Раз порядок является инструментом, то и учёные садэбу – ключевой класс, поддерживающий этот порядок, – также неизбежно становятся инструментом. Здесь я осмелюсь дать обобщённую характеристику садэбу в одной фразе:

«Элита, осознававшая себя инструментом».

Отцы-основатели Чосона, уходя, завещали следующим поколениям садэбу жить, будучи инструментом для улучшения жизни простых людей. Это было духовным стержнем новых конфуцианских учёных, стоявших у истоков революции. Чон Доджон опубликовал множество трудов, но самым важным текстом для философии основания Чосона является Тапчонбо (кор. 답전보, 答田父)[244]. Это короткое эссе об одном эпизоде из его жизни в ссылке в Наджу. Однажды Чон Доджон наблюдал за бедным стариком, работавшим в поле, и заговорил с ним. С изумлением он обнаружил, что знания старика о политической ситуации и широта его кругозора превосходят его собственные. Он был настолько впечатлён красноречием старика, что в итоге признал своё полное поражение. Осознав, что старик – необыкновенная личность, Чон Доджон почтительно поклонился и попросил у него наставлений. Однако старик ответил, что он всего лишь крестьянин, занятый заботами о пропитании, и попросил не мешать ему работать. Казалось бы, очень простая история.

У Чон Доджона не было произведений, не имевших политической цели. Через «Ответ почтенному земледельцу» Чон Доджон идёт дальше Мэн-цзы с его наивной верой в то, что люди добры по своей природе. Государственные экзамены кваго и бюрократическая система – это великие изобретения. Сама по себе система экзаменов на чин была воплощением справедливости: она отбирала для административной работы тех, кто хорошо учился, а значит, их компетентность должна была способствовать эффективности управления и улучшению жизни народа – звучит логично и убедительно. Однако народ, с которым столкнулся Чон Доджон, был не просто добрым, но и интеллектуально превосходил садэбу. Так он убедился, что одного лишь доказательства интеллектуального уровня недостаточно для того, чтобы иметь право называться элитой.

Чон Доджон поначалу вёл себя крайне незрело и самонадеянно: как только он прибыл в Наджу, он сразу же созвал народ и принялся читать им нотации. В Кэгёне он попытался бросить вызов могущественному Ли Иниму, в чьих руках была сконцентрирована реальная власть. Да, он потерпел поражение и был отправлен в ссылку, однако достойным политическим противником в его представлении мог быть лишь тот, кто, обладая богатством и влиянием, фактически владел всем Корейским полуостровом. Поэтому, когда Чон Доджон прибыл в Наджу, на местных жителей он смотрел свысока – как на тех, кем ему предстояло править. Однако в глазах жителей Наджу Чон Доджон был просто бесполезной обузой, к тому же ещё и не закрывающей рта.

Вскоре Чон Доджон оказался в положении, когда ему пришлось просить у людей еду и учиться земледелию. Впрочем, в этом положении он был с самого начала, но просто того не осознавал. Видимо, человек должен пройти через физические страдания, чтобы понять что-то не просто головой, но и сердцем. В Наджу он принял тот факт, что он не главный герой, а инструмент для народа. Наджу стало местом, где зародилась революция. Чон Доджон делил скудную пищу не только с простолюдинами, но и с людьми низшего сословия, такими как, например, скрывающиеся от преследования беглецы. Это было равноправное дружеское общение. На собственном опыте он убедился, что садэбу – это всего лишь те, кому повезло родиться у богатых родителей и получить привилегию доступа к образованию, и что интеллект человека и его совесть – это, по сути, одно и то же.

Сколько ни тверди о том, что Чосон – это государство, построенное на принципах морали, это никак не отменяло того факта, что класс садэбу пропускал процедуру получения согласия народа. Это был односторонний элитаризм: «Мы знаем, что революция – это хорошо, поэтому вам просто нужно верить и следовать за нами».

Программное произведение одного из гениев Чосона Чон Ягёна (известного под псевдонимом Тасан)[245] называется «Наставления об управлении народом» (кор. 목민심서, 牧民心書), где в слове «народ» использован тот же иероглиф 牧 (кор. 목), что и в словах «пасти скот», «животноводство», «кочевники». То есть народ – это объект, который ведут за собой, как скот. Иерархия между са (кор. 사, 士 – «учёный муж») и мин (кор. 민, 民 – «народ»)[246] была чёткой и имела силу. И раз основой для такой власти садэбу не могли быть интеллектуальные знания – значит, оставалась только нравственность.

Учёный-чиновник должен быть более высоконравственен, чем простолюдин. Поэтому недостаточно только родиться с доброй душой – нужно ежедневно стремиться к высшей добродетельности. Эту задачу Чон Доджон и его соратники оставили последующим поколениям садэбу. Учёные Чосон, даже обладавшие глубокими академическими знаниями, неизменно внушали себе одни и те же банальные наставления. Они жили, повторяя, как заклинания, такие очевидно хорошие слова, как «верность», «сыновняя почтительность», «благопристойность», «скромность», и чеканили фразы, которые сегодня встретишь разве что в учебниках для начальной школы – вроде «единство государя, наставника и отца»[247] или «изучать и вовремя применять (изученное) на практике»[248]. В прошлом иероглиф ток (кор. 독, 讀 – «чтение книги») относился к зачитыванию вслух. Иероглиф сон (кор. 송, 誦 – «заучивать наизусть») также означал «громко декламировать то, что выучил». С самого утра садэбу с утра читали и заучивали конфуцианские каноны так, чтобы было слышно слугам или прохожим за окном. Этим они, с одной стороны, демонстрировали свою полезность, с другой – выражали готовность находиться под наблюдением граждан.

Кёнгук тэджон (кор. 경국대전, 經國大典 – «Великий кодекс управления государством»), служивший конституцией Чосона, – это официальный документ, который приобрёл завершённый вид после того, как Чон Доджон дополнил его уложением Чосон кёнгукчон (кор. 조선경국전, 朝鮮經國典 – «Кодекс управления государством Чосон»). В Чосон кёнгукчон и Кёнгук тэджон указано жалованье госслужащих. Чон Доджон и его соратники по революции установили чрезмерно скромное жалованье. Это было ошибкой. Деятельность политика требует финансирования, и если он хочет работать добросовестно, уже не может быть и речи ни о каком другом дополнительном заработке. Однако я уверен, что это была намеренная ошибка. Если ты не демонстрируешь – хотя бы внешне – бескорыстность своих намерений, заявляя: «Я буду служить государству даже за эти гроши», ты не можешь претендовать на право управлять народом. Это была практически та же идея, что и запрет Платоном частной собственности для класса стражей в идеальном государстве. Правда, в идеальном государстве Платона стражи воспитывают детей сообща, но восточноазиатское конфуцианство с его культом кровного родства такого допустить не могло.

Садэбу, занимавшие государственные посты, должны были иметь репутацию честных и неподкупных чиновников – чхонбэнни (кор. 청백리, 淸白吏 – «чистые и светлые»). Однако размер оплаты их труда порождал коррупцию: большинство чиновников, так сказать, «в меру подрабатывали». Здесь принципиально важно это «в меру»: «благородному» коррупционеру следовало сдерживать себя и не проявлять излишней жадности. Так у корейцев выработалось особое чувство незримой «грани дозволенного» даже в вопросах коррупции. Пересечение этой границы влечёт за собой общественное осуждение и риск импичмента и изгнания. При таком подходе любой чиновник сойдёт за неподкупного чхонбэнни – при условии, что он приносит пользу народу. Знаменитый верховный министр начала эпохи Чосон Хван Хи (黃喜), вопреки народным преданиям, дошедшим и до наших времён, жил в богатстве благодаря своим коррупционным деяниям, но, будучи чрезвычайно компетентным, стал главным героем мифа о чхонбэнни. На самом деле чхонбэнни – это просто такой чиновник, с которым лучше, чем без него, то есть человек, являющийся полезным инструментом. Я ни в коем случае не оправдываю коррупцию. Я лишь говорю о том, что философское обоснование власти – это невероятно сложная задача.

Столетиями процветавшая среди чиновничества «умеренная» коррупция поначалу может показаться признаком глубокой отсталости Чосона. Меж тем административная система Чосона была, напротив, крайне современной, что и заставляет судить о прошлом по современным стандартам. Тот факт, что коррупция часто дозволялась, но при этом определялась именно как коррупция, как раз показывает продвинутость Чосона. В современных Чосону Японии и Европе действия правящего класса по эксплуатации народа назывались не коррупцией, а правом. Конечно, в Чосоне тоже хватало мздоимцев и корыстных чиновников, но противовесом им были многочисленные садэбу, которые ощущали себя инструментами – и поэтому государственная система смогла просуществовать более 500 лет.

Основатели Чосона, так скрупулёзно разрабатывавшие проект государственного строительства, проявили поразительное равнодушие к уголовному праву. Сфера права была им настолько безразлична, что они просто заимствовали правовую систему Минской империи – «Законы великой династии Мин» (大明律). Наказания кодекса Мин отличались чрезвычайной жестокостью: например, линчи (казнь путём отрезания от тела небольших кусочков плоти в течение долгого времени) или сварение заживо в кипятке. В Чосоне эти наказания сохранялись формально, но на практике их применение смягчали в угоду здравому смыслу. Я убеждён, что это было сознательное безразличие. В философии Мэн-цзы идеальное общество – это то, где люди живут так благополучно, что у них нет необходимости совершать преступления, а потому и нет нужды заботиться о наказаниях. Если бы основатели с усердием конструировали карательное законодательство, это противоречило бы концепции минбон и было бы ближе к противоположной ей доктрине легизма – однако духовным фундаментом создания Чосона был Мэн-цзы, а не Сюнь-цзы[249].