Другим виновником гибели Чосона стала политика тханпхёнчхэк[294]. Основу политической жизни Чосона составляла борьба придворных фракционных группировок. Можно рассматривать фракции как политические силы, допустимо называть их и политическими партиями. У меня нет намерения рассказывать здесь долгую историю фракционной борьбы. Достаточно будет ограничиться её общими характеристиками. В неоконфуцианстве существует понятие тхон (кор. 통, 通 – «проходить через что-то»), означающее «постигать универсальный принцип». Высшая оценка, которую получали экзаменационные работы на государственных экзаменах в Чосоне, была тэтхон (кор. 대통, 大通 – «великое постижение»). В конфуцианском мировоззрении истина и ложь чётко разделены. Истина одна – но что происходит, если фракций две или более? Нельзя просто сказать: «Похоже, мы и вы стремимся к разному». Если взгляды расходятся, выходит, что одна сторона «постигла принцип», а другая – на ложном пути. Поэтому фракции относились друг к другу следующим образом:

«Мы правы, а вы ошибаетесь».

«Мы должны быть у власти, а вас следует отстранить».

«Нам полагается быть при дворе, а вам лучше бы отправиться в ссылку и писать книги[295]. Конечно, есть способ и получше: пока не поздно, без лишнего шума уйти в отставку и вернуться в родные края учить детей».

Правящие силы Чосона можно разделить на две части: монарх и сановники. Если же разделить на три, картина будет такой: монарх, правящая фракция («партия власти») и фракция, стремящаяся к власти («оппозиция»). Всю жизнь эта тройка пристально следит друг за другом, использует друг друга, сталкивается в словесных баталиях и ведёт подковёрную борьбу, пытаясь вычислить настроение противника. Авторитет государевой власти тем не менее оставался незыблемым, поэтому смена правящей и оппозиционной партий происходила лишь с одобрения вана. Событие, при котором расстановка правящих сил менялась, называлось хвангук (кор. 환국, 換局 – «смена власти»). Хвангук начинался с внезапной вспышки гнева или многозначительного замечания короля, взаимных обвинений чиновников, коллективных петиций, которые в нужный момент подавались ко двору одновременно, как по команде. Чаще всего имела место комбинация всех только что перечисленных элементов.

Полемика этих интеллектуалов, с детства изучавших конфуцианскую классику и выросших на ней, закономерно представляла собой битву скрупулёзно выстроенных логических аргументов. Как и во всяком логическом диспуте, оппоненты постепенно скатывались до отчаянного – так, будто то был вопрос жизни и смерти – отстаивания своей правоты по каждому пустяку. Выражаясь грубо, дискуссия мельчала и превращалась в оторванное от реальности умствование. Наиболее ярким примером, пожалуй, может служить известный диспут Есон нонджэн (кор. 예송논쟁, 禮訟論爭 – «спор об этикете»). Этот спор начался с того, какой траурный наряд должна была носить королева Чаннёль-ванху после того, как скончался её пасынок, ван Хёджон[296]. Тот факт, что столь длительное противостояние в борьбе за власть строилось вокруг такой темы, в некотором роде впечатляет. Естественно, что многим этот спор о трауре кажется смехотворным. В то же время есть и те, кто рассуждает о его истинном значении. Тип траурного наряда и продолжительность его ношения связаны с вопросом легитимности короля. Если обратиться к философским основам, этот спор представлял собой противостояние концепции дуализма универсального этического принципа ли и материальной субстанции ци[297] (в корейском произношении – ки), с одной стороны, и идеи единства ли и ци, с другой. Впрочем, у этой книги нет цели выяснить, был ли вопрос о трауре ничтожным или же исполненным глубокого смысла.

Истинное значение спора о трауре заключается в том, что это был спор. Противоборство фракционных группировок – это своего рода гражданская война, в которой оружием становятся слова и тексты и в которой не участвует простой народ. Обычная гражданская война высасывает ресурсы – финансовые, трудовые и человеческие – из народа. Политическую борьбу в Чосоне вели, не переходя черту, за которой она бы могла помешать жизни простых людей (хотя, надо сказать, среди победителей и появлялись те, кто эксплуатировал народ). То же самое можно сказать и о тех моментах, когда применялось насилие. Даже когда политики, потерпев поражение от своих соперников, становились жертвами жестоких репрессий сахва (кор. 사화, 士禍 – «гнев, постигший учёного мужа»), народ это никак не затрагивало.

Даже Тхэджон и Седжо, которые узурпировали власть с помощью убийств и коварных нападений, всячески избегали того, чтобы переворот причинил вред народу. «Усмирение смуты в год Кею» (кор. 계유정난, 癸酉靖難)[298] было сговором честолюбцев, не имеющим никаких оправданий. Седжо, несомненно, был злодеем, но лишь в рамках правящего класса. Будучи ваном, он носил лохмотья, чтобы экономить казённые средства, и каждодневно бился над решением проблем простых людей, засиживаясь допоздна. Независимо от вопроса о том, какое влияние правление Седжо оказало на Чосон[299], его собственное желание стать правителем, который служит народу, было искренним. Его бережливость и преданность своему делу – это такой же исторический факт, как и его эгоцентричная жестокость.

Пока существует возможность хвангук, то есть смены власти, политические силы, будь то правящие или оппозиционные, будут заинтересованы в том, чтобы сохранять определённый уровень нравственности. В случае политического поражения серьёзная коррупция возвращается бумерангом в виде обвинения в тяжком преступлении. Никто в этой жизни не застрахован от того, что из-за петиций или доносов не начнётся хвангук, так что расслабляться нельзя. Тому, кто одержал победу в политической борьбе, следовало на всякий случай готовиться ко времени, когда его противники вернутся ко двору из ссылки и родных мест. Вот почему, говоря об эпохе Чосон в целом, представляется важным не столько конкретное содержание политической борьбы фракционных группировок, сколько само её существование.