Рупором правительства эпохи Чосон была газета Чобо (кор. 조보, 朝報), выходившая ежедневно. С небольшой задержкой она регулярно доставлялась главам провинций и уездов. Чобо сыграла большую роль в том, что адмирал Ли Сунсин стал народной звездой – благодаря частным издателям, печатавшим и распространявшим газету даже во время войны. Несмотря на запрет, связанный с возможностью раскрытия государственных секретов противнику, подвиги Ли Сунсина последовательно освещались в новостях. Чосонцы не скупились на уважение к чиновникам, которые хорошо работали. К эпохе правления вана Чунджона даже торговцам, низшему классу из четырёх сословий (сановники, крестьяне, ремесленники, торговцы), было доступно содержание Чобо. Хотя, должно быть, было много простых крестьян, которые жили, глядя только на землю и небо, при этом немалая часть народа оценивала, хорошо ли власти справляются со своими делами или нет. Обсуждение решений национальных лидеров было любимой закуской к выпивке уже в эпоху Чосон.

Ван Сонджо был харизматичным лидером, беспощадным политиком «железа и крови»… до тех пор, пока не вспыхнула Имджинская война. В начале Имджинской войны, когда правительственные войска терпели одно поражение за другим, мир увидел во всей неприглядности его слабость, которую он до того так тщательно скрывал. Сонджо бросил Ханян и бежал в Пхеньян, затем оставил и Пхеньян и даже пытался найти убежище в приграничных районах китайской империи Мин. В паланкин Сонджо, который бежал, не став защищать свой народ, летели камни. Дворец Кёнбоккун полностью сгорел. Учитывая все обстоятельства, вероятность того, что его сожгли разгневанные люди, выше, чем вероятность поджога японской армией. В Пхеньяне Сонджо столкнулся с агрессивным вопросом от одного старика: «Вы собираетесь оставить и Пхеньянскую крепость так же, как бросили Ханян?»

Болезненные комплексы вана Сонджо, проявлявшиеся в его отношении к Ли Сунсину, необъяснимы без учёта общественного мнения. Сонджо, в отличие от прославленного адмирала, оценивался народом Чосона крайне сурово. То же самое касалось и сыновей вана Имхэ и Сунхва[232]. Но не принца Кванхэгуна: вместо своего отца, вана Сонджо, Кванхэгун возглавил временное правительство и руководил движением народного ополчения Ыйбён. Он получил прозвище «лучшего наследного принца в истории Чосона». Лишь благодаря ему от династии Чосон не отвернулся народ. Народ, который был близок к массовому протесту против королевской семьи, стал поддерживать и защищать внезапно появившегося героя войны – Кванхэгуна.

После Имджинской войны Сонджо начал активно проводить политику, направленную на перераспределение богатств и улучшение жизни народа. Это было обусловлено не его характером или политической философией, а скорее желанием заработать очки и завоевать одобрение народа. В Чосоне воля народа была важнее воли короля, а общественное мнение – важнее королевского указа. Когда Кванхэгун взошёл на трон как 15-й ван Чосона, вся страна ликовала и праздновала. Что бы там ни было, казалось немыслимым, чтобы он правил плохо. Но «никогда не говори никогда»: Кванхэгун стал тираном.

Безрассудные проекты Кванхэгуна по строительству дворцов, коррупция и торговля должностями ввергли народ Чосона в нищету. В настоящее время Кванхэгун пользуется гораздо большей популярностью, чем в то время, когда он был свергнут. Эта популярность связана, во-первых, с Тэдонбоп – Законом о едином налоге (кор. 대동법, 大同法). Говоря упрощённо, суть законопроекта можно свести к справедливому налогообложению, когда состоятельные платят соразмерно своему богатству, а неимущие – соразмерно своей бедности. Кроме того, закон включал меры по отмене податей коннап из местных продуктов и заменял все налоговые повинности единым рисовым налогом[233]. В сознании людей этот мудрый закон символически связан с образом вана Кванхэгуна. Во-вторых, Кванхэгун был свергнут – а людям свойственно испытывать сочувствие и романтические чувства по отношению к мечте, которой не дали сбыться. В-третьих, ван Инджо, занявший место Кванхэгуна, во время корейско-маньчжурской войны 1636–1637 годов встал на колени перед Хун Тайцзи, императором Цин[234], и капитулировал. Эта сцена стимулирует воображение, заставляя с досадой вопрошать: «А что, если бы на его месте был Кванхэгун?»

В сухом остатке истина довольно сурова: Кванхэгун систематически эксплуатировал народ. К концу правления Кванхэгуна народ по всей стране чувствовал такое отчаяние, что казалось, будто страна вот-вот падёт. При этом среди назначенных в регионы начальников уездов было много тех, кто противостоял Кванхэгуну и защищал жизнь простых людей. В некоторых регионах Кванхэгун взимал налоги и подати в размере, до ста раз превышающем обычный. Если глава уезда, видя это, молча подчинялся, он расписывался в собственной профнепригодности в качестве управленца. Появились провинциальные начальники, которые чувствовали, что их миссия – помогать людям. Проблема была в том, что Кванхэгун, чтобы заработать на продаже должностей, быстро сменял региональных начальников, таких как хёнгам (глава уезда) и гунсу (губернатор округа). Для простых людей это означало риск потерять хорошего начальника, с которым им так повезло.

У народа родилась идея: вана же волнуют только деньги – так дадим ему то, чего он так жаждет, а себе сохраним толкового главу уезда. Так распространилась практика «выкупа» у Кванхэгуна провинциальных начальников. Кванхэгуну было достаточно, чтобы в казну поступали деньги, поэтому он всячески приветствовал такой «шопинг» народа. В конце концов установились и рыночные цены на начальников разных уровней: хёнгам (кор. 현감, 县监), начальник уезда низшего ранга, обходился жителям в 300 сок риса, в то время как цена мокса (кор. 목사, 牧使), отвечающего за гораздо большую территорию, составляла 1000 сок риса.

Закон о едином зерновом налоге снижал налоговое бремя народа – это означало, что возможности Кванхэгуна для вымогательства денег также уменьшались. Хотя законопроект был принят при Кванхэгуне, сам он до самого конца относился к нему весьма прохладно. Настоящим отцом Закона о едином налоге является не Кванхэгун, а Ли Воник (李元翼), известный под прозвищем Ори чонсын – «верховный министр[235] Ори». Вот почему он был самым популярным у народа министром чонсын за всю эпоху Чосон. Преодолевая противодействие Кванхэгуна, Ли Воник ускорил введение Закона о едином налоге.

Когда Кванхэгун был свергнут в результате «переворота Инджо»[236] (仁祖反正) и отправился в ссылку, даже маленькие дети окружали кортеж низложенного монарха и пели насмешливые песни. За Кванхэгуном закрепилось провище тонаби (кор. 돈아비 – «мужчина, помешанный на деньгах»), и дети распевали ему вслед: «Тонаби, тонаби, и куда ты теперь держишь путь, оставив все свои богатства?» Высмеивая его, народ в то же время с сожалением вспоминал о былых временах, когда отважный Кванхэгун возглавлял Временное правительство.

В сравнении с ним Инджо, который нанёс огромное унижение корейской истории поражением и капитуляцией, является, напротив, одним из наименее популярных монархов у современных корейцев. Однако во времена правления Инджо отнюдь не был непопулярным. С самого дня восшествия на престол он принялся наказывать коррумпированных чиновников, угнетавших народ, и с твёрдой решимостью продвигал Закон о едином налоге. Был ли Инджо действительно успешным правителем в экономической политике – это сложный вопрос. Но верно, по крайней мере, то, что он живо откликался на глас народа. Инджо, как ни крути, был отвратительным человеком, но его личные пороки не оказывали прямого влияния на жизнь народа. Поражение в войне – это результат, не зависящий от воли правителя, в то время как внутренняя политика является сферой его волевых действий. Корейцы тонко чувствуют это различие.

Самым противоречивым президентом в южнокорейской истории является, несомненно, Пак Чонхи. Он предстаёт либо в образе возвышенного героя, поднявшего южнокорейскую промышленность, либо в обличье жестокого диктатора и воплощения Зла. Однако для избирателей 1960-х годов, которые избрали его дважды, он был просто полезной фигурой для индустриализации. На первых президентских выборах Пак Чонхи его противник, Юн Босон, прицепился к его прошлому в Трудовой партии Южной Кореи. Когда клеймо «коммуняки» не сработало, в ходе второй избирательной кампании противники раскопали и пустили в ход его прошлое офицера Маньчжурской императорской армии, находившейся в подчинении у Японии. Однако и на этот раз они не смогли предотвратить избрания Пак Чонхи. У корейцев 1960-х годов были свежи воспоминания об унижениях периода японского колониального правления и крови, пролитой в войне с северокорейскими коммунистами. Излишне говорить, что они больше уважали деятелей движения за независимость, чем выходцев из Маньчжурской армии. Но они посчитали, что для превращения всей нации в воинов индустриализации лучше всего подойдёт офицер, у кого в прошлом было и членство в компартии, и служба в японской армии. Став новобранцами индустриализации, южнокорейцы с готовностью выстроились перед своим инструктором Пак Чонхи.

Когда срок годности Пак Чонхи истёк, внимание корейцев устремилось к Ким Дэджуну. Ким Дэджун был крутым новым продуктом, оснащённым функциями американской рыночной экономики и демократии. Ни один кореец не верит в то, что на третьих выборах, где соперником действующего президента был Ким Дэджун, Пак Чонхи победил честно. Диктатура Пак Чонхи 1970-х годов, начавшаяся с фальсификации выборов, вызвала массовые протесты[237], а её итогом стало 26 октября 1979 года, когда президента убил Ким Джэгю. Возникшая затем новая военная хунта Чон Духвана жестоко подавила демократическое восстание в Кванджу в мае 1980 года. Однако новой диктатуре, отмеченной этим первородным грехом, удалось продержаться всего семь лет. В 1980-х годах Республика Корея стала страной с самым многочисленным средним классом в мире. Корейцы, конечно, не любили Чон Духвана, но не считали его совсем уж бесполезным. И всё же, достигнув статуса среднего класса, они стали задаваться тем самым вопросом: «Ну и что с того, что мы теперь хорошо живём?» Ответом стала Июньская революция 1987 года, завершившая создание полноценной демократической системы.

У корейцев отсутствует такое понятие, как лояльность властям. Согласно опросам Gallup Korea, самый высокий рейтинг поддержки президента Ким Ёнcама составлял 83%. Однако после того, как он не смог предотвратить Азиатский финансовый кризис (IMF), его рейтинг рухнул до 6%. Самый низкий рейтинг Ким Дэджуна был немного лучше – 24%. Рейтинг поддержки Но Мухёна в конце его срока разбился вдребезги и составил всего 12% под лозунгом «Во всём виноват Но Мухён!». Если кто-то упал, поскользнувшись на дороге, в этом тоже был виноват Но Мухён. Рейтинг Пак Кынхе достиг поистине эпичной отметки в 4% после того, как разразился скандал о злоупотреблении властью. Знаете, у меня давно живут три кота: один думает, что он лев, второй совершенно неадекватен, а третий тупой, как дерево. Так вот: даже если бы президентами стали эти увальни, их рейтинг поддержки наверняка превысил бы 4%.

После смещения с поста президента в результате импичмента сохранялась видимость того, что Пак Кынхе имеет прочную базу поддержки в лице пожилых сторонников и участников «демонстраций с национальными флагами». Однако даже большинство из них были против «президента Пак Кынхе». Их поддержка скорее напоминала щемящую тоску, с какой вспоминаешь о любви, что осталась в прошлом. Интернет-сообщество MLBPARK, неофициально называемое Эмпак, было самой мощной группой сторонников администрации Мун Джэина. Однако к следующим выборам оно уже превратилось в главное сообщество его хейтеров. Было крайне увлекательно наблюдать за тем, как они, с подозрением восприняв сближение Муна с КНДР и КНР, гневно заявляют, что он, очевидно, «красный». В Южной Корее «красный», как и «прояпонский коллаборационист», является в чистом виде оскорблением. Когда кого-то обзывают «сукиным сыном», никто ведь не подразумевает всерьёз, что возможно скрещение человека и собаки. Вот так и слова о том, что Мун Джэин – «красный», на самом деле означают, что он потерпел неудачу в жилищной политике.

Корейцы крайне требовательны к качеству – как вещей, так и людей, и чем большей властью наделён объект, тем более придирчиво они относятся к его «дефектам». Если режим, с которым они когда-то провели страстный медовый месяц, впоследствии окажется бесполезным, его будут ненавидеть с не меньшей страстью. Республика Корея – единственная страна, которой удалось, запрыгнув в последний вагон, втиснуться между давно существующими великими державами. И наоборот, если взглянуть с другой стороны: Республика Корея, добившаяся успеха чрезмерно быстро, – это страна, которой не удалось стать неблагополучным государством-изгоем, хотя у неё после обретения независимости были для этого все необходимые инструменты: нищета, раскол, коррупция и диктатура. Если сравнить граждан с потребителями, то южнокорейцы – это те самые проблемные клиенты, всегда готовые устроить скандал. Современные японцы, в ком оставило свой след феодальное и фашистское прошлое, на инстинктивном уровне испытывают дискомфорт от подобных проявлений корейцев. Напротив, корейцы не согласны уважать порядок просто на том основании, что так заведено. В монархии порядок олицетворяет собой монарх. Если правитель приносит пользу, то и порядок полезен, а если нет – что ж, их нужно улучшить или вовсе заменить.