Чтобы изложить историю войн между Корё и киданями максимально сжато, я опустил немалую часть событий, личностей и сражений. Тема этой главы – исключительно рождение нации, а не полная история войны между Корё и киданями, для изложения которой потребовалось бы минимум десять томов. Но того, что я рассказал, более чем достаточно для меня и для читателя. Хёнджон выехал за пределы Кэгёна, чтобы встретить возвращающегося с победой Кан Гамчхана. Они встретились на станции Ёнпха (迎坡驛)[204] и в слезах обнялись – трогательная сцена, однако с исторической точки зрения более важными являются последующие дипломатические усилия Хёнджона.

У Хёнджона было три пути на выбор. Первый: официально провозгласить Корё империей. Поскольку они победили G1[205] своего времени, это было бы самым естественным действием. Второй: направиться ко двору китайской династии Сун, враждебной к киданям и дружественной к Корё, заплатить дань и стать вассалом. Хёнджон выбрал третий, кажущийся наименее целесообразным, вариант. Он направился ко двору киданьской империи Ляо. Ещё и извинения принёс. Для империи Сун, с ликованием воспринявшей разгром киданей, да и для самого государства Ляо это выглядело просто абсурдно. Здесь кроется один секрет.

Провозгласи Корё себя империей – и ему пришлось бы ввязаться в борьбу за имперское первенство с двумя другими императорскими державами. Это повлекло бы за собой и ожесточённую конкуренцию за привлечение вассальных государств посредством более роскошных, чем их дань, даров. Быть империей или же остаться королевством – вопрос, далёкий от насущных проблем, таких как качество жизни простого народа. История Восточной Азии – это кладбище развалившихся империй. Вместо того чтобы делать из Корё империю третьего сорта, уступающую Сун и Ляо, Хёнджон выбрал для своей страны путь первоклассного королевства. Истинный Сын Неба определялся тем, ко двору какого из двух императоров это первоклассное королевство направляло дань. С этого момента Корё становится регулятором, определяющим равновесие в Северо-Восточной Азии. Учитывая недавнее поражение киданей, баланс уже сместился в пользу Сун. Следовательно, Хёнджон без колебаний усилил позиции Ляо.

После Хёнджона Корё обладало даже большей властью, чем иное государство-империя. Однако, говоря по совести, метод, которым Корё подтверждало свою силу, по современным меркам был чрезвычайно скверным. Всякий раз, когда послы Корё отправлялись с данью в Сун и Ляо, они творили всевозможные бесчинства. Они намеренно устраивали беспорядки, провоцировали насилие, самовольно захватывали дань других стран – вели себя как мафия. Возвращались они только после того, как с удовлетворением убеждались, что две страны не могут принять никаких мер[206]. Подобные выходки дипломатов прекратились в эпоху династии Чосон, которая придавала большое значение церемониалу. Однако со времён правления Хёнджона статус Корё (а впоследствии и Чосона) как королевства первого разряда, которое континентальные державы считали наиболее важным, никогда не подвергался сомнению. После великой битвы при Куджу Корё какое-то время пользовалось правами империи, будучи свободным от имперских обязанностей. Оно наслаждалось преимуществом получения дани от соседних стран и племён, а правителя Корё называли в Китае «Сыном Неба к востоку от моря» (кор. 해동천자, 海東天子).

Позже, когда затяжная война между Корё и монголами завершилась капитуляцией Корё, то Корё капитулировало, строго говоря, не перед Монголией, а перед Хубилаем, который претендовал на место каана[207]. Если быть ещё более точным, можно сказать, что оно направило послов ко двору Хубилая, и этот визит стал основанием легитимности Хубилая как каана Монголии и императора Юань. То, что Корё смогло сохранить статус независимого государства, главным образом связано с его упорным сопротивлением, которое повысило цену капитуляции, но в основе этого также лежали вес и значимость самого Корё, ранее созданные Хёнджоном.

После окончания всех войн с киданями, ещё при жизни Хёнджона, стали звучать рассказы о том, что он является ниспосланным небом мудрым правителем. Даже династия Чосон высоко чтила его как выдающегося монарха в истории Корейского полуострова и проводила поминальные церемонии чеса в память о нём. Из различных записей в «Анналах династии Чосон» становится ясно, что к нему относились не просто как к хорошему правителю. Не только историографы сагван (кор. 사관, 史官 – «чиновники, записывавшие историю») Чосона, но и сами монархи сознавали, что Хёнджон был великим человеком, заново создавшим историю Корейского полуострова, и что сама история делится на до и после Хёнджона. Если Тангун является мифическим и символическим прародителем, то Хёнджон, по сути, был «Тангуном», который существовал в реальности.

Как ни странно, Хёнджон не слишком известен среди современных корейцев. Да и о Кан Гамчхане знают лишь как о великом человеке, одержавшем победу в крупной битве. Их популярность находится на ступень ниже «суперзвёзд» первого эшелона, таких как Седжон Великий, Ли Сунсин, Квангэтхо, Ыльчи Мундок и Чонджо. На это есть несколько причин.

Первая – это заблуждение, порождаемое вниманием к цифрам. Я знаю, вы скажете: «Разве найдётся народ, который не любит побеждать?», но корейцы просто одержимы победой: она для них – своего рода фетиш. Для корейцев также исключительно важен счёт. История о том, как 200 000 человек разгромили 100 000, – это не впечатляющий счёт.

Корейцы всегда сильно уступали в численности своим врагам, и из-за этой исторической памяти так привлекательны истории о том, как мы, минимальной весовой категории, побеждаем врага-тяжеловеса. Например, о том, как миллионная армия Суй вторглась в Когурё и потерпела неудачу. Тот факт, что 100-тысячная армия киданей, даже по самым скромным теоретическим подсчётам, включала в себя 300 000 лошадей и более 30 000 верблюдов, упускается из виду.

В третьем вторжении боевая мощь киданей, если пересчитать на китайскую пехоту, однозначно превышала 1 миллион человек, а если учитывать их реальную боеспособность, то можно оценить даже в более чем 2 миллиона. Более того, в отличие от армии Суй, которая вступала на Корейский полуостров измотанной до предела бесконечными пешими маршами, кидани перешли границу в состоянии полной боевой готовности. То, что наши войска численностью 200 000 человек, основную часть которых составляли пехотинцы, уничтожили их в полевом сражении, на самом деле является величайшим счётом в корейской истории.

Вторая причина заключается в том, что кидани не имеют значения в современности. В настоящее время не существует нации, которая использует название «кидани». Дауры, одно из национальных меньшинств Китайской Народной Республики, претендуют на то, что они являются прямыми потомками киданей, и высока вероятность, что так оно и есть на самом деле. Однако численность дауров составляет немногим более 100 000 человек. Теперь это люди, не имеющие никакого отношения к корейцам. Имджинская война, конец периода Чосон и вооружённая борьба за независимость в период японского колониального правления породили героев, любимых современными корейцами. То же самое касается и вторжений китайских империй Суй и Тан на Корейский полуостров. Китай и Япония – это соседи, которых корейцы, живущие в настоящем, не могут игнорировать, даже если попытаются, и соседство это весьма тягостное. С киданями дело обстоит иначе. По схожим причинам (поскольку вероятность того, что Монголия представляет для Кореи угрозу, крайне мала) корейцы не очень серьёзно относятся к истории противостояния монголам. Хотя их предкам пришлось ужасно страдать из-за монголов, у современных корейцев нет особых негативных чувств к их потомкам. Кажется, корейцы и монголы чем-то похожи по темпераменту: когда они встречаются, то прекрасно ладят.

Третья, то, что уже существует, обычно воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Современные люди не считают чем-то особенным электричество, водопровод и асфальтированные дороги. Корейцы живут в национальном государстве, которое существует для них как данность, и именно по этой причине они не фокусируют своё внимание на моменте возникновения корейской нации. Это похоже на то, как, глядя на сельский пейзаж с заливными полями, любуются «красотой природы», но на самом деле рисовые поля – это искусственные конструкции, созданные тяжёлым трудом множества людей в борьбе с природой.

Наконец, существует проблема того, что интеллектуальные круги современных восточноазиатских обществ интерпретируют свою историю с западной точки зрения. Национальное государство – это понятие, рождённое в современной Европе. Однако европейцы являются изобретателями концепции национального государства, а не самого национального государства или нации. Представление о том, что национальных государств не существовало до появления западной модели современности, является заблуждением, во-первых, западных людей, а во-вторых, незападных людей, неспособных вырваться из-под европейского влияния. Корейским интеллектуалам следует пересмотреть привычку подгонять свою историю под прокрустово ложе[208] иностранных стандартов.

В 1031 году, в возрасте 38 лет, Хёнджон тяжело заболел и слёг. После войны было бы трудно восстановить страну, даже если бы выдалось несколько урожайных лет подряд. Хёнджону же пришлось бороться с не прекращающейся более десяти лет засухой. Заболев, он уже не смог подняться и умер в следующем месяце. Предполагается, что причиной смерти стало переутомление. Умирая, Хёнджон позволил себе некоторое расточительство. Обитель Синхёльса, где он вырос, он расширил и превратил в храм Чингванса, расположенный в настоящее время в районе Ынпхёнгу города Сеула, и подарил его своему спасителю, монаху Чингвану. В наши дни храм Чингванса приобрёл международную известность благодаря храмовой кухне, которая вызвала ажиотаж среди богатых западных вегетарианцев. Если бы это были 1990-е годы, подобным модным трендом среди западных туристов наверняка стали бы японские храмы. Лет через 30 они, возможно, будут сходить с ума, обнаружив вегетарианское племя в джунглях Южной Америки. А может, к тому времени мода на вегетарианство уже сойдёт на нет. В этом же 1031 году скончались киданьский император Шэнцзун и Кан Гамчхан. Одна эпоха закончилась, и началась следующая.