В юности Чон Доджон (Самбон), тайно получил одну книгу от своего старшего товарища и соратника Чон Монджу (известен также под псевдонимом Пхоын). То была опасная, крамольная книга, автор которой смел утверждать, что смысл существования государства состоит в том, чтобы улучшать жизнь народа. С этого тайного чтения трактата Мэнцзы берёт своё начало создание государства Чосон.

Современным корейцам известна фраза из шести иероглифов, использующаяся для отсылки к конфуцианским классикам: «Конфуций сказал, Мэн-цзы сказал»[239]. Однако в течение тысячи лет после Сюнь-цзы сутью конфуцианства было: «Конфуций сказал, Сюнь-цзы сказал». Чтобы противостоять буддизму, который доминировал в Восточной Азии, и вернуть себе гегемонию в регионе, конфуцианство отказалось от Сюнь-цзы и возродило Мэн-цзы. Это было сделано для противодействия буддийскому учению с его догматом о том, что «все существа обладают природой Будды (возможностью стать Буддой)». По мысли Мэн-цзы, все люди рождаются изначально нравственными. Чтобы вытеснить буддизм, конфуцианству нужно было что-то противопоставить его привлекательным элементам. Чтобы переубедить последователей буддизма, не было смысла заявлять: «Не существует никакой природы Будды» – куда эффективнее было предложить заменить «природу Будды» понятием нравственности. Изложу это кратко своими словами:

Чтобы вытеснить буддизм, конфуцианство эволюционировало в неоконфуцианство. Поскольку Чжу Си был главнокомандующим в этой войне, неоконфуцианство также называется «учением Чжу Си», а «Конфуций сказал, Сюнь-цзы сказал» превратилось в «Конфуций сказал, Мэн-цзы сказал» и было передано синджин садэбу – новым чиновникам-интеллектуалам – в конце периода Корё.

«Четыре начала» (кор. 사단, 四端)[240], о которых писал Мэнцзы, на современный язык можно перевести как «способность к эмпатии». Человек и правда рождается со способностью к эмпатии, так значит ли это, что учение Мэн-цзы было верным? Однако современная наука выяснила, что и психопатия – патологическое отсутствие эмпатии – является наследственным заболеванием. Выходит, зло тоже может быть врождённым. Так что теория Сюнь-цзы о том, что человек рождается диким варваром, который нуждается в цивилизующем влиянии, не то чтобы совсем лишена оснований. Кто ближе к истине – нам не важно. Важны позиции обоих мыслителей.

В философии Сюнь-цзы государство – это учитель и наставник, который делает человека из несовершенного от природы варвара. Правителя и чиновников можно назвать руководителями этого цивилизующего процесса. Для Мэн-цзы народ – это уже достаточно совершенные или же способные самостоятельно совершенствоваться люди. Поэтому долг государства и монарха – не в том, чтобы вести народ за собой: они должны быть помощниками и управленцами, которые облегчают народу жизнь. В философии Мэн-цзы авторитет государства резко падает. Для него государство – это всего лишь функциональный институт.

Мэн-цзы изменил значение концепции минбон (кор. 민본, 民本 – «народ есть основа государства»). В восточноазиатской традиции, за исключением философии Мэн-цзы, это понятие никогда не имело значения возвеличивания простого народа. Оно означало, что если простые люди будут жить хорошо, они будут исправно платить налоги, станут физически сильнее и будут рожать детей, приумножая население. Только так можно обеспечить средства и ресурсы для ведения войн. Концепция минбон была «долгосрочным и мудрым способом использования народа в качестве инструмента для успешного правления монарха».

Мэн-цзы трактует идею минбон иначе. По его мнению, государство и правитель должны делать всё возможное для народа просто потому, что это правильно. Конечно, философского обоснования для этого нет, поэтому Мэн-цзы одновременно то успокаивает Хуэй-вана из династии Лян[241] – то угрожает ему: «Если народу будет хорошо, то и вам будет хорошо, а если народ будет страдать, то и вам придётся несладко». Угроза, прямо скажем, звучит довольно по-детски. Так дальневосточная философия попросту уходит от аргументации. Однако очевидно, что для Мэн-цзы народ – не инструмент, а цель.

Чон Доджон, прочитав труд Мэн-цзы, заболел его идеями. Корё того времени было подобно аду на земле. Корейцам приходилось вести войны, чтобы противостоять давлению монголов, и они постоянно страдали от грабительских набегов японских пиратов. Участники вспыхнувшего в Китае восстания «красных повязок» также нападали на Корё и на некоторое время даже захватили столицу Кэгён. Но даже в этой кризисной ситуации, когда существованию страны угрожали внешние силы, более серьёзной проблемой были внутренние противоречия. Поляризация корейского общества достигла своего предела. Народ, низведённый до рабского состояния, стонал под гнётом горстки привилегированных аристократов. Сегодня этот привилегированный класс появляется в учебниках под названиями квонмун сега или квонмун седжок[242] (эти слова приходится зубрить, готовясь к экзаменационным тестам по истории). Во главе этих влиятельных кланов стоял Ли Иним, который в конце эпохи Корё захватил контроль над государственной политикой.

Чон Доджон стал борцом благодаря Мэнцзы, но начальный период борьбы этого великого революционера был временем позёрства. Чон Доджон упивался собственным образом героя, жертвующего собой ради реформ и народа. Конечно, нельзя отрицать, что это была самоотверженность, продиктованная ощущением своей миссии и чувством справедливости, но она была эгоцентрична по своей сути. Он мечтал стать образцовым сановником, который ради народа готов, рискуя жизнью, сказать правду в глаза королю. Главным героем этой мечты был он сам – Чон Доджон. Чон Доджон был человеком крайне тщеславным, от чего иной раз передёргивало даже его жену. Муж, который ходит вразвалку, выпятив живот, раздувшийся от недостатка движения, и трещит о спасении мира, при этом не принося в семью денег, – вполне можно понять раздражение этой женщины.

После неоднократных избиений, устроенных Ли Инимом, Чон Доджон был сослан в Наджу в провинции Чолла-Намдо. Даже после освобождения из ссылки все инициативы Чон Доджона снова были растоптаны Ли Инимом – словно он был его персональной грушей для битья. Однако после ссылки в Наджу Чон Доджон изменился. Теперь для него не было ничего, чего он не смог бы сделать ради мира, где как можно больше людей живут в сытости и благополучии. Тут, правда, неизбежно возникают вопросы. Современные корейцы, живя в демократической стране, восхищаются концепцией минбон, которая была идеологией основателей Чосона. «Государство для народа» – что может быть прекраснее? Но герои этой истории решились на революцию ещё во времена Корё. Что вообще такое, в сущности, этот народ, ради которого новое поколение конфуцианских учёных рисковало жизнью? Для элит досовременной эпохи «качество жизни народа» никогда не было настолько важным, чтобы, ставя на кон свою жизнь, совершать революцию. Пусть даже династия Корё и положила начало формированию нации, её общественный строй мало чем выделялся на фоне других стран. Народ существовал для государства, а представление о том, что государство, напротив, является инструментом народа, в то время ещё и в голову никому не приходило.

После возникновения полноценного государства население всегда было его собственностью. Налоги (деньгами или зерном) были, если называть вещи своими именами, эксплуатацией. Корё не считало за полноправных граждан тех, кто не был прикреплён к земле. В эпоху Корё это неполноправное сословие называли янсучхок (кор. 양수척, 楊水尺)[243], где первый иероглиф – это «ива», а второй – «вода»: у них не было определённого места жительства, поэтому они «колыхались на ветру, подобно ветру, и текли, как вода». Хотя они и относились к низшему классу чхонмин (кор. 천민 – «подлый люд»), их жизнь была весьма вольготной. Государству были безразличны эти «бродяги». Поскольку они не были привязаны к земле и из них нельзя было выбить налоги, они не представляли экономической ценности. Янсучхок были подобны растениям и животным, обитающим на Корейском полуострове. Словом янмин (кор. 양민, 良民 – «хорошие простолюдины») называли тех, кто обрабатывает землю и поставляет государству продукты и товары местного производства. Наполнение этого термина в Корё отличалось от значения в эпоху династии Чосон: оно означало не то, что человек был добрым или трудолюбивым, а то, что он был «высококачественным» (кор. 양질, 良质, янджиль) с точки зрения полезности для правящего класса – наподобие говядины высшего сорта.

Янмины были полезны и для новых конфуцианских учёных синджин садэбу. Они были выходцами из состоятельных семей, которые могли позволить себе роскошь изучать неоконфуцианство, оплатив дорогостоящее обучение. Были среди них и отпрыски влиятельных аристократических кланов квонмун сега. Трудно поверить в то, что в конце эпохи Корё вдруг родилось целое поколение людей, обладающих обострённой способностью к эмпатии. И всё же, как это ни удивительно, новые учёные садэбу сочувствовали страданиям народа. В этом заключается величие философии и сила идеологии. Чосон было идеологическим государством. Смею утверждать, что среди государств, оставивших свой след в истории вплоть до настоящего времени, система, наиболее похожая на Чосон, – это Советский Союз (СССР).

У Ли Инима было множество возможностей безжалостно убить новых конфуцианских учёных, включая Чон Доджона, но он этого не сделал. Ли Иним не был предателем Родины. Он любил Корё – среду, в которой он обладал богатством и высочайшим статусом, – так же сильно, как любил себя самого. Будучи развращённым роскошью, но умным человеком, он рассудил, что для будущего страны лучше сохранить жизни молодым садэбу, обладающим интеллектом и верящим в свою миссию. Ли Иним не мог даже представить, что парадигма садэбу полностью изменится. В ответ на его «милость» он был в итоге осуждён и казнён Чон Доджоном и его соратниками.