Когда изучаешь биографию Хёнджона, всерьёз задумываешься: было ли у этого человека в жизни хоть одно мгновение счастья? Дело не только в войнах и его личных трагедиях. Все 22 года его правления прошли под знаком жестоких засух, нашествий саранчи, землетрясений, оползней, разрухи после второго киданьского вторжения, набегов чжурчжэней и разбоя пиратов. И в этих условиях ему приходилось готовить ресурсы для отражения третьего киданьского нашествия. Особенно дорогостоящими оказались построенные им крепостные стены и укрепления – их масштаб требовал колоссальных затрат. Восстановление сожжённого Кэгёна казалось на этом фоне мелочью.

Когда изучаешь записи в Корёса и Корёса чорё[187], объём работы, с которым приходилось справляться Хёнджону, ошеломляет. Бóльшую часть своего детства он провёл в Синхёльса, келье монаха Чингвана. Келья по сути своей – это тесное помещение, рассчитанное на одного отшельника[188]. Кроме того, немалую часть времени он, вероятно, скрывался в подземном туннеле, который Чингван вырыл, чтобы спасти его от убийц, подосланных вдовствующей королевой. О здоровом развитии в таких условиях не могло быть и речи – при этом объём обязанностей, впоследствии возложенных на него как на правителя, превышал пределы человеческих возможностей. Все финансовые ресурсы страны зависели от урожая, а тут, как назло, случилась засуха. Тем не менее расходы никто не отменял, и тогда начались задержки выплат жалованья чиновникам всех рангов. А если чиновники начинают уходить со службы в поисках дополнительного заработка – это ведёт к коллапсу системы управления.

Хёнджон допустил ошибку: он конфисковал земли ёнопчон (кор. 영업전, 永業田, «поля вечного пользования») столичных войск. Ёнопчон – это сельскохозяйственные земли, выделявшиеся вместо жалованья, которые можно было использовать как частную собственность и даже передавать по наследству. Однако это было не право собственности, а лишь право пользования: юридически земли оставались государственной собственностью, предоставлявшейся пользователям в аренду. Поэтому конфискация ёнопчон была первой мерой, что приходила в голову при истощении казны. Формально это не было нарушением закона – но было весьма спорно с точки зрения справедливости. «Земель личного пользования» лишились те самые воины, кто сражался, рискуя жизнью, во время второго вторжения киданей. Едва ли собранные таким образом средства тратились исключительно на жалованье гражданским чиновникам. Однако, с точки зрения военных, те попросту отняли их долю – законную долю тех, кто защищал страну. Не говоря уж о том, что чиновники первыми бросились в бегство, когда началась война.

В 1014 году высокопоставленные офицеры Ким Хун (金訓) и Чхве Джиль (崔質), собрав недовольных солдат, двинулись на Кэгён. Без особого сопротивления они захватили столицу и двор, успешно осуществив переворот. Поскольку прошло всего три года после того, как Кэгён был превращён киданями в пепелище, оборонительные сооружения, за исключением каменных конструкций, естественно, не были восстановлены. Это объясняет лёгкость, с которой был устроен переворот. В одно мгновение Хёнджон снова стал марионеточным правителем. К счастью для Хёнджона, Ким Хун и Чхве Джиль не обладали способностями Кан Джо. Они отправили гражданских чиновников в ссылку, передав все административные должности военным. В период раннего Корё профессиональные военные назывались кунбан ссиджок (кор. 군반씨족, 軍班氏族, «потомственные военные кланы») и во многом напоминали европейских рыцарей. Они были экспертами в военном деле, но совершенно не обладали административными навыками. Да что там, они с трудом могли написать своё собственное имя. На беду, как раз в этот момент от Хёнджона и его правительства требовались исключительные управленческие навыки.

Пхеньянский мелкий чиновник Ли Джарим (李子琳)[189] предложил королю Хёнджону план, как вернуть власть, максимально экономя государственные средства. Хёнджон назначил Ли Джарима главой администрации Западной столицы (Пхеньяна) и устроил пир, пригласив на него заговорщиков во главе с Ким Хуном и Чхве Джилем. Когда военачальники основательно опьянели, убийцы, подготовленные Хёнджоном и Ли Джаримом, напали на пирующих. Всего было убито девятнадцать участников переворота, включая Ким Хуна и Чхве Джиля. Вот таким до абсурда тривиальным способом Хёнджон справился со вторым в своей жизни переворотом и вернул себе власть. Однако здесь было две проблемы. Во-первых, способ возвращения власти был бесчестным. Заговорщики не то что не ненавидели Хёнджона, они искренне ему доверяли. Далёкие от планов убить его, они, даже не подозревая обмана, с радостью поспешили на зов короля. Судя по историческим записям, к тому времени Хёнджон начал пользоваться признанием не только среди военных, но и среди других групп населения, что делало ещё более явным то, что он прибегнул к трусливой уловке.

Во-вторых, гнев сторонников Ким Хуна и Чхве Джиля был вообще-то оправданным. Они были теми, кто храбро сражался против войск киданей и принёс победу своей родной стране. И тогда Хёнджон принял величайшее решение в своей жизни. Он не тронул ни одного члена семей девятнадцати убитых – лишь отослал их в родовые поместья, чтобы лишить их возможности занимать государственные посты. В ту эпоху было обычным делом казнить даже семьи изменников. Да и маловероятно, что участники переворота исчерпывались этими девятнадцатью заговорщиками: следовало ожидать, что к смерти будет приговорено несколько десятков человек. Однако больше никто не был убит. Иными словами, казнили только тех, кого не казнить было нельзя. Если же с изменниками не обошлись как с изменниками, то это означает, что не было измены, а это, в свою очередь, тождественно признанию неправоты государя. Хёнджон публично признал, что он сам допустил ошибку, что и спровоцировало бунт. Для восточноазиатской монархии это было нечто неслыханное.

Признав свои ошибки, необходимо было сделать официальной политической линией их исправление. С этого момента Хёнджон уже не позволял себе обращаться без должного уважения с воинами, проявившими доблесть в войне. Также он выделил из государственного бюджета средства для семей погибших и раненых, причём не только для высокопоставленных командиров и военной аристократии, но и для простых солдат, то есть обычных людей. Хёнджон не откупался от семей погибших и раненых пустыми словами о славе защитников Родины и их священном долге. Награды и ордена – это абстракция, а вот пенсия – нечто реальное и ощутимое, и последнее всегда ощущается как большая искренность. У погибших, как правило, оставались вдовы или пожилые матери, у которых не было возможности заниматься сельским хозяйством, чтобы платить налоги государству. Воевать они тоже не могли. Монарх и государство взяли на себя расходы этих семей, включая затраты на похороны погибших и работы по поиску и перезахоронению останков.

В XI веке Хёнджон принял тот факт, что отношения государства и народа строятся на основе договора. Когда народ является не собственностью, а стороной договора, государство несёт перед ним ответственность. Ответственность – это умение мириться с убытками. Было ли это мудрым решением в условиях, когда надвигалась очередная война? Это было мудро как раз потому, что война была неизбежна. Благодаря собственному гению и острой необходимости защитить страну Хёнджон совершил грандиозный прорыв как в корейской, так и в мировой истории. Когда уважают тебя и твою семью, есть смысл быть верным государству. Корё должно было быть страной, заслуживающей патриотизма. Вот только самому Хёнджону приходилось несладко. Чтобы сэкономить хоть копейку, он часто ограничивал себя в еде и порой ел так мало, что придворные упрашивали его одуматься.

Одного лишь договора было недостаточно, чтобы объединить жителей Корейского полуострова в единое целое. Повторю: Корё было синонимом Когурё. Для того чтобы потомки Силла и Пэкче объединились в государство под названием Корё, необходимо было осуществить ещё один исторический прорыв. Хёнджон привёл в порядок могилы правителей Трёх государств: Когурё, Пэкче и Силла, а затем издал закон, обязывающий любого человека, проезжающего мимо королевских гробниц, спешиться и проявить должное уважение. Таким образом, когурёсец должен был склонить голову у могилы силлаского вана, а силласец – у могилы правителя Пэкче. По сути это означало, что история Трёх государств становилась общей для них всех. Привести в порядок гробницы и установить ритуал – это было лучшее, что мог сделать Хёнджон на своём месте. Конечно, было бы более эффектно, если бы он вообще организовал общую церемонию чеса[190] в память о королевских династиях Трёх государств, но положение правителя государства, название которого было Корё, обязывало его проводить поминальные обряды в честь основателей Корё и Когурё – Ван Гона и Чумона.

Отныне потомки Трёх государств составляли народ одной страны – по крайней мере, хотя бы на уровне принципа. Конечно, принципы и догмы – это не что-то осязаемое, что можно пощупать. И регионализм, вероятно, никуда не делся. Принципы могут ощущаться чем-то оторванным от реальности. Однако когда наступает действительно важный момент, они проявляют удивительно мощную силу. В тот самый момент, когда могла бы возникнуть мысль: «Почему я, потомок Пэкче, должен быть солдатом Корё и бросаться в бой с этими варварами на лошадях?» Поэтому, даже создав государство силой, люди всегда ломали голову над тем, как обосновать это идеологически.