Ещё один аспект, объясняющий процесс упадка Чосона, – это институт рабов ноби. Говоря об ограничениях Чосона, невозможно избежать разговора о рабстве. У рабовладельческой системы Чосона долгая история, её формы варьировались от эпохи к эпохе, как и доля ноби в населении. Реальное положения рабов в Чосоне не было столь ужасным, как это может представляться современным корейцам. Ноби были ближе к «янминам, заключившим пожизненный договор», чем к западным рабам. Конечно, по современным меркам это был договор с крайне несправедливыми условиями. И государственные рабы конноби (кор. 공노비, 公奴婢), и частные саноби (кор. 사노비, 私奴婢) в большинстве своём были вего ноби (кор. 외거노비, 外居奴婢) – то есть жили отдельно от своих владельцев[303]. Их экономическая жизнь была схожа с жизнью самозанятых, которые арендуют помещение для ведения бизнеса. Им лишь нужно было платить определённый оброк, и обычно они заводили семьи и даже умудрялись скопить какое-то состояние. Сохранились документы, свидетельствующие, что ноби передавали своё имущество детям по наследству. Среди казённых рабов существовала категория напконноби (кор. 납공노비, 納貢奴婢) – те, чьим владельцем было государство. Они были обязаны платить подать напкон (кор. 납공, 納貢 – «выплата государству натурального налога»), но в общем-то только это и было их единственной повинностью[304].

В исторических источниках описано множество случаев, когда хозяева, злоупотребляя своей властью, пытались отнять имущество у ноби. Однако отобрать более 1/3 имущества было практически невозможно по закону. Формально потомки хозяина владели потомками ноби, и существуют записи о том, как обнищавшие потомки янбанов, которым стало трудно сводить концы с концами, находили «рабов», которые числились таковыми лишь на бумаге, и пытались вымогать у них имущество, но получали отпор. Бывало и так, что ноби отдавали свои накопления добровольно: заплатив таким образом выкуп сокчон (кор. 속전, 贖錢) за свободу, ноби становился простолюдином.

Одним из исторических документов, наглядно иллюстрирующих сложность системы рабства в Чосоне, является «Дневник поездки на север» (кор. 부북일기, 赴北日記), повествующий о путешествии двух военных чиновников, отца и сына, к месту их службы на границе, а также об их жизни там. Автор дневника без стеснения рассказывает о своей интимной жизни – мягко говоря, свободной, а если говорить прямо, попросту распущенной. Он вступал в связь с женщинами-рабынями всякий раз, как возникало желание, и даже если отнестись к этому как можно более снисходительно, трудно не заметить, что рабыни воспринимались им просто как игрушки для сексуальных утех. Однако всё было иначе, когда он встретил кванно (кор. 관노, 官奴 – «ноби, относящийся к государственному объекту»), ответственного за местные государственные учреждения. Сверив свои родословные, военный чиновник и кванно обнаружили, что приходятся друг другу родственниками. Вероятно, это была побочная ветвь рода, возникшая из-за того, что предок чиновника обрюхатил свою рабыню. На этой встрече кванно, обрадованный встрече с родственником, щедро угощал группу чиновника и его спутников, а тот был крайне признателен. Как ни крути, то были отношения хозяина, полновластного в своём доме, и гостя, живущего по его правилам. В этом конкретном случае рабский статус кванно был чистой условностью. То есть, в зависимости от типа ноби, реальное качество их жизни и социальный статус могли кардинально различаться.

В Китае и Японии того же периода не было столь чётко регламентированной системы рабства, как в Корее, потому что не было необходимости его регламентировать. Законы дискриминировали ноби по сравнению со свободными гражданами, и многие из них находились вне правового поля. Но верно будет и обратное: сама эта дискриминация была узаконена потому, что существовали юридические нормы, которые официально признавали и защищали ноби. Китайские генерал-губернаторы цзедуши могли распоряжаться людьми в своих регионах по своему усмотрению, а помещики Китая обладали абсолютной властью над арендаторами и слугами. Поскольку они никак не были защищены законом, их можно было убить без последствий. В Японии слуги кенин были собственностью хозяев: право распоряжаться их жизнью и смертью полностью принадлежало хозяевам. Во времена династий Мин и Цин в Китае повсеместно существовали крупные рынки торговли людьми. В Южной Корее принято сравнивать цену рабов со стоимостью лошадей или коров, чтобы показать, насколько возмутительной была система рабовладения в Чосоне. Однако, во-первых, в цену ноби также входил своего рода залог за бессрочный контракт, а во-вторых, в Китае, при прочих равных, рабы всё равно стоили дешевле. Торговля людьми в Китае продолжается до сих пор. Сюжет китайского киношедевра «Возвращение в прах» (2022) начинается с того, что главный герой покупает на брачном рынке женщину с инвалидностью всего за 200 юаней (30–40 тысяч корейских вон)[305].

Я не защищаю институт ноби. В системе рабства Чосона был совершенно чудовищный аспект: право собственности на ноби переходило по наследству от хозяина к его детям. Дети рабов становились собственностью хозяина, и после его смерти они наследовались его потомками вместе с другим имуществом. То же самое и с принципом ильчхон чикчхон (кор. 일천즉천, 賤則賤 – «если один из сословия чхонмин, значит, и ребёнку быть чхонмином»): если кто-то из родителей был ноби, детям передавался этот статус. Парадоксально, но эти варварские проявления, совершенно неприемлемые для современных людей, были своего рода «цивилизованным варварством», сохранившимся именно в силу того, что Чосон был идеологическим государством, построенным на конфуцианской морали[306]. В конфуцианском мировоззрении родители и дети не являются отдельными личностями. Дети подобны ветвям или листьям, выросшим из дерева, которым являются родители, а далёкие предки – это что-то вроде корней. Не суть важно, называете ли вы это дерево родом или кровной линией, но как лист является частью дерева, так и ребёнок является частью родителей.

Отношения между ноби и хозяином подобны отношениям между народом и правителем. Порядок в Чосоне представлял собой структуру, в которой сталкивались, идя навстречу друг другу, два понятия: с одной стороны, он требовал соблюдения вертикальной иерархии, основанной на принципе верности чхун (кор. 충, 忠) – эта идея исходила сверху и, спускаясь вниз, была обязательной для всех нижестоящих; в то же время, снизу вверх общество было пронизано принципом сыновней почтительности хё. Ноби не были исключением. Чтобы консолидировать общество на основе единой и последовательной идеологии, была необходима этическая норма, предписывающая ноби служить хозяину с искренней преданностью, подобно тому, как служат родителям и государю. Я не собираюсь ни высоко оценивать идеологические элементы института рабства в Чосоне, ни гневно осуждать их. Система ноби не может иметь одну однозначную характеристику – «хорошая» или «плохая». Её следует оценивать по-разному в зависимости от эпохи. Истинная проблема системы ноби заключается в том, что она менялась слишком медленно.

Положение корейских ноби было значительно лучше, чем положение европейских крепостных крестьян, не говоря уж о рабах. Однако по мере того, как внешний мир быстро развивался, Чосон естественным образом всё больше отставал. Чосон не был застывшим обществом – было бы странным предполагать, что в нём не происходило собственного внутреннего развития. В 1745 году Чосон официально установил размер выкупа, за который рабу гарантировалась свобода без каких-либо условий, – достаточно было выплатить установленную сумму[307]. Велись общественные дискуссии о полном упразднении самого термина ноби. Наконец, в 1801 году вдовствующая королева Чонсун, фактически правившая государством в тот момент[308], публично сожгла документы о ноби и отпустила на свободу ноби, принадлежавших центральному правительству. Это стало декларацией о том, что рабовладельческая система является пережитком. С этого момента процесс освобождения государственных и частных рабов охватил всю страну. Хотя королева Чонсун была в политическом смысле крайне консервативной фигурой, она признавала, что институт ноби является абсолютным злом.

Официально система рабства в Чосоне была отменена в 1884 году в результате мятежа года Капсин[309]. Те, кто чётко разграничивает Чосон и западную модель современности, могут легко впасть в заблуждение, решив, что до переворота года Капсин, преследовавшего цели вестернизации, система ноби была незыблемой. Между тем ещё до мятежа года Капсин Чосон уже встал на путь упразднения рабства. Это похоже на то, как современная Республика Корея официально не отменила смертную казнь, но де-факто является страной, отменившей её. Проблемой, однако, была скорость. Великобритания отменила работорговлю в 1807 году – позже, чем королева Чонсун приняла решение об освобождении государственных ноби. Но акт о полной отмене рабства как такового был принят в 1833 году – раньше, чем в Чосоне. Прошли десятилетия, и когда британцы посещали Корейский полуостров в конце эпохи Чосон, их потрясло, что здесь есть рабы. Положение корейских ноби вызывало глубокое сочувствие у западных гостей. На пути развития института прав человека Чосон мгновенно оказался далеко позади остальных. Система рабства Чосона – это двоечник, вечно отстающий по предмету «права человека».

Система наказаний Чосона тоже была отстающей ученицей. Когда основанный в XIV веке Чосон заимствовал уголовный кодекс династии Мин и начал применять его по-своему, смягчая наказания, пенитенциарная система Чосона была весьма гуманной. Казни в Китае были куда более жестоким и эффектным зрелищем. Японские же наказания несколько отличались от китайских тем, что в них проявлялась устойчивая тяга к садизму. Если же сравнить это с тем, что творилось в Европе тех лет, то уголовные наказания в Китае и Японии покажутся чуть ли не актом милосердия. Если бы отцы-основатели Чосона стали свидетелями казней в Европе, то вскрикнули бы, что «нет варваров хуже этих». Возможно, причиной мягкости наказаний на Корейском полуострове были природные и геополитические факторы, в силу которых правящему классу не следовало «переходить черту», поскольку это было чревато чрезмерным озлоблением народа. Гостям из китайской империи Сун наказания в государстве Корё казались удивительным зрелищем – так мало в них было жестокости.

Проблема системы наказаний в Чосоне заключалась в том, что на протяжении сотен лет в ней не происходило фундаментальных изменений. Когда Ким Оккюн, главный герой переворота года Капсин, был казнён как предатель, японские деятели реставрации Мэйдзи пришли в ярость не только потому, что он поддерживал модернизацию Японии. Они также посчитали казнь чрезвычайно варварской. В конфуцианстве, когда человек умирает, из его хонбэк (кор. 혼백, 魂魄)[310] – того, что сейчас назвали бы «душой и сознанием» – быстро улетучивается более лёгкая по своей природе сущность хон, а сущность пэк остаётся в теле, постепенно угасая. Поскольку полное исчезновение человека занимает значительное время, практиковалась посмертная казнь (кор. 부관참시, 剖棺斬屍): из могилы доставали гроб, а затем обезглавливали и расчленяли труп. Это символический акт «умерщвления» ещё сохраняющейся человеческой сущности. Вне конфуцианских представлений это просто надругательство над трупом, но в рамках конфуцианства – это казнь. Ким Оккюна убил Хон Джону в Китае, а затем в Чосоне его тело подверглось экзекуции медленного расчленения. Вид отрубленной и выставленной напоказ головы и разбросанных частей тела шокировал японских общественных деятелей. «Варварский» характер наказаний Чосона также вызвал резкую критику гостей из западных стран, потрясённых увиденным. Незаметно для корейцев ситуация с правами человека в Чосоне, называющем себя «государством для народа», сильно отстала от международных стандартов.

В основателях Чосона с их убеждённостью в том, что они построили практически идеальное государство, трудно не заметить признаки нарциссизма. Садэбу Чосона до самого момента гибели страны жили с представлением, что живут в самой цивилизованной стране мира. Седжон Великий, один из ванов раннего Чосона, открыто проявлял свою гордость за создание наиболее совершенной письменности, ссылаясь в Хунмин чоным на принципы инь и ян. Синджин садэбу, новая конфуцианская элита, воспринимала основание Чосона не просто как смену фамилии правящего дома в результате революции, но как начало новой эпохи. Для них смена Корё на Чосон была тождественна историческому прогрессу. Они отвергали прогнившее Корё, но при этом им не хватало воображения допустить, что однажды и Чосон может оказаться в столь же критическом состоянии безнадёжно больного. Если прибегнуть к терминологии Гегеля[311], они верили, что сами являются главными героями, завершившими «конец истории» – последний этап исторического развития, после которого возможности для дальнейшего прогресса исчерпаны. Воистину грандиозные устремления, но результаты оказались провальными. Их преданность идее заслуживает уважения, но ошибка есть ошибка. В результате, чем ближе Чосон был к своему концу, тем больше он напоминал феномен исламской цивилизации, которая, уверовав, что цепь божественных пророчеств в истории человечества завершилась на пророке Мухаммеде, переживала долгий период застоя в отсутствие эволюции сознания.