Как только копыта киданьских коней ступили на территорию столицы, королевский двор пришёл в панику. Все окружили Хёнджона, требуя капитуляции. Кочевники, атакуя города земледельцев, обычно предлагали выбор: сдаться или сопротивляться. В последнем случае все жители захваченного города истреблялись. Пожалуй, было естественно, что двор, потерявший 300 000 пехоты, требовал от Хёнджона сдаться. Но Хёнджон, не будучи уверен в правильности капитуляции, выстоял. Лишь Кан Гамчхан настаивал на мончжине («бегстве монарха»). Это означало поставить на кон не столицу (Кэгён), а всю страну – и сражаться до конца. Это решение объединило незаконнорождённого правителя и безобразного старика. Хёнджон совершил монджин. Император Шэнцзун сжёг покинутый им город.

Слова «трагедия» будет недостаточно для описания бегства Хёнджона. Как только было принято решение об эвакуации, большинство чиновников и солдат демонстративно бросили Хёнджона и исчезли. Крупные чиновники и военачальники поступили так же. За пределами Кэгёна ситуация только ухудшилась. Кортеж Хёнджона атаковали и разграбили солдаты его собственной армии. Продвигаясь на юг, Хёнджон столкнулся с угрозами со стороны местных влиятельных кланов. Даже немногочисленные воины, охранявшие Хёнджона и королев, и те дезертировали по ночам. Вскоре кортеж Хёнджона лишился даже лошадей и сёдел.

Многие исследователи интерпретируют положение Хёнджона в контексте эпохи Средневековья: ван Корё был всего лишь самым могущественным среди местных кланов, а его владения ограничивались столицей и прилегающими землями. Согласно этой трактовке, как только король покинул Кэгён, он стал всего лишь странствующим аристократом. Это правда, но этого недостаточно. Ни один правитель, от основателя династии Ван Гона до Мокчона, предшественника Хёнджона, не подвергался столь всеобщему презрению. Иерархия между монархом и местными кланами была тщательно регламентирована ещё при Кванджоне (光宗), четвёртом правителе Корё[176]. Хёнджона начали предавать приближённые ещё в Кэгёне, причём так, будто это было нечто естественное. Должно быть, проблема всё же была в том, что он был марионеточным правителем, к тому же незаконнорождённым. Народ не испытывал к Хёнджону уважения и не трепетал перед ним от страха. Пока дёргающий за нити Кан Джо был жив, Хёнджон ещё как-то держался, но после смерти своего кукловода он стал просто обмякшей тряпичной куклой.

И надо же – кто бы мог подумать! – в этот отчаянный момент ван и его свита встречают не кого иного, как Ха Гонджина. В это время расстояние между Хёнджоном и императором Шэнцзуном составляло всего 4–6 км – по меркам конницы кочевников это означало, что кидани уже дышали в спину беглецам. К тому же Ха Гонджин был одним из самых недостойных людей, известных Хёнджону. После поражения в битве при Тхонджу он, как и следовало ожидать, поспешно удрал на юг, чтобы избежать плена. Теперь он был в положении разгромленного командира с жалкими двадцатью подчинёнными. Но даже этих двадцати хватило бы, чтобы расправиться с Хёнджоном. Хёнджон был уверен, что этот презренный человек либо убьёт его, либо продаст киданям. Однако Ха Гонджин принял одно великое решение, которое принесло ему вечную славу. Кто знает, быть может, он увидел катастрофические последствия своих действий и так или иначе раскаялся. Стоило ему решить стать героем, как он действительно стал им.

Сначала Ха Гонджин поклялся вану в верности, стараясь завоевать доверие Хёнджона (что означает, что до этого он никогда не проявлял преданности государю). Он предложил следующий план: лично отправиться к киданям и притворно сдаться, чтобы обмануть их кагана. Естественно, сам Ха Гонджин неминуемо должен был стать заложником: правда рано или поздно раскроется, и тогда его ждёт смерть. Хёнджон сомневался, но решимость Ха Гонджина была непоколебимой. Его план заключался в хитрости, использующей особенности рельефа Корейского полуострова. Он явился в главный лагерь киданьской армии и встретился с императором Шэнцзуном: «Наш правитель отступил на тысячи ли к югу, так что догнать его невозможно».

Армия киданей с трудом преодолевала горные хребты и крепости Корейского полуострова, продвигаясь на юг. Для кочевников, привыкших скакать на лошадях по равнинам, местный рельеф стал настоящим кошмаром. Естественно, расстояние ощущалось гораздо большим, чем фактическое расстояние по прямой. Даже на самой точной карте Кореи доколониальной эпохи – Тэдон ёджидо (大東輿地圖)[177] – северная часть полуострова изображена крупнее, чем есть на самом деле. Киданьцы думали, что и на юге их ожидает всё та же неровная местность, а значит, их линии снабжения должны будут бесконечно растянуться, а верблюды и лошади едва ли выдержат корейские зимы и гористый рельеф. Однако на самом деле перед Хёнджоном оставалась одна из немногих равнинных зон Корейского полуострова – для киданей это была бы всё равно что высокоскоростная трасса.

Император Ляо Шэнцзун поверил сказанному. Ха Гонджин предъявил документ о капитуляции Хёнджона и обещании его личного визита чхинджо. Чхинджо (кор. 친조, 親朝) – это ритуал, в ходе которого правитель лично посещает императора великой державы, принося клятву вассальной верности. Разумеется, Хёнджон и не думал выполнять это обещание. Благодаря Ха Гонджину он смог беспрепятственно укрыться в Наджу (羅州). Самого Ха Гонджина увезли в государство Ляо, и он больше никогда не ступал на землю Корё. Когда Шэнцзун понял, что его обманули, он был восхищён героизмом Ха Гонджина и предложил ему стать его слугой, но тот раз за разом отказывался от богатства и почестей. После неудачной попытки бежать в Корё его насильно женили на знатной киданьской женщине. Позже Ха Гонджин разработал новый план: купить хороших лошадей и расставить их на каждом перевале по всему маршруту для быстрого побега в Корё. Но план был раскрыт, и его доставили к Шэнцзуну. Пытки чередовались с уговорами. До этого момента между Шэнцзуном и Ха Гонджином сохранялись отношения взаимного уважения. Однако Ха Гонджин, утвердившись в своём решении, намеренно оскорбил Шэнцзуна жестокими словами, достигнув наконец своей «цели» – его казнили как верного подданного государства Корё. Судя по его последним словам, к тому времени его личность, кажется, полностью изменилась:

«Как верный слуга Корё, я не могу иметь два сердца. Я не желаю жизни, купленной ценой служения вам».

Император Шэнцзун был в такой ярости, что вырвал печень и сердце из тела мёртвого Ха Гонджина и съел их сырыми. После окончания войны с киданями Ха Гонджин стал национальным героем, и в его честь была создана пьеса. Согласно историческим записям, эта пьеса ставилась и спустя сотню лет, в 1110 году. Быть просто почитаемым героем и стать культурной иконой – разные вещи. Для последнего нужно обладать качествами настоящей звезды, и Ха Гонджин сохранял этот статус суперзвезды (возможно, сравнимый с положением Ан Джунгына в восприятии современных корейцев) как минимум сто лет после смерти. Тем не менее чудесное спасение Хёнджона нельзя приписать исключительно самопожертвованию Ха Гонджина. Когда Шэнцзун одержал победу в битве при Тхонджу и начал продвижение на юг, Ян Гю выступил из Хынхваджина с 700 солдатами и начал свою собственную войну.