ и Янцзы также были средой, подходящей для того, чтобы стать лабораторией цивилизации. Корейскому же полуострову с его суровыми природными условиями оставалось следующее: импорт успешных экспериментов с последующей их локализацией и усовершенствованием. По меньшей мере для того, чтобы не быть уничтоженными вторжениями китайских империй, нужно было изо всех сил подражать преимуществам Китая и становиться сильнее. Если воспользоваться классификацией Славоя Жижека, корейцы, презирая Реальность (Reality) отдельных китайцев и называя их уничижительными словами ттеном или вансобан[319], в то же время с почтением относились к так называемому Реальному (The Real) – идее Срединного государства.

Инстинкт выживания корейцев имеет двойственную природу. С одной стороны, они должны преуспеть и заткнуть всех за пояс, с другой – они смогут жить спокойно, только став сильной нацией, которую не завоевать. Однако, чтобы достичь успеха в Южной Корее, нужно растоптать других корейцев и идти по их головам. Чем успешнее я, тем, выходит, менее успешны мои соотечественники. Чтобы Корея превзошла иностранные государства, все должны быть на высоте, но это противоречит мечте корейца, который жаждет стать единственным объектом всеобщей зависти. Кореец – это белка в колесе противоречий. На индивидуальном уровне корейцы жадно перенимали культурные достижения Срединного государства, чтобы победить во внутренней конкуренции. В то же время, будучи членами группы, они были вынуждены подражать соседу и догонять его, просто чтобы защитить страну и нацию от его имперских амбиций.

В настоящее время «Срединным государством» мира стали США. Я готов поручиться, что нет другого народа, который бы одновременно любил и ненавидел эту страну так же страстно, как южнокорейцы, и желал бы её превзойти. До 1990-х или даже до 2000-х годов южнокорейские модники вдохновенно копировали американцев, чтобы продемонстрировать свой хороший вкус – более утончённый, чем у соотечественников. В конце 1990-х сеульский район Апкуджондон был полон корейцев, которые во всём, от манеры речи и одежды до увлечений, вели себя как псевдоамериканцы. Корейские эстрадные песни были не чем иным, как духовным рабством, жалкой имитацией американской поп-музыки. Однако внутри этого пассивного подражания разгорался яростный дух соперничества: догнать США, получить признание даже в Штатах и, в конце концов, превзойти их.

Независимо от того, является ли «центром мира» Китай или Америка, цель корейцев – стать лучшими в мире – остаётся неизменной. Стажёры продюсерских центров K-pop добровольно соглашаются на крайне изматывающие тренировки: они искренне считают, что ради мирового признания нужно пройти через нечеловеческие испытания. Неудивительно, что качество хореографии и песен, а также сценическое поведение артистов K-pop соответствует высочайшим мировым стандартам. Сохранилось видео, где лидер корейской группы Big Bang Квон Джиён отчитывает Кан Дэсона до их официального дебюта:

«Ты вообще в своём уме, чтобы хореографию забывать? <..>

Крутись давай и колени не жалей. Что за ерунда, хватит себя жалеть и халтурить! <..>

Где это вообще видано, чтобы кто-то спал, когда до премьеры остался один день?»

Если человек вдруг забывает заученное или засыпает – это основание подозревать, что не в порядке его психическое состояние. Кан Дэсон репетировал движение, весьма вредное для коленных суставов. Но это же не вопрос жизни и смерти, а – подумаешь! – всего лишь срок службы сустава. Нашёл что беречь! Непростительная изнеженность. Представители смежных профессий, таких как композиторы и клипмейкеры, придерживаются похожей «спортивной» позиции: движимые смесью любви и ненависти, они ожесточённо подражают «центру мира» и, достигнув его уровня, затем превращают своё мастерство в безупречно слаженную систему и эффектно его презентуют. Пак Чханук – один из режиссёров, представлявших Южную Корею на Каннском фестивале, – на вопрос о причинах успеха корейского кинематографа ответил так:

«Корейские зрители не готовы довольствоваться обычным средним кино».

«Нам (работникам киноиндустрии) пришлось изрядно помучиться – думаю, это и способствовало развитию южнокорейского кинематографа».

Это вечное недовольство пронизывает все сферы – от искусства до разных отраслей промышленности. Иностранцы склонны считать, что популярность корейской культуры – это результат государственного управления и систематической поддержки со стороны правительства. Подобное мнение трудно назвать обоснованным. Феномен «корейской войны» (халлю) обусловлен исключительно корейской спецификой, и было бы хорошо, если бы политики, присваивающие себе чужие заслуги, хотя бы не мешали.

Эта модель, в которой Корея становится местом завершения удачных экспериментов – в прошлом китайских, ныне американских, – уходит корнями в историю. Корейские интернет-пользователи в шутку называют США Чхонджогук (кор. 천조국, 天祖國 – «Государство Небесной династии»)[320]. Чхончжо означает династию Сына Неба, китайского императора. Прозвище сорок пятого президента США Дональда Трампа в Южной Корее – Тхыхвансан (кор. 트황상, 皇上)[321]. Интеллектуалы Чосона называли свою страну Соджунхва (кор. 소중화, 小中華 – «Малый Китай»). Это означало, что, уступая Китаю в размерах, Чосон является более чистым и совершенным воплощением сути Срединного государства. На протяжении своей истории корейцы осваивали эту стратегию: начиная с подражания «центру цивилизации», они выдавали собственные версии и, наконец, сами становились лидерами в той или иной области. С момента освобождения от японского колониального господства в 1945 году Республика Корея ставила своей целью стать признанной в мире развитой страной. Корейцы не выносят, когда они хуже других. Достичь лучших в мире результатов – это и стратегия выживания, и социальная справедливость.