Южнокорейцы, пожалуй, единственная нация в мире, которая позволяет себе скандалить в госучреждениях и вести себя высокомерно по отношению к полиции. Подобное поведение, безусловно, невежливо, но основная причина, по которой люди в других странах ведут себя кротко перед полицией, – не какое-то исключительно хорошее воспитание и утончённость манер, а банальный страх. То же касается и госслужащих: если вызвать у кого-то из них раздражение, неизвестно, как надолго затянется обработка срочно необходимых документов. В Южной Корее всё иначе – здесь исполнители власти и бюрократы боятся граждан. Нет ничего страшнее для них, чем общественная жалоба минвон (кор. 민원). Жалобу необходимо урегулировать любыми способами, и заявитель должен остаться удовлетворённым.

Японской полиции разрешено при общении с гражданами использовать неформальные стили речи, подразумевающие отсутствие вежливых окончаний. Это не означает, что японские полицейские по определению грубияны. Просто, будучи людьми в униформе, они представляют чиновников (кор. 관, 官), стоящих выше гражданина. Но если бы подобное произошло в Корее, поднялся бы скандал:

«Как смеет госслужащий вести себя высокомерно с гражданином?»

«Разве госслужащий не слуга, нанятый на зарплату гражданином-работодателем?»

Со времён династии Чосон корейцы осознавали, что цель бюрократии – служить инструментом в руках народа. К вану это относилось в не меньшей степени: в Чосоне монарха признавали лишь до тех пор, пока он был полезен. «Полезное» – это то, что реально существует и что можно использовать практически. Ярким примером того, как народ использовал короля в качестве госслужащего, является «барабан жалоб» Синмунго. Любой мог ударить в этот барабан, чтобы пожаловаться королю на несправедливость, с которой он столкнулся, или на тяготы своей жизни. Другими словами, дела требовали личного вмешательства самого короля. Были установлены строгие условия для удара в «барабан жалоб», однако это не помогало. Двор и ван тонули в потоке всевозможных мелких жалоб, но были вынуждены заниматься ими, чтобы просители остались довольны: такова была основополагающая идеология государства. Синмунго обрекал чиновников двора, и в особенности самого короля, на ежедневные муки.

«Барабан жалоб», этот источник хронического стресса для короля, неоднократно упразднялся и возрождался вновь – не так давно, уже в XXI веке, на сайте резиденции президента Чхонвадэ появилась страница Синмунго. Жители Чосона не то что не боялись правящей элиты, а при первой же возможности использовали её как «районный центр госуслуг». Перед Синмунго выстраивались длинные очереди, поэтому более популярной альтернативой был кёкчэн (кор. 격쟁, 擊錚), что буквально означает «удар по металлу»: простолюдины, ворвавшись во дворец или же встав на пути королевского кортежа, били в барабаны и в маленькие латунные гонги кквэнгвари, жалуясь на несправедливость и взывая о помощи. Кёкчэн не был музыкой и уж точно не был усладой для ушей. Это был звук, который действовал на нервы, так что вану оставалось, хочешь не хочешь, выслушать жалобу. Если удар в Синмунго – это просто надежда на то, что король услышит ваш голос, то кёкчэн был подобен угрожающему потрясанию кулака, заставляющему прислушаться к вашим словам. В общественных учреждениях Южной Кореи, таких как центры госуслуг, налоговые инспекции и полицейские участки, полным-полно граждан, которые вот так потрясают кулаками, требуя своего. «Кто ответственный? Выходи давай!» Ответственным в государстве Чосон был король, и его постоянно призывали к ответу.

Конечно, «удары в гонг», досаждавшие королю и мешавшие его работе, были незаконными. По-хорошему, за совершение тяжкого преступления полагалось избиение палкой, но обычно наказание было условным и сводилось к имитации нескольких лёгких ударов. В эпоху Чосон такое формальное наказание палкой было популярным зрелищем. Перед избиением мужчинам полагалось приспустить брюки, что давало возможность женщинам рассмотреть и оценить их ягодичные мышцы. Провинившимся женщинам не нужно было раздеваться, но их одежду обрызгивали водой, чтобы проступили очертания их ягодиц, что делало зрелище небезынтересным и для мужской половины зрителей. И только для вана, который обязан был разобраться с каждой жалобой, поданной с помощью «удара в гонг», в течение трёх дней (если не было уважительных причин для задержки), во всём этом не было ничего приятного.

В то время как при помощи кёкчэн стремились привлечь внимание вана шумом, существовали также и обращения санон (кор. 상언,上言), в котором претензии излагались пункт за пунктом в письменной форме. Если прошения сансо (кор. 상소,上疏), речь о которых пойдёт позднее, представляли собой выражение мнения или просьбы по общественным вопросам от официальных лиц (например, чиновников или ведомств), то санон были действием частных лиц, в основном ходатайствующих в защиту чести семьи или клана, наставников или товарищей по учёбе. Особый всплеск жалоб санон и ккёкчэн пришёлся на времена правления вана Чонджо, который на государственном уровне стремился к сбору общественного мнения и удовлетворению ходатайств. В одних только дневниковых записях вана Ильсоннок[221] упоминается 4304 случая санон и кёк-чэн. Став жертвой собственного подавленного гнева и заболев в старости недугом хвабён[222], он при этом страдал от проявлений этого заболевания у своих подданных. Нельзя с уверенностью утверждать, что нанимать короля в качестве палочки-выручалочки, решающей любую проблему, было всегда безопасно. Случалось, что король, бомбардируемый жалобами, терпел-терпел, а потом взрывался – именно в тот прекрасный день, когда на его пути оказались вы. Если вы попали под горячую руку, королю достаточно было сказать одно слово человеку рядом – и вам конец: «С этим негодяем не церемонься!» – и вот тогда наступал по-настоящему трагический день для ягодиц. Однако народ Чосона был готов быть скорее выпоротым, чем мириться с возмутительной несправедливостью.

Великий ван Седжон однажды возвращался домой после наблюдения за охотой[223], как вдруг путь его процессии преградила группа демонстрантов. Это была толпа слепых. Они голодали и требовали безотлагательной помощи. Им удалось получить 40 сок[224] риса, после чего они разошлись. Через три года Седжон вновь столкнулся с подобной ситуацией: на этот раз его окружили 26 слепых женщин. Похоже, Седжон приобрёл репутацию человека, великодушного к людям с ограниченными возможностями. Он действительно проявлял к ним особенно заботливое отношение. Однако Седжон не был таким уж милосердным человеком, каким его представляют себе современные корейцы. На самом деле он был выдающимся гением, но не обладал особенно добросердечным характером. Седжон, будучи «монархом государства, созданного для народа», просто стремился быть последовательным.

Тхэджон (Ли Банвон), отец Седжона, запомнился характером, полностью противоположным характеру своего сына: он практически истребил ключевых деятелей позднего Корё и раннего Чосона. Когда дело касалось власти, в нём не оставалось ни капли жалости. В корейском интернете его называют Kill Банвон. Но и такому безжалостному правителю случалось быть окружённым толпой из двадцати слепых и раздавать рис по мешку на человека – иначе было не выкрутиться.

Правление Тхэджона и Седжона относятся к раннему периоду Чосон. В эпоху Корё невозможно было даже представить, чтобы кто-то вставал на пути королевской процессии. Сделай так кто-то – наглеца казнили бы на месте. В Европе или Японии преградить дорогу власть имущим было безумным поступком, который нельзя вообразить даже в теории. В Европе люди, собиравшиеся на пути следования кареты короля или королевы, просто стояли, выкрикивая лозунги[225], или ловили брошенные им золотые монеты. Встать на пути – это нечто совершенно иного масштаба. С самого начала существования государства Чосон утверждение «Эта страна принадлежит народу» стало аксиомой для его жителей.

Вспоминается один случай, когда в 1996 году гражданин, избитый гангстерами из-за счёта за выпивку в ночном клубе Мокпхо, разместил объявление на пять колонок в местной газете. Он заявил, что не может мириться с тем, что законопослушного гражданина избили без причины, и объявил войну бандитам. Его объявление также было петицией, обращённой к президенту: «Мы верим, что президент встанет на сторону добропорядочных граждан и ликвидирует организованные преступные группировки». Иными словами, он призвал верховного правителя в союзники в своей борьбе. Новость попала в заголовки национальных СМИ и взорвала общественность. В тот момент, когда история дошла до президента Ким Ёнсама, участь преступных группировок в Мокпхо была предрешена. Генеральный комиссар Национального агентства полиции был отстранён президентом, начальник полиции Мокпхо – генеральным комиссаром, а преступная группировка Мокпхо была ликвидирована полицией города. Полицейские Мокпхо ещё и отчитались о принятых мерах перед тем гражданином и спросили, доволен ли он результатами их работы. Подобная «конвекция», когда недовольство одного гражданина поднимается на самый верх, а потом снова спускается в самый низ, – типично корейское явление.