Крайне показательно, что миф о Тангуне является не космогоническим мифом, а историей об основании государства. Когда Хванун спустился с небес, люди уже жили на земле. Тангун – это плод союза пришлых и местных племён, достигнутого в результате договорённости с кем-то или чем-то, что в мифе символизирует медведь. Среди множества вариаций мифа есть и такая, где появляется богиня Маго Хальми[8] – созидательница Корейского полуострова и сама его природа. В этой версии племя пакталь, которым правил Тангун, напало на племя Маго и одержало над ним победу. Богиня бежала и, спрятавшись, стала наблюдать за тем, как царствует Тангун. Убедившись в его милосердии и мудрости, она добровольно подчинилась ему, а Тангун оказал высшие почести Маго и её военачальникам. Финал этой истории показывает, как вооружённое противостояние завершается в итоге примирением и союзом.

Не стоит болтать про какую-то врождённую корейскую миролюбивость. До Второй промышленной революции природу Корейского полуострова было невозможно покорить. Дикая, суровая, полная опасностей, она требовала невероятного терпения и мудрости. Коренные жители, сопротивлявшиеся пришлым племенам, должны были обладать колоссальной стойкостью, что подвергало столь же суровым испытаниям захватчиков. При этом пришельцам наверняка необходимы были навыки выживания, отточенные жителями этих суровых земель. Скорее всего, пришлые силы изначально были кочевниками, которые в процессе проникновения на север Корейского полуострова и в Маньчжурию перешли к полукочевому-полуземледельческому образу жизни. Как бы то ни было, первая в корейской истории политическая система, воплощённая в образе Тангуна, стала смешением цивилизованного и первобытного. В этом первом государстве цивилизованные формы производства (скотоводство и земледелие) сочетались с первобытными (охотой и собирательством). Природные условия Корейского полуострова настолько суровы, что невозможно, занимаясь исключительно скотоводством, удовлетворить потребность в мясе, равно как и одно лишь земледелие не позволило бы прокормиться растительной пищей. Чтобы не голодать, местные жители постоянно добывали пропитание с помощью охоты и собирательства. Даже в современных корейских городах весной до сих пор можно встретить людей, собирающих полынь, и это никого не удивляет. Также собирают хурму, финики ююба и орехи деревьев гинкго. Добыча свежих морепродуктов в реках, морях и на илистых отмелях – такое же обычное дело.

Завоевания в привычном смысле слова, обычные для европейской истории, были невозможны на Корейском полуострове. Этим он отличается и от Японии. Японская цивилизация сформировалась в процессе «этнической чистки», когда ямато[9] (大和) завоевали земли племён эдзо[10] (蝦夷). Термин эдзо буквально означает «варвары, подобные жабам или креветкам». Их также называли эмиси (毛人) – «волосатые дикари», что вызывает ассоциации с гориллами или шимпанзе в зоопарке. К ним действительно относились соответствующим образом: японцы даже отправляли пленных эдзо в Китай как «охотничьи трофеи» и «экзотические диковинки». Знак 夷 в иероглифическом названии эдзо указывает на «восточных варваров»[11]. Официальный титул сёгунов (將軍), которые долго время фактически правили Японией вместо императора (天皇), являвшегося символической фигурой, звучал как сэйи-тайсёгун (征夷大將軍) – «великий полководец, покоряющий восточных варваров». Японская цивилизация Ямато, зародившаяся на юго-западе Японского архипелага, постепенно продвигалась на северо-восток, забирая у племён эдзо земли и жизни. В процессе истребления местного населения формировалась японская идентичность. После эдзо пришёл черёд коренных жителей современного Хоккайдо – айнов. Им относительно «повезло»: они не были полностью истреблены и существуют и по сей день, хотя и крайне малочисленны.

Природа Японии тоже весьма сурова и трудна для освоения в сравнении с Европой, Ближним Востоком, Южной Америкой и другими ареалами мировых цивилизаций, но всё же не настолько, как на Корейском полуострове. На Японских островах пришлые силы в процессе адаптации к окружающей среде не ощущали необходимости объединяться с коренным населением. В корейской же культуре, напротив, история союза между внешними и местными силами отражена не только в мифе о Тангуне, но и в мифологии государства Когурё[12]. В тексте на стеле[13] вана Квангэтхо[14] основатель когурёской государственности Чхумон[15] говорит следующее[16]:

我是皇天之子 母河伯女郎

«Я сын неба, а моя мать – дочь Хабэка» (河伯, бог реки).

Как и в случае с Тангуном, одна из кровных линий его родителей восходит к внешним силам (небеса), а другая – к местным (речное божество). При этом он, будучи «нечистым» метисом-полукровкой, гордо превращает этот факт в обоснование своей власти. Если бы кто-то – хозяева местных земель или непрошеные гости – одержал безоговорочную победу, то смешанное происхождение не могло бы служить для легитимации власти. Ван Квангэтхо в реальной истории воспроизвёл ситуацию, поразительно схожую с мифом о противостоянии и последующем примирении Тангуна и Маго Хальми. На следующий год после его восшествия на престол произошло следующее событие:

На 2-й год (в 36 г. до н. э.) в 6-й месяц лета Сонян сдался вместе со своим государством[17]. Его земли образовали округ Тамульдо (多勿都), главой которого был назначен Сонян. В языке Когурё «тамуль» означало «восстановление исконных земель», поэтому округ получил такое название[18].

Конечно, Сонян мог быть как ханьцем[19], так и представителем племени емэк, причём последнее гораздо более вероятно. Однако ключевой момент здесь в том, что он точно был человеком, лучше знакомым с природой и населением подконтрольной ему территории. Корейский полуостров обладает скудными ресурсами, поэтому здесь мало продуктов, нужных для выживания, и, если их отнять, люди умрут – а уж перед лицом смерти они будут сопротивляться до конца. Суровый рельеф Корейского полуострова даёт преимущество обороняющимся, если те обладают выносливостью – а без выносливости здесь вообще невозможно выжить. Жители полуострова действительно мужественно терпят невзгоды и искусно изматывают превосходящего по численности противника. Поэтому с точки зрения захватчиков ущерб от такого противостояния оказывается настолько значимым, что им не остаётся ничего иного, кроме как заключить союз с местными племенами, став с ними единым целым. Конечно, можно возразить, что миф о Тангуне возник в регионе, включающем север Корейского полуострова, Маньчжурию и, если смотреть шире, Ляодун, – однако сохранили этот миф до наших дней жители земель к югу от реки Амноккан.