Другое название титула китайского императора – это Сын Неба (天子). Сын Неба получает мандат на правление непосредственно от небесных сил, а правители соседних вассальных государств получают его косвенно через китайского императора. Можно сказать, что китайский императорский двор выполнял функции Штаб-квартиры ООН. Концепция садэ (кор. 사대, 事大, «служение старшему»), согласно которой корейские династии «служили» Китаю, может выглядеть унизительной в глазах современного человека из-за определяющего для конфуцианской цивилизации принципа вертикальной иерархии, но на самом деле ее соблюдение помогало выстроить дипломатические связи в регионе, возглавляемом Китаем, и стать членом международного сообщества. Подобным образом папа римский легитимизировал власть европейских монархов. Япония, являясь островным государством, оказалась дистанцирована от китайского императорского двора, поэтому, несмотря на формальное признание вассалитета по отношению к Китаю, Японии нужен был сакральный лидер на собственной территории. Им стал японский император. Правительство бакуфу[211] (幕府) утверждалось императором, чей статус был священен, что означало легитимизацию власти бакуфу в стране; также бакуфу посещали китайский двор, чтобы обеспечить Японии статус члена международного сообщества. Фигура императора стала ещё более священной после того, как реальная власть сосредоточилась в руках сёгунов. Такой же была и сущность китайского императора. Для правителей династий Корё и Чосон император в качестве Сына Неба был сакральной фигурой, а в качестве монарха соседнего государства – «противным старым хрычом».

Когда Нурхаци, основатель маньчжурской династии Цин, объявил войну китайской династии Мин, он издал манифест «Семь больших обид» (七大恨), пафос которого современному человеку будет трудно воспринять всерьёз – скорее, оно напомнит письмо подростка, который сбежал из дома, обидевшись на родителей. Охваченный обидой Нурхаци признаёт, что Китай династии Мин – это центр и вершина мироздания. Причина же объявления войны в том, что минцы несправедливо отнеслись к племенам чжурчжэней. Китаю следовало быть справедливым и добродетельным, поскольку династия была наделена властью по воле Неба, и она не справилась с этой миссией. Иными словами, в своём манифесте Нурхаци капризно жалуется на то, что династия Мин не смогла оправдать «небесное доверие». После победы в сражении у горы Сарху (薩爾滸) в 1619 году Нурхаци изменит своё отношение и будет относиться к Мин как родитель, отчитывающий провинившегося ребёнка, – поскольку уверует, что Мандат Неба перешёл к нему[212].

Небесный Мандат способен перемещаться. Просто он тяжеловат на подъём, но это не значит, что он не может подняться и переменить место. В ином случае династии Восточной Азии не были бы столь многочисленны. Мандат Неба как выбирает людей, так и оставляет их. Поэтому Сын Неба – получивший Мандат китайский император – не является совершенным существом. Он не может нести ответственность за всё. Если бы это было так, ваны Корё и Чосона были бы самыми беззаботными людьми на свете. Поскольку они являлись монархами независимого государства, у них был свой собственный народ, и поэтому они должны были получать отдельный Мандат на правление. Авторитет китайского императора был всего лишь формальностью, а правителям государств Корейского полуострова необходимо было собственное обоснование своей легитимности – и, конечно же, нужно было править прилежно и добродетельно, чтобы не лишиться Небесного Мандата.

Что такое «небо» (天) в словосочетании «Мандат Неба»? Это не голубое воздушное пространство, по которому плывут облака. В христианстве и исламе Бог персонифицирован, это «Он». Восточноазиатское Небо также как будто наделено личностными характеристиками: говорят, что «Небо разгневалось» на человека, «Небо было тронуто чьей-то искренностью». Однако если вникнуть глубже, эмоции Неба – это всего лишь фигуры речи. В Восточной Азии небо – это сама Вселенная. Нужно понимать, что понятие «Небо» в данном контексте является всеобъемлющим и включает в себя землю, воду, огонь, энергию. Слова «Небесный закон» (天理, «принцип Неба») и «Небесный путь» (天倫, «верный путь, ниспосланный Небом»), если выражаться современным языком, – это законы природы, принципы работы Вселенной.

Выражение, обозначающее людей, основавших Чосон, вкратце звучит как ёмаль сончхо синджин садэбу[213] (кор. 여말 선초 신진사대부, 麗末鮮初 新進士大夫 – «группа новых учёных-конфуцианцев периода конца Корё – начала Чосона»). Но дело не в названии (если только вы не готовитесь к экзамену по истории). Важно то, что по своей сути они были философами. Они слишком много учились, чтобы думать, что Небесный Мандат принадлежит им лишь благодаря удаче, сопутствовавшей им в решающих битвах, как это было, например, у Нурхаци.

Когда новая конфуцианская элита во главе с Чон Доджоном сменила королевскую фамилию с Ван на Ли и создала новую систему, это было революцией, а точнее, пользуясь терминологией того времени, – «революцией со сменой правящей династии» (кор. 역성혁명, 易姓革命). С помощью революции они были намерены построить хорошее государство. Сам по себе факт, что государство получилось весьма неплохим, мог быть следствием различных причин. Однако намерение во что бы то ни стало построить хорошее государство, убеждённость, что наша страна должна стать хорошей страной, – это явление морального порядка. Для философов, основавших Чосон, человеческая мораль была связана с принципами мироздания. Добро и зло не относительны, а абсолютны; они установлены изначально, и истина, что человек должен жить добродетельно, также предопределена с самого начала. Однако истина не терпит компромиссов. Допустим, следующее утверждение является истиной:

«Хорошее государство – это хорошо. Следовательно, создание хорошего государства также является благом».

Но истина сталкивается с другой истиной. Потому что следующее утверждение также является истинным:

«Революция (革命) – это измена».

Революция по своей природе является преступлением, поскольку представляет собой акт предательства Неба. Однако основать хорошее государство возможно только через революцию. Революция означает смену Небесного Мандата. Мандат – получают, а революцию – совершают. Получение Мандата происходит пассивно, а революция – это активное действие.

Революция оказывается в логической ловушке, поскольку её этическое превосходство над Небесным Мандатом оборачивается её собственной неэтичностью.

Свержение власти, предпринятое «ради себя» или «ради товарищей», может быть сменой правящей династии, но не истинной революцией. Решение свергнуть систему «ради всех членов общества» – вот что есть революция. Цель революции – в создании новой системы. Старый мир должен быть разрушен ради нового мира. Поэтому успешный мятеж сам по себе не является целью революции. Это – процесс ради цели под названием «хороший мир». Процесс необходимый, но в то же время неизбежно являющийся попранием законов Неба.

Небесный Мандат пока ещё принадлежал Корё. Большинство представителей новой конфуцианской элиты были назначены чиновниками династии Корё через сдачу государственных экзаменов кваго или по системе «теневого отбора» ымсо. Как чиновники-конфуцианцы они приносили клятву верности Корё. Им предстояло совершить двойное преступление, совершив революцию: предать и своего государя, и свою идентичность. Ниже приведено стихотворение, которое принято считать предсмертным стихотворением Чон Доджона, написанным непосредственно перед его убийством, однако с большей вероятностью оно было сочинено после того, как он заключил союз с Ли Сонге.

操存省祭兩加功 В трудах души, в самопознанье жизнь прошла.

不負聖賢黃卷中 Я был внимателен и чтил заветы мудрых.

三十年來勤苦業 Но тридцать лет страданий горьких и труда

松亭一醉竟成空 Всё прахом стало на пиру в Сонджоне[214].

Предательство династии, которой он служил, стало для Чон Доджона огромным разочарованием. Однако он уже посвятил себя революции и не мог повернуть назад. Способ оправдания революции (то есть преступления) был очевиден: результат обязан быть хорошим. Отцы-основатели Чосона добровольно вошли в тюрьму истории. Если бы они потерпели неудачу в том, чтобы накормить народ и обеспечить ему благополучную жизнь, это было бы равносильно совершению преступления. Они стали бы теми, кого не должно было существовать. Чиновники из нового сословия неоконфуцианских учёных были философами, но нельзя забывать, что они были восточноазиатскими философами. В Восточной Азии философия – это прикладная политическая философия. Проще говоря, это консеквенциализм[215]. Традиционное конфуцианство (до неоконфуцианства) не отличается логической стройностью. Конфуцианство дорожит порядком лишь потому, что в упорядоченном обществе люди меньше умирают и могут довольно сносно жить.

Утилитаризм, говоря просто, означает «наивысшее счастье для наибольшего числа людей», то есть стремление к тому, чтобы в обществе в целом было как можно больше счастья и как можно меньше несчастья. В то время как на Западе утилитаризм стал логическим продолжением британского эмпиризма, получившего обоснование в ходе ожесточённых философских дискуссий, в Восточной Азии утилитаризм является фундаментальной предпосылкой. Почему так должно быть – не спрашивают. «Разве то, что хорошо, – это не хорошо просто по умолчанию?», «Разве не сводится всё к тому, чтобы народу жилось хорошо, когда мы у власти?» Так-то. Основатель Чосона Чон Доджон (鄭道傳), также известный под псевдонимом Самбон, и его соратники оставили ворох задач философского характера будущим поколениям Чосона (в частности, конфуцианским деятелям садэбу), а сами сразу приступили к революции.