Чосон благосклонно принимал эгоизм своего народа, что в итоге вело к поощрению склонности людей к эгоцентризму. Репутация Седжона как правителя, заботящегося о людях с ограниченными возможностями, привлекала к нему всё больше людей, нуждающихся в помощи. Потому что кореец в такие моменты рассуждает так: «Ты тут разве единственный инвалид? Я вообще-то тоже!» И он требовательно обращается к власть имущим: «Почему помогаешь только им? Помоги-ка и мне». Кореец убеждён, что государство существует именно для него. Поэтому если кто-то другой получил помощь, то он должен получить ещё больше. Конечно, логика тут хромает. Давайте подумаем. Допустим, король оказал милость соседу. Я, конечно, могу расстроиться, но никакого реального ущерба я не понёс. Однако кореец сочтёт такую ситуацию неправильной. Для него государство должно быть справедливым и беспристрастным, а определять, что справедливо, а что нет, будет он сам. Есть одна фраза, которую непременно произносят корейцы, когда их задерживают на месте преступления:

«На свете столько негодяев, почему вы арестовываете только меня?»

«Сначала поймайте всех тех, кто хуже меня, чьи преступления серьёзнее, а потом уж приходите ко мне!»

Поскольку и сейчас где-то в мире живут, скрываясь от правосудия и прекрасно себя чувствуя, крупные экономические преступники, укравшие огромные суммы, или серийные убийцы, любой арестованный кореец чувствует, что с ним обошлись несправедливо. На самом деле, если рассуждать логически, их негодование абсурдно. Я – это я, а другие – это «другие. Даже если есть какие-то удачливые мерзавцы хуже меня, сам факт моего проступка от этого не меняется. Но если происходит несправедливость по отношению ко «мне», для корейца это выглядит как отсутствие беспристрастности и как доказательство того, что со страной что-то не так.

Корейцы не выносят чужих привилегий, поэтому в южнокорейских фильмах и сериалах часто поднимается тема чеболей – чтобы подвергать их критике и общественному порицанию. Общеизвестный факт, что в семьях чеболей действительно немало скандальных фигур. На то он и привилегированный класс, чтобы в силу своих привилегий иметь множество возможностей совершать ошибки. Едва ли южнокорейские чеболи более нравственны или благоразумны, чем привилегированные классы в других странах. Но нет и никаких доказательств того, что они отличаются какой-то особой безнравственностью. Напротив, стоит их ошибке вскрыться, общественность и СМИ устраивают им общенациональный публичный суд, обрекая их на позор, который не сотрётся даже после их смерти. Британский философ Ален де Боттон сказал, что ему «жалко» бывшего вице-президента авиакомпании Korean Air Чо Хёна, печально известную в связи со «скандалом из-за солёных орешков», когда властность и высокомерное поведение госпожи Чо привело к возвращению самолёта в терминал и задержке рейса. Нет другой такой страны, где собственная политическая и экономическая элита выставляются в медиа столь последовательно в настолько негативном свете, как это происходит в Южной Корее. Если сравнить зарубежный медиаконтент с южнокорейским, то даже наркобароны из Латинской Америки изображаются как более сложные и менее однозначные личности.

В государстве Чосон олицетворением государства был ван, поэтому любой человек – не только простой народ, но и чиновники садэбу – мог требовать от монарха соблюдения своих прав. Однажды в период правления вана Чонджо влиятельный сановник Чхэ Джегон (蔡濟恭) проезжал через Западные ворота. В этот момент два студента-конфуцианца, куривших там табак, уставились на него, держа в зубах трубки и скрестив руки на груди в нарушение всех правил этикета, хотя он занимал третье по значимости место в государстве – пост левого министра. Секретарь Чхэ Джегона сделал им замечание, но их реакция оказалась не такой, как ожидалось:

«С какой стати мы должны вынимать трубку изо рта из-за этого типа?»

Фразы «Да кто ты такой?», «Это что вообще такое?», «А почему я?» – эти и подобные выражения не сходят с языка корейца. Мир должен крутиться вокруг меня, так по какому праву кто-то смеет мне мешать? Ну, министр, ты так и будь себе министром. Какое тебе дело до того, что кто-то курит? Чхэ Джегон бросил обоих грубиянов в тюрьму, намереваясь продержать их там несколько дней. Однако глубокой ночью несколько десятков их товарищей по конфуцианской академии Сонгюнгван явились в тюрьму и устроили акцию протеста. Когда и это не возымело эффекта, студенты запустили кампанию по формированию общественного мнения, распространяя документ сабаль тхонмун[226] с осуждением действий Чхэ Джегона.

Цели основания государства Чосон – «право на жизнь и на пропитание» – и «право курить, не беспокоясь о чужом мнении» имеют общие черты. Хотя вопрос пропитания куда серьёзнее, с точки зрения удовлетворения желаний они одинаковы. Чхэ Джегон, порицаемый общественным мнением, теперь мог опереться только на короля. Для общения с Чонджо он, конечно же, тоже выбрал ультимативную форму, подобную раздражающему «удару в гонг»: Чхэ заявил вану, что, если тот не накажет нахалов, он уйдёт в отставку и вернётся в родной город. Чонджо оказался в ситуации, когда он не мог потерять компетентного министра, но и должен был считаться с настроениями конфуцианских интеллектуалов. Чонджо уладил инцидент мягкими мерами, ограничив для нескольких причастных право сдавать государственные экзамены.

Корейцы интуитивно стремятся к обществу, в котором можно использовать правительство как наёмного слугу. Я уверен, что травматичность периода японского колониального правления, как и гнев и раздражение, направленные на японское генерал-губернаторство, были не просто вопросом национальной гордости. Власть, которая подавляет, вызывает у корейцев отвращение на инстинктивном уровне. Правительство всегда должно быть готово к тому, что оно будет использовано ради индивидуальных нужд гражданина. Во времена Гражданского правительства Ким Ёнсама тот факт, что президента «призвали к ответу» по требованию одного гражданина, не мог никого удивить. Ключевым словом, характеризующим режим Пак Кынхе, который рухнул в результате «Революции свечей» и импичмента, было «отсутствие коммуникации» (кор. 불통). Это была та же линия поведения, что и односторонний подход Ли Мёнбака, символом которого стала «горная крепость Мёнбаксансон»[227]. С глубинным неприятием корейцами авторитарной власти неразрывно связана история успешной демократизации Южной Кореи.

Я не говорю, что ментальные установки корейцев, унаследованные от чосонцев, являются правильными. Я лишь имею в виду, что в итоге они оказались полезными. Поскольку корейцы всегда полны недовольства государством, государство изо дня в день борется за то, чтобы получить хотя бы минимальный «проходной балл». Водопроводная вода в Южной Корее чистая – потому что одного намёка на ржавчину будет достаточно, чтобы десятки жителей начали названивать в государственные учреждения и редакции СМИ, чтобы сообщить об этой вопиющей ситуации. Корейские госслужащие известны как самые приветливые в мире, а работают они быстро и чётко – потому что, если они выведут из себя граждан, им придётся несладко. В южнокорейском метро всегда комфортно: через устройства в вагонах в кабину машиниста бесконечно поступают экстренные вызовы о том, что в вагоне слишком холодно или жарко – летом из-за кондиционеров, зимой из-за обогревателей, и машинисту ничего не остаётся, как бесконечно извиняться и бесконечно исправлять ситуацию.

В то время как южнокорейским госслужащим и сотрудникам общественных учреждений докучаетжалобами население, крупные компании могут стать жертвами недовольства потребителей. Даже корпорации своей страны корейцы воспринимают как социальные объекты, имеющие обязательства перед народом. Поэтому сотрудники сервисных служб и кол-центров южнокорейских корпораций – самые вежливые в мире. Если в какой-либо модели отечественного автомобиля обнаруживается проблема, все корейцы приходят в ярость. Даже если они не являются владельцами данной модели, это не имеет значения: корейские компании в любом случае не должны поступать плохо по отношению к корейцам. Компания Hyundai Motor бесконечно выслушивала ругань о том, что она дискриминирует корейских потребителей, и в конце концов устроила даже шоу с лобовым столкновением автомобилей одной модели: один из них предназначался для внутреннего рынка, а другой – для экспорта. Причиной такого решения было прочно укоренившееся в обществе убеждение, что машины для внутреннего рынка сделаны хуже.

Мой отец часто звонил с жалобами в дочерние компании Samsung, и началось это после того, как Samsung стал подчёркивать в своей управленческой философии и рекламе, что они «занимают первое место в Республике Корея»: «Разве допустимо, чтобы обслуживание компании, которая претендует на звание № 1 в стране, было таким?» В Корее в тот момент, когда ты начинаешь представлять что-то или кого-то, ты неминуемо принимаешь на себя обязанность быть мишенью для упрёков. Это свойство корейцев позволило быстро развивать все отрасли. Как только одна причина для недовольства устраняется, они тут же переходят к следующей. В конечном счёте это недовольство направлено к одной конкретной цели, которую можно выразить вопросом:

«Почему не № 1 в мире?»

Такие конгломераты, как Samsung, Hyundai, LG, SK, Hanwha, одновременно вызывают у южнокорейцев и ненависть, и гордость. Но даже достижение технологического лидерства не становится панацеей – ведь следом встают вопросы этики. 28 мая 2016 года на станции Куи второй линии сеульского метро 19-летний молодой человек, ремонтировавший раздвижные платформенные ворота, был сбит поездом и погиб. Когда в результате трагедии люди узнали об ужасных условиях труда сотрудников метрополитена, общественное недовольство, сменив фокус внимания, пустилось в новую гонку:

«И что толку, что южнокорейское метро – лучшее в мире?»

Отныне этичность обращения с молодыми временными работниками, не имеющими никаких гарантий, стала новой проблемой южнокорейского общества. Бесконечное недовольство корейцев похоже на упрямый тлеющий уголёк, который не гаснет, как бы вы ни пытались его потушить. Этот тлеющий уголёк дал то тепло, которое позволило Южной Корее достичь наибольших успехов в демократизации среди стран Азии. В XX веке, когда нищие корейцы приветствовали необходимость индустриализации, они хором скандировали лозунг: «Давайте жить хорошо!» Как только они наелись досыта, они тут же придумали новый повод для недовольства: