Чосон полон противоречий: препятствовать желаниям большинства нельзя – и при этом этика чиновников садэбу предписывала им ограничивать свои желания. Поскольку это конфуцианское государство, законы и этикет были установлены в соответствии с принципами вертикальной иерархии. Идеологическим государствам, таким как Чосон или Советский Союз, свойственна унификация ценностей. Из-за этого корейцы склонны ошибочно полагать, что все люди в Чосоне жили в душной тесноте конфуцианских догм. Однако в реальности пленниками официальной идеологии были те, кто нёс ответственность за социальную структуру: садэбу и члены королевской семьи. Они должны были платить цену за свой статус, тогда как желания простого народа, включая самые откровенные, находили всеобщее понимание. Чосон являлся страной, где были широко распространены ритуализированные действия для осуществления желаний.

Апогеем подобных практик было квабу поссам (кор. 과부 보쌈, «похищение вдовы»). Согласно словарному определению, квабу поссам – это ужасное преступление, когда шайка негодяев похищает вдову, принуждает её к интимной связи и завладевает ею. Эта провокационная тема нередко становится материалом для фильмов и романов, и многие корейцы относятся к ней крайне серьёзно. Однако стоит задуматься, почему нет такого выражения, как «похищение девственницы»? Почему речь именно о «вдове»? В эпоху Чосона, вероятно, были и полноценные преступники, похищавшие вдов «по-настоящему». Но если обобщить типичные случаи квабу поссам, то они выглядели так.

Развод – это расставание по взаимному согласию обеих сторон. В случае же смерти супруга (кор. 사별, 死別 – «расставание из-за смерти») согласия нет. Оставшейся вдове надо бы начать новые отношения, получить предложение руки и сердца и, наконец, снова выйти замуж, но проблема в том, что она должна «принципиально» хранить верность[275]. Поэтому жених в заранее оговорённые день и время «вторгался» в дом вдовы и похищал её. Брачные условия и приданое уже были заранее обговорены. Если бы вдова покорно шла за ним, это не считалось бы похищением, поэтому жениху не оставалось ничего, кроме как завернуть её в одеяло и, взвалив на плечи, унести. Вдова кричит: «Спасите!» – и тогда появляются стоявшие наготове деревенские парни с дубинками в руках, крича: «Ловите негодяя!», «А ну стой!» – и пускаются в погоню за похитителем. При этом они не должны бежать слишком быстро, чтобы не догнать преступника. Жених, «ускользнув» от преследователей, относит вдову в условленное место – «комнату для новобрачных». Обычно это деревенская мельница или павильон для хранения поминальных табличек где-нибудь на склоне горы. Жених проводит с ней первую брачную ночь, а затем его арестовывают, поскольку, само собой, деревенские парни, которые его упустили, «по закону и справедливости» донесли на него.

Теперь пришла пора блеснуть актёрскими способностями и уездному начальнику. Он просто в ярости. Как можно было обесчестить эту несчастную и добродетельную женщину, что тосковала по безвременно ушедшему мужу и поклялась хранить ему верность всю жизнь?! Жениха, приведённого к главе уезда, бьют палками. Почему-то именно сегодня, как назло, стражники совсем без сил, бьют очень слабо и всего несколько раз, а затем в изнеможении отступают. В душе уездный начальник хотел бы прикончить подлеца прямо на месте. Но если он так поступит, что станет с бедной вдовой, которая уже нарушила свою клятву верности? Чиновника переполняет гнев, который он не в силах сдержать, но ничего не поделаешь, иного выхода нет: придётся приказать преступнику до конца жизни нести ответственность за судьбу вдовы и заботиться о ней со всей искренностью. Так, с соблюдением правил и идеологических принципов, завершается «похищение вдовы».

В Корее под «гибкостью» понимают умение, формально соблюдая правила, через чёрный вход добиваться того, что не разрешено, а то, что и так должно произойти, устроить в лучшем виде. Это не означает, что слово «гибкость» употребляется в хорошем смысле. Оно используется, подобно заклинанию, для оправдания коррупционных связей, пронизывающих южнокорейское общество. В тени слова «гибкость» совершается множество действий с использованием лазеек в законах. Я не поддерживаю и не выступаю против подобной «гибкости» – я лишь рассказываю об этой корейской способности. На первый взгляд это может показаться странным: если проблема в этическом принципе, запрещающем вдове выходить замуж, то почему бы просто не изменить этот принцип? Почему бы не пересмотреть законы, чтобы простые люди, не являющиеся янбанами, могли быть относительно свободны от конфуцианских приличий? Но если так поступить, будут искажены два великих принципа: во-первых, установка, гласящая, что янбан – это лишь временный статус, полученный через государственные экзамены, а по происхождению он простолюдин (янмин); во-вторых, идеал основателей Чосона, мечтавших о стране, где весь народ станет «благородными мужами».

После революции в Чосоне жители Корейского полуострова полюбили состояние обладания логичными и возвышенными идеалами. Это не значит, что они имеют врождённую склонность к философии – как я уже говорил ранее, корейцы не большие любители философствований. Это означает, что им по душе «государство, существование которого является философски обоснованным». Это связано с тем, что основание Чосона – событие, значительно повысившее качество жизни жителей Корейского полуострова, – было революцией, имевшей философское обоснование в виде неоконфуцианства. Идея и опыт – разные вещи. Однако идея рождается из опыта и подкрепляется им.

Процесс превращения Корё в Чосон был также процессом замещения сакральности логической последовательностью. В сфере сакрального нет возвышенных идеалов – есть лишь возвышенные существа, вроде потомков Белого Дракона. Напротив, в Чосоне государство, даже не будучи идеальным (таких государств не бывает), либо должно постоянно стремиться к идеалу минбон, либо, на худой конец, хотя бы отдавать себе отчёт в том, что народное благоденствие – это именно тот идеал, к которому оно обязано стремиться. Однако если народ вынужден обходить идеалистичные принципы, чтобы просто выжить, ситуация немного усложняется. Кому-то хочется повторно выйти замуж, кому-то, чтобы не умереть с голоду, необходимо продать хотя бы немного овощей на нелегальном частном рынке, кому-то в этом году непременно нужно каким-то образом избежать трудовой повинности. Это стремление по возможности жить по-человечески – тоже минбон. Если идеалистическая концепция минбон превалирует над реальным народным благополучием, теряется сама её суть. В тот самый момент, когда сталкиваются минбон абстрактный и реальный – как в случае с «похищением вдов», – начинает копошиться, пробуждаясь, существо по имени «гибкость».

Чосон был страной, где принципы и гибкость были единым целым, как две стороны одной монеты. Для янбанов развод был почти невозможен: требовалось пройти проверку государственных органов и даже получить одобрение короля. Однако простолюдинам развестись было несложно. Мужчине и женщине достаточно было сесть друг напротив друга, озвучить причину развода и достичь взаимного согласия – и на этом всё. Если разговаривать было некомфортно, нужно было отрезать полы своих чогори[276] и обменяться ими, и развод считался состоявшимся. Предъявив полу одежды бывшей жены или бывшего мужа в качестве доказательства развода, можно было затем создать новую семью. Овдоветь и хранить верность покойному супругу до самой смерти, чтобы заслужить «стелу верной жены», – это касалось только вдов садэбу. Свобода сексуальной морали корейцев очень удивляла западных людей, выросших в консервативных христианских обществах. Вот что писал Сэвидж Лэндор:

«Женщины Чосона, потеряв двадцатого мужа, без колебаний выскочат замуж в двадцать первый раз».

Правда, дело несколько усложняется, если один из супругов отказывается от развода. В этом случае не остаётся ничего иного, кроме как взывать к силе государства. Петиция XIX века под названием «Прошение несчастной женщины, поданное начальнику уезда», показывает, насколько свободны были женщины Чосона в открытом проявлении своих желаний:

«<..> С тех пор, как мы стали встречать ночи вместе, прошло уже шесть-семь лет, но я ни разу не познала радостей брачного ложа. Сердце моё полно юности, и я не в силах побороть свои плотские желания. Еженощно я сбрасывала одежду и, увлекая его на циновку на полу[277], ласкала всё его тело, принуждая к соитию, но сколько ни взывала – всё было тщетно. <..> Каждую ночь – и сегодня, и завтра – наше брачное ложе залито слезами. <..> Я так и не познала радостей супружеской близости. <..> Так называемый муж мой внешне – лицом, телом и бородой – похож на нормального человека, но когда доходит до супружеских дел, он точно монах. Если полководец не владеет воинским искусством, Ханьгугуань[278] никогда не откроется сам собою. <..> Чего же женщина ждёт от супруга? Ждёт ли она нарядов? Ждёт ли она угощений? Нет, не нарядов и не яств; единственное, чего она страстно желает, – это одно лишь дело на брачном ложе. <..> Такая жизнь хуже смерти. <..> Жена должна следовать за мужем – такова природа отношений между мужчиной и женщиной. <..> Если женщина затаит обиду – быть ледяной стуже. <..>».

В этой петиции, которая, как это было принято у чосонцев, заканчивается угрозой, стоит обратить внимание на выражение «жена должна следовать за мужем» (кор. 여필종부, 女必從夫). Для этой «несчастной женщины», которая не могла больше мириться с отсутствием интимной близости с мужем, изначальный смысл этой формулы меняется: это уже не про обязанность повиноваться супругу, а про то, что именно мужчина должен быть активным на физическом уровне, чтобы сексуальные отношения состоялись. Этот документ показывает, что садэбу и простолюдины по-разному использовали один и тот же конфуцианский язык.

Современные корейцы живут в самую консервативную в сексуальном плане эпоху в истории Корейского полуострова. Возможно, это результат того, что все стали янбанами и теперь пытаются следовать их этическим нормам? Или это влияние японского колониального правления? Или, может, из-за лишённой воображения сексуальной морали, навязанной военной диктатурой XX века? Вероятно, всё вместе. Корейцы используют слово «конфуцианство» как синоним чего-то консервативного. Однако, по крайней мере на Корейском полуострове, конфуцианство было инструментом, помогавшим удовлетворить желания большей части членов общества.