Корейские учёные-чиновники садэбу, по сути, относились к сословию пхёнмин, то есть к простолюдинам. Янбаны – это простолюдины, которые повысили своё положение, сдав государственные экзамены кваго. Статус янбана выше, чем у простолюдина, однако этот статус нужно было заслужить учёбой и усердием. Если на протяжении четырёх поколений никто в роду не мог сдать экзамены, происходило понижение обратно до статуса пхёнмин. Поэтому, если задаться вопросом, было ли общество Чосона сословным, ответ будет и да, и нет. Разумеется, в итоге оно стало обществом с жёсткой сословной системой. Даже для того, чтобы сдать не полноценный экзамен для отбора чиновников, а предварительные экзамены на звание сэнвон или чинса[250], – нужно было много учиться, что требовало свободы от необходимости зарабатывать на жизнь. Поэтому выходцы из известных семей янбанов, уже обеспечивших себе богатство и статус, имели абсолютное преимущество.

Сдать экзамены второй ступени сокква (кор. 소과, 小科) и тэкква (кор. 대과, 大科) и получить высокую должность было невероятно трудно – всё равно что достать звезду с неба. Термин янбан – это объединённое название для гражданских чиновников мунбан, сдавших экзамен мункква, и военных управленцев мубан, сдавших экзамен мукква на военный чин. Чтобы стать высокопоставленным сановником, участвующим в управлении страной, непременно нужно было успешно пройти гражданский экзамен. Впрочем, сдача военных экзаменов, также дававших статус янбана, была не менее сложной. Общеизвестный факт: Ли Сунсин, величайший военачальник в корейской истории, в возрасте 28 лет на своём первом военном экзамене упал с лошади, сломал ногу и провалил экзамен. Ли Сунсин, женившись в 20 лет на госпоже Пан, дочери из семьи военного, вознамерился сдать военный экзамен и с 22 лет принялся оттачивать военное мастерство. После десяти лет усилий он, наконец, в возрасте 32 лет, успешно прошёл испытание. Если учитывать среднюю продолжительность жизни тогда и сейчас, это равносильно сдаче экзамена в возрасте около 45 лет. Уровень требований на военных экзаменах эпохи Чосон был абсурдно высоким – чтение их описаний иной раз может вызвать смех: там были даже элементы вроде стойки на руках на скачущей лошади, так что неудивительно, что Ли Сунсин упал.

Экзаменационные испытания в современной Корее являются продолжением системы кваго династии Чосон, и чем сложнее экзамен, тем ближе он к экзаменам кваго. Долгое время аналогом последней ступени испытаний кваго – «большого экзамена» тэкква – был квалификационный экзамен для юристов, желающих получить профессию судьи, прокурора или адвоката (упразднён в 2017 году). Однако осталось много экзаменов, на которые ложится тень кваго, таких как вступительные испытания в Сеульском национальном университете или на медицинских факультетах, а также государственные экзамены на административную или дипломатическую службу. В Корее хорошая академическая подготовка – хакполь (кор. 학벌) – обеспечивает весьма неплохой статус, подобно статусу сэнвон или чинса, сдавших кваго первой ступени в Чосоне: какой-нибудь Ким сэнвон или Пак чинса[251], может, и не был важной шишкой, но односельчане безоговорочно считали его человеком интеллигентным.

В Корее умение хорошо учиться, особенно готовиться к экзаменам, является качеством, обладающим особой ценностью. К отличникам относятся по-особому. В детстве мне было очень странно слышать, как взрослые хвалят хороших учеников, называя их «добрыми» (кор. 착하다). Едва ли тот школьник учился ради белых медведей, страдающих от изменения климата, или ради детей Африки, умирающих от голода. Скорее всего, он просто был от природы способным к учёбе ребёнком или же, если и прилагал усилия, делал это ради себя самого. Разве между способностью к обучению и нравственностью есть какая-либо связь? Представление о «добром ребёнке, который хорошо учится» есть не что иное, как неизгладимый след эпохи садэбу.

Садэбу – это не просто «учёные мужи»: важно, что учатся они не для себя, а ради других людей. Современные версии сэнвон и чинса также движимы чувством долга, обусловленным собственной «учёностью». Апрельская революция, свергнувшая Ли Сынмана, была революцией студентов. Силами, возглавлявшими борьбу за демократизацию в 1980-х годах, были студенты крупных университетов. Их толкало не чьё-то принуждение, а чувство личной ответственности: они ощущали, что интеллектуальная элита не имеет права закрывать глаза на творящуюся несправедливость. И тот факт, что «поколение-86»[252], при всей своей схожести с чосонскими садэбу, под влиянием марксизма считало Чосон отсталым феодальным обществом и не принимало его всерьёз, представляет собой занятный парадокс.

Пренебрежительное отношение к садэбу и Чосону свойственно не только «поколению-86» – оба явления принято воспринимать как затхлые пережитки, запертые в стенах душного конфуцианского догматизма. В действительности же всё было совсем иначе. После основания Чосона власть оказалась в руках у конфуцианских учёных из региона Йоннам. Это были технократы Чосона. Йоннам (провинция Кёнсандо) – это регион, причудливым образом собравший все виды рельефа. Он стал своеобразной лабораторией, где можно было оценить возможности для рисоводства на разных высотах и в различных климатических условиях. Технологии, позволяющие повысить продовольственную обеспеченность населения Корейского полуострова, были крайне важны для карьеры садэбу.

Выходит, что, вопреки заблуждениям современных людей, садэбу Чосона, возможно, были ближе к технарям, чем к гуманитариям? Не обязательно. В рамках конфуцианства невозможно разделить гуманитарные и технические науки. Как и заучивание наизусть «Малого учения» Чжу Си ещё в раннем детстве и самосовершенствование через бесконечное перечитывание его до самой смерти, так и успешное производство риса на террасных полях – всё это в равной степени является занятиями садэбу. Нравственное самовоспитание – это духовная подготовка к служению людям в качестве садэбу, и в этом смысле оно, как и технология, улучшает качество жизни народа.

Корейские историки XX века из-за комплекса неполноценности, вызванного тем, что конфуцианство проиграло западным практическим технологиям, изобрели не существовавшее ранее слово сирхак (кор. 실학 – «реальные науки»)[253], искусственно отделив «устаревшее конфуцианство» от «прагматичных наук». Затем они стали утверждать, что «и у нас были сторонники реальных наук», выискивая среди конфуцианцев тех, кто, казалось, подходил под это определение, и наклеивая на них ярлык «сирхакистов» – учёных-прагматиков. В конце концов, они возвели существование течения сирхак и его последователей в ранг официальной доктрины и включили это в учебники. Под самим термином сирхак, вообще говоря, настойчиво подразумевается, что традиционное конфуцианство представляло собой хохак – «иллюзорную науку»[254], витающую в облаках. Однако сами так называемые сирхакисты считали себя конфуцианцами, стремившимися к практической пользе. Сказать по правде, конфуцианство никогда не было чем-то иным, кроме как «реальным учением».

Существует легенда о том, как Исаак Ньютон, отец современной физики, открыл закон всемирного тяготения, когда ему на голову упало яблоко. На самом деле оно упало рядом с ним (если бы оно больно стукнуло учёного по голове – надо полагать, ему было бы не до озарений). Ньютон стал отцом физики, потому что размышлял только о научных законах. Что же касается корейского учёного садэбу, он никогда бы не позволил себе сбежать в мир науки, оторванный от сиюминутной реальности. Садэбу, вероятно, думал бы о двух вещах. Во-первых: что, если из-за падающих яблок пострадает старик или ребёнок? Во-вторых, если яблоки будут массово падать и гнить, крестьяне понесут убытки, цены на фрукты вырастут, а ведь это, с точки зрения ценовой политики, навредит всем? И вот он уже сосредоточенно продумывает план, который позволит снизить высоту яблони, сохранив при этом урожайность. У него попросту нет времени размышлять о законе всемирного тяготения. Точно так же и студент физического факультета Сеульского национального университета в 1980-х годах вместо изучения физики бросал на улицах коктейли Молотова.

Учение Чосона было слишком практичным и как раз поэтому потерпело поражение перед западной современностью. Неважно, называете ли вы это учение конфуцианством, неоконфуцианством или чжусианством, – важно то, что оно было инструментом для обеспечения благосостояния народа. На Западе же целью занятия наукой является сама наука. Западные учёные глубоко погружались в изучение теоретических принципов, которые, казалось, не имеют связи с насущной реальностью. Развивавшиеся таким образом философия, наука, математика и экономика не могут подготовить к засухе этого года или предугадать войну в следующем. Однако пугающе мощным оказывается впоследствии эффект разделения труда: когда различные отрасли науки, достигнув высокого уровня развития, начинают влиять друг на друга, сила государства или цивилизации растёт взрывными темпами. И всё же упрекать садэбу на том основании, что они не смогли предсказать ослепительное будущее, где будут хозяйничать железные военные корабли, новые пушки и большие деньги, – совершенно несправедливое дело.