Ха Гонджин (河拱辰) был жестоким и подлым военачальником, совершенно беспомощным в настоящем бою. Он был одним из цепных псов Кан Джо и относился к тому типу людей, которые готовы заплатить жизнью, соревнуясь в преданности хозяину. Ха Гонджин самовольно, без приказа сверху, пересёк границу, чтобы уничтожить поселение чжурчжэней и таким образом выслужиться, но потерпел позорное поражение из-за собственной некомпетентности. Тогда, желая отомстить за это, он убил всю делегацию из 95 чжурчжэньских вождей, прибывших в Корё с дипломатическим визитом. Воином он был никудышным, а вот в зверской резне проявил себя как истинный мастер. Правда, была одна проблема: безрассудно убитые им чжурчжэни были вообще-то гостями короля. Конечно, Ха Гонджина должны были казнить, но, вероятно благодаря покровительству Кан Джо, он отделался лишь ссылкой.
Последствия поступка Ха Гонджина нарастали как снежный ком и привели к настоящей катастрофе. Разгневанные чжурчжэни донесли о случившемся киданям, и те, получив от чжурчжэней гарантии масштабной поддержки (включая разведку путей), начали наступление по всем фронтам в тот самый год, когда Хёнджон взошёл на трон. Это было второе вторжение киданей. Первое вторжение в 993 году, на двенадцатый год правления Сонджона, завершилось знаменитыми переговорами Со Хи, о которых знает каждый кореец[161]. Однако на этот раз ситуация не могла быть разрешена лишь словами. Киданьский правитель Шэнцзун лично возглавил войска, вторгшиеся на Корейский полуостров. Целью операции было уничтожение Корё. Стояла зима конца 1010 года.
Первым рубежом для Шэнцзуна стала крепость Хынхваджин[162]. Этот укреплённый пункт входил в состав Шести округов Кандон (江東六州) – территорий, полученных Корё в 993 году благодаря искусным переговорам Со Хи во время первого вторжения киданей. Тогда корейцы оперативно возвели здесь цепь оборонительных сооружений[163]. Командовал обороной крепости полководец Ян Гю (楊規). Его гарнизон был окружён 400-тысячной киданьской армией. В крепости Хынхваджин находилось всего 3000 солдат. Невероятно, но они сдержали натиск превосходящего их в 133 раза противника. Император Шэнцзун отправил письмо с призывом к капитуляции, привязав его к стреле, но Ян Гю вежливо, с соблюдением всех формальностей[164], отказался. Шэнцзун оказался в неловком положении: ему пришлось оставить Хынхваджин позади и продолжить наступление на юг.
Следующей целью императора Шэнцзуна также стала часть Шести округов Кандон – город Тхонджу (通州)[165]. Здесь он столкнулся с войсками Корё под командованием Кан Джо, выполнявшего функции временного главнокомандующего (行營都統使). Кан Джо, оставив марионеточного правителя Хёнджона в столице, собрал 300-тысячную армию и приготовился к сражению с киданями. 300 000 солдат составляли все военные силы Корё, а обеспечивало эту армию фактически всё население страны. Битва при Тхонджу стала грандиозным, потребовавшим мобилизации всех сил сражением, где сошлись земледельческое государство и кочевая империя, каждое под личным командованием своего верховного правителя.
Южнее Тхонджу находился Согён (西京, Пхеньян), а ещё южнее – столица Кэгён (開京). Потеря этих двух ключевых городов означала бы гибель половины государства. Решение Кан Джо дать бой при Тхонджу было верным. Как человек, пришедший к власти в результате военного переворота, он должен был победить любой ценой, чтобы не остаться в истории преступником. Кан Джо обладал выдающимися способностями. Его расстановка войск была близка к совершенству и заслужила звание образцовой. Кто-то спросит: «Что сложного в том, чтобы расставить войска по учебнику?» Но в реальности (а не в романах) талант военачальника проявляется не в идеях, а в способности их реализовать на практике. Успешно развернуть и координировать, не допуская ошибок, 300 000 человек в условиях Средневековья – задача не из лёгких. Кан Джо не раз отражал яростные атаки киданьской конницы, и казалось, всё шло как по нотам. Но целью последнего натиска киданей стал штаб командующего, где Кан Джо в этот момент расслабленно играл в альккаги[166]. И уже через мгновение Корё оказалось на грани уничтожения.
Кан Джо до сих пор подвергают критике за ту самую игру в шашки. Она воспринимается как безответственный поступок военачальника, который, расслабившись после победы в нескольких стычках, привёл страну к катастрофе. Однако приём психологической войны, где показное спокойствие провоцирует врага, – не его изобретение. К нему прибегали многие великие полководцы. Например, военный деятель эпохи Чосон Ким Чонсо (金宗瑞), сражаясь с чжурчжэнями, устраивал пиры в пределах досягаемости вражеских стрел. Позже чжурчжэни прозвали его «Большим тигром». Кан Джо, демонстрируя нарочитую расслабленность, говорил: «Врагов должно быть много – это как с едой во рту: только тогда их по-настоящему вкусно пережёвывать». То был не блеф, а тонкий тактический расчёт: заманить авангард противника вглубь, а затем окружить с флангов и уничтожить.
В предшествовавших столкновениях Кан Джо заставлял противника отступать, выдвигая вперёд «колесницы с мечами» комчха (кор. 검차, 劍車) – повозки с воткнутыми в них мечами, обращёнными в сторону противника. Но отступление означало лишь перегруппировку: враг оставался живым и готовым к новым атакам. Это не то же самое, что погибнуть в окружении. Учитывая, что пехота Корё уставала быстрее, чем кидани-всадники, настало время нанести врагу решающий удар. Так что «детская» игра Кан Джо в альккаги (даже не в падук[167]!) явно была спланированной провокацией. В битве при Тхонджу Кан Джо не допустил ни одной ошибки. Трагедией стало лишь то, что он никогда прежде не сталкивался с ударным корпусом киданей Упхисильгун (кор. 우피실군, 右皮室軍), использовавшимся для решающих наступлений.
Киданьская конница была сильнейшей в мире в то время, а сильнейшим её подразделением, её сердцем, была армия Упхисильгун, которую можно сравнить с современными авианосными ударными группами ВМС США. Это подразделение отвечало за западное направление. Почему за западное, а не восточное, раз название начиналось с иероглифа «правый» (右, корейское чтение – у)? Дело в том, что кочевники видели карту иначе, чем мы: если перевернуть привычную нам карту вверх ногами, запад окажется справа.
Вообще войска киданей были развёрнуты на всех направлениях: на востоке, западе, юге, севере и в центре. На юге находились Корейский полуостров и Центральная равнина Китая, но война с земледельцами требовала тотальной мобилизации всего государства, а не отдельных набегов. Поэтому здесь их присутствие было скорее формальным и сводилось к патрулированию границ. На севере жили примитивные кочевые племена вроде бедных сибирских оленеводов, не представлявших серьёзной угрозы, так что и здесь у киданьской армии не было особых задач. На востоке проживали чжурчжэни, за землями которых простиралось Восточное море. Если там и находились отряды киданей, их роль сводилась к подавлению и эксплуатации чжурчжэней. Центральную группировку армии можно считать личной охраной императора Ляо. А вот на западе, зоне ответственности корпуса Упхисильгун, простирались бескрайние степи, пустыни и Великий шёлковый путь. В то время мировыми G2[168] были империя киданей Ляо и китайская империя Сун. В экономике Сун лидировала, но в военном отношении Ляо была сильнее. Для восточной части Евразийского континента подразделение Упхисильгун олицетворяло собой одновременно порядок и ужас.
Корпус Упхисильгун составлял единое целое с армией Соксангун (屬珊軍) – подобно чете и императора и императрицы. Киданьская императорская семья представляла собой союз двух родов: клана Елюй (耶律氏), к которому принадлежали императоры, и клана Шулюй (述律氏), из которого происходили императрицы. Клан Шулюй был ветвью уйгуров, которые раньше киданей добились успеха в степи, создав собственную империю. Когда клан Шулюй «переехал», присоединившись к киданям, он был богаче любого киданьского рода. Киданьская императорская семья родилась от союза военной силы клана Елюй и богатства клана Шулюй. Поэтому императрица также обладала определёнными правами и могла вмешиваться в дела императора. Армией, символизировавшей её власть, и была Соксангун. Она представляла собой своего рода армию рабов, которая формировалась из способных жителей завоёванных земель и военнопленных. Соксангун была личной собственностью императрицы и передавалась от одной императрицы к следующей. В отличие от неё, подразделение Упхисильгун состояло исключительно из чистокровных киданьских воинов. Для службы в нём отбирались лучшие бойцы из каждого клана. Подобно тому, как император и его супруга составляли единое целое, Упхисильгун и Соксангун вместе составляли «Императорскую гвардию» (御帳親軍). Разумеется, как бы ни была сильна армия императрицы, она не могла сравниться с Упхисильгун.
Каждому чонги (кор. 정기, 精騎) – «воину элитной кавалерии киданей» – полагалось как минимум два помощника, три боевых коня и один верблюд. Кочевники вообще никогда не отправлялись в путь только с одной лошадью. Если конь погибал или получал ранение, воину приходилось идти пешком, а в бескрайних степях и пустынях с их очень низкой плотностью населения это было практически равносильно смерти. Даже если воину удавалось выдержать дневное жаркое солнце, ночную стужу и голод, он не мог спастись от волков. Поэтому для кочевого воина две лошади – это даже не норма, а базовый минимум. Для элитных же подразделений естественно было иметь трёх и более коней на человека. Два помощника назывались тхачхогокки (кор. 타초곡기, 打草谷騎) и суёнпхогаджон (кор. 수영포가정, 守營鋪家丁). В государстве киданей «тхачхогок» означало грабёж с целью добычи провизии. Тхачхогокки добывали пропитание для людей и лошадей на вражеской территории. Суёнпхогаджон, также известные как чаппён (кор. 잡병, 雜兵), служили одновременно секретарями и слугами элитных воинов.
Два помощника брали на себя целый комплекс обязанностей, чтобы их командир мог сосредоточиться исключительно на боевых действиях[169]. Элитная кавалерия киданей подобна муравьям-воинам, которые занимаются только сражениями и завоеваниями, перекладывая всю остальную работу на порабощённых муравьёв других видов. Почему они были заняты только боевыми действиями? Элитные всадники владели всеми видами конного боя: от стрельбы на дальние и близкие дистанции до ближнего боя, атак, погонь и поединков один на один. Только наступательное вооружение одного кавалериста включало: короткое и длинное копья, три вида луков с 300 стрелами[170], меч, два-три вида булав и боевой топор. На случай изменения характера боя заготавливались несколько комплектов доспехов[171]. Сражаясь как конные лучники, при переходе в кавалерийскую атаку они переодевались в тяжёлые доспехи, подобные тем, что носили западноевропейские рыцари эпохи Средневековья. Разумеется, один человек не мог вести бой, нося на себе всё это снаряжение. Он мог продолжать сражаться, только если два помощника бесперебойно обеспечивали его всем необходимым. Этой же задаче служили верблюды, обладающие несравненно большей силой и выносливостью по сравнению с лошадьми. Помощники использовали верблюдов для замены оружия господина и смены его доспехов, а при необходимости могли вступить в бой вместе с ним. Это были настоящие боевые комплексы – а лучшим среди них был корпус Упхисильгун.
В военном отношении возникшая позже армия Чингисхана и Монгольской империи превосходила киданьскую. Монголы обучали воинскому делу всех мужчин, и благодаря унификации боевой подготовки в монгольской армии все были одинаково высококлассными воинами, что делало её сильнейшей в истории. Однако если говорить о мастерстве отдельных бойцов, на земле никогда не существовало конного воина, который мог бы сравниться с всадниками корпуса Упхисильгун. Кан Джо никак не ожидал от киданей такой скорости и такого мастерства. Ещё бы: ведь с этим подразделением он столкнулся впервые. Потому-то киданьская армия скрывала Упхисильгун от глаз Кан Джо вплоть до решающего момента атаки. Кан Джо попался в ловушку императора Шэнцзуна, но иного исхода и не могло быть. В результате финальной атаки киданей большая часть высшего командования корёской армии погибла. А главнокомандующий Кан Джо и его заместитель Ли Хёнун (李鉉雲) были взяты в плен и предстали перед Шэнцзуном. Наиболее достоверным доказательством того, что Кан Джо проявил невероятное мастерство в данных ему условиях, стало отношение самого императора Ляо. Он предложил приведённому к нему Кан Джо перейти к нему на службу:
«Как насчёт того, чтобы стать моим подданным?»
Но Кан Джо отказался:
«Я подданный Корё. Как я могу служить тебе[172]?»
Император Шэнцзун имел привычку очаровываться великими людьми (даже если те были врагами) и пытался склонить их на свою сторону. Была у него и другая привычка – ожесточаться, если ему не удавалось добиться «взаимности» от объекта своего восхищения. Кан Джо продолжал отказываться, и тогда Шэнцзун подверг его пытке «медленного срезания плоти»[173], не оставляя при этом попыток его уговорить. Получив очередной отказ, он задал тот же вопрос Ли Хёнуну. Тот, судя по всему, оказался куда более политически гибким человеком, чем Кан Джо:
«Мои глаза уже узрели новое солнце и луну – как же могу я помнить старые горы и реки (т. е. Корё)?»
Кан Джо, найдя в себе силы даже после пыток, резко поднялся и, пнув Ли Хёнуна ногой, вскричал:
«Как могут такие слова выйти из уст того, кто родом из Корё?!»
Император Шэнцзун казнил Кан Джо. Его героическая гибель заслуживает признания. Но дальше начался настоящий кошмар. Сразу после поражения в битве при Тхонджу Корё превратилось в «государство на грани краха». Разгромленная 300-тысячная армия, потеряв порядок и рассыпавшись, была беспощадно уничтожена. Огромное количество оружия и лошадей было захвачено противником. Однако даже в этот критический момент горные крепости выполнили свою роль. Оставшиеся в крепостях войска сдерживали натиск противника, который был воодушевлён после столь впечатляющей победы в ключевом сражении. Кроме того, корейцы устраивали засады на стратегически важных позициях, атаковали киданьские войска, преследовавшие отступающих союзников, и наносили противнику существенный урон. Вслед за этим они помогли выжившим солдатам укрыться в крепости. Но подробности крепостной обороны и партизанской войны, развернувшихся после сражения при Тхонджу, я, с вашего позволения, оставлю за скобками.
После Тхонджу наступила очередь Пхеньяна. Западный столичный наместник (西京留守, по современным меркам – мэр Пхеньяна) без сопротивления капитулировал. После поражения в битве при Тхонджу гибель Корё была уже предрешена, поэтому его решение было, в общем-то, рациональным. Однако срочно направленный королевским двором Кан Минчхом (姜民瞻) совершил переворот и взял под контроль уже решивший капитулировать Пхеньян. Сложилась парадоксальная ситуация: с точки зрения центрального правительства, Пхеньян, готовый сдаться врагу, стал мятежным городом. И чтобы вернуть важнейший военный город из статуса мятежного в статус лояльного, верный слуга двора Кан Минчхом сам стал «мятежником», свергнувшим власть в Пхеньяне. Жители Пхеньяна, думая, что из-за организованного им переворота им всем грозит гибель, попытались поднять в городе народное восстание. Тогда Кан Минчхом провёл гадание в храме, посвящённом основателю династии Ван Гону. Весть о том, что выпал благоприятный знак, предвещающий победу над киданями, воодушевила горожан. Разумеется, всё было подстроено так, чтобы результат гадания оказался благоприятным[174]. Жители Пхеньяна были обмануты, но всё же вступили в бой. Сплотившись под командованием Кан Минчхома, они проявили невероятную силу и с трудом, но сумели отразить осаду киданей.
Император Шэнцзун, временно отказавшись от покорения Хынхваджина и Пхеньяна, двинулся на юг, чтобы атаковать столицу Кэгён. В Кэгёне не осталось никаких боеспособных сил: все силы были брошены на оборону Пхеньяна и передовой линии. Теперь у короля Хёнджона оставалось только два варианта действий: либо сдаться, либо совершить монджин (кор. 몽진, 蒙塵[175]) – покинуть столицу и укрыться в безопасном месте. Капитуляция была бы идеальным вариантом лично для Хёнджона. Император Ляо вряд ли стал бы пытать или калечить сдавшегося вана – зачем губить того, кто ещё может пригодиться? Вторжение 400-тысячной армии уже нанесло огромный ущерб государству, и повторять это не имело смысла. Хёнджона и так не уважали как правителя. Военная мощь Кан Джо, бывшего опорой его трона, испарилась. Если бы он, незаконнорождённый и презираемый, стал вассалом кагана, командующего сильнейшей армией в мире, то на Корейском полуострове мог бы наслаждаться положением лисы, ловко оседлавшей тигра. Но такая гарантия безопасности означала бы крах корейского государства.