В том, как садэбу привержены конфуцианству во всех сферах жизни, есть что-то анахроническое. Чосон был обществом, которое открыто дискриминировало женщин. Если говорить точнее, Чосон чётко разделял гендерные роли. Женщина не могла участвовать в жизни своего мужа за пределами дома, а мужчине было столь же трудно вмешиваться в домашние дела, за которые отвечала хозяйка. Другими словами, дома жена занимала главенствующее положение. Поскольку местом, где супруги встречались лицом к лицу, в основном был дом, в бытовых делах власть находилась в руках у женщины. Японцы и сейчас говорят: «Корейские женщины своенравны». Однако конфуцианство, возникшее в Китае, гласит, что муж является главным по отношению к жене. Корейские садэбу делали всё, чтобы соблюдать архаичные ритуалы и правила приличия. Канадский миссионер Джеймс Гейл, посетивший Корею в конце правления династии Чосон, писал следующее[262].

«Янбан обычно называет свою жену этой[263] или словом кю[264], никогда не забывая подчеркнуть, как мала та часть их просторного дома, где проживает супруга. Однако, по правде говоря, эта маленькая женщина, заточённая во внутренних покоях, отнюдь не была столь незначительным существом, каким он её представлял. Напротив, хозяйка дома была и капитаном, и штурманом, на ней было всё хозяйство, и на самом деле надо ещё поискать мужчину, который бы находился под каблуком в большей степени, чем этот самый господин».

Корейские чиновники, как и простолюдины, боялись мать больше, чем отца. В семье власть жены была гораздо сильнее, чем на Западе в ту же эпоху. Однако садэбу, скованные нормами конфуцианского этикета, были вынуждены неустанно и нарочито демонстрировать приверженность официальной государственной идеологии. Даже опаздывая по делам, они не могли бежать на виду у народа и должны были идти величаво и с достоинством. Также они не могли прикасаться голыми руками к деньгам – этому символу презренных человеческих желаний. Янбаны, чьи возможности были весьма ограничены, во многих ситуациях были беспомощными существами:

«Если бы мне нужно было выбрать одно из распространённых выражений корейского языка, которое в наибольшей степени отражает жизнь и характер корейского янбана, я бы выбрал мотхэ (“не могу”) или халь су опсо (“это невозможно сделать”)».

Для садэбу соблюдение ритуалов было чем-то вроде длительной подготовки к исполнению своего предназначения в нужный момент. Когда пришёл новый мир, в котором чиновники такого типа более не приносили пользы, Чосон пал.

«Спокойствие и безмятежность, которые исходят от корейского интеллектуала, – одна из загадок Востока. Он может быть обременён тысячей долгов, ему могут угрожать голодные волки, которые так и норовят воспользоваться уязвимостью его глинобитной хижины, однако он остаётся невозмутимым. В умении сохранять спокойствие – качестве, лежащем в основе всех остальных его характеристик, – он непревзойдённый мастер».

«Его невозмутимость, его самообладание, его умеренность, его доброта, его образованность, его благородство и его абсолютная бесполезность – или, точнее, неприспособленность к миру, в котором он живёт».

Садэбу не могут быть полностью освобождены от ответственности за гибель государства. Винить мир, который сломался и отныне не принимал их, – не оправдание, ведь именно они изначально были теми, кто обещал оберегать и восстанавливать этот мир. В конце концов, Чосон был страной, которой управляли они. И в то же время современные корейцы не могут отрицать, что они являются потомками тех, кто выжил, используя благородство садэбу всякий раз, когда это было необходимо.