Когда пандемия COVID-19 охватила мир, системные меры профилактики в Южной Корее и национальная солидарность были настолько впечатляющими, что иностранцам это казалось не просто образцовым, а почти мистическим. Если судить по атмосфере, царящей по ночам в оживлённых кварталах, корейцев вряд ли захочется назвать такими уж дисциплинированными гражданами. Но в условиях чрезвычайной ситуации все как будто переключились в режим готовности терпеть неудобства. Южнокорейская система профилактики была настолько поразительной, что российские СМИ выпустили ряд статей об эффективности кимчхи против осложнений COVID-19. Вообще корейцы имеют множество поверий, связанных с едой. Они говорят «рис – лучшее лекарство», интересуются ингредиентами, «полезными для мужской силы», и присваивают многочисленным блюдам статус «полезной для здоровья пищи». Однако на моей памяти ни один корейский интеллектуал или СМИ не заявляли, что кимчхи способно защитить от COVID-19. Если бы такие были, они бы подверглись шквалу критики со стороны не иначе как от самих корейцев. Корейцы, как мы помним, смотрят на мир «шаманистически» – но при этом ценят научный подход. В обычной жизни они суеверны, но, когда приходит настоящая беда, они без сожалений встают на сторону науки. Во время пандемии COVID-19 по всему миру распространились псевдонаучные убеждения: множились слухи, что вакцины – это заговор, что они неэффективны или что народные средства куда лучше прививок. Корея – это единственная страна, где движение антипрививочников вообще не получило поддержки и было встречено с резким неприятием.

На иностранцев, особенно западных европейцев с их глубокими традициями индивидуализма, корейское общество производило впечатление колонии бессловесных, механически двигающихся муравьёв. Французское издание Les Echos однажды опубликовало любопытную колонку, в которой утверждалось, что корейцы склонны подчиняться авторитету и пока не понимают ценности индивидуализма. По правде говоря, рядовому французу попросту невдомёк, что нет народа столь непослушного, как корейцы. В обычное время всем – от президента до чиновников министерств и даже сотрудников районных администраций – приходится буквально умолять корейцев пойти властям навстречу, и то нет гарантии, что они послушаются. В колонке говорилось, что в Корее грубо нарушается неприкосновенность частной жизни и что европейцы такого бы не потерпели. Также отмечалось, что многие корейцы учатся в школах «искусству доносительства» и живут в культуре «тотальной слежки».

Забавно, что в этой колонке успехи Южной Кореи в борьбе с эпидемией рассматривают в одном ряду с достижениями Китая, Тайваня и Вьетнама. (Видимо, для автора эти страны иероглифической культуры – это такой стандартный «комплексный обед» с фиксированным меню: гамбургер, кола, картошка фри.) Тайвань – это остров, страна с небольшой территорией и населением. Было бы странно, если бы у них были плохие показатели по сдерживанию эпидемии. Китай и Вьетнам – это однопартийные диктатуры. Авторитарные режимы вообще быстро добиваются заметных результатов. Но насколько важна скорость – столь же важна и выносливость: вскоре недовольство китайцев достигло невиданных масштабов. В колонке говорится, что Республика Корея последовала за «цифровой слежкой и репрессивными технологиями против граждан» Китая. И действительно, в Южной Корее отслеживали маршруты заражённых в реальном времени и фиксировали их личные данные. Но это стало возможным только потому, что гражданское общество дало на это согласие. Если бы южнокорейское правительство попыталось делать такое не в чрезвычайной ситуации, а в обычное время, режим бы рухнул. А как обстояли дела в Японии? Её успехи в борьбе с эпидемией были не слишком впечатляющими. Дома, на работе, в местных сообществах или на улице японцы в целом более дисциплинированны, чем корейцы. Однако когда на смену обычной повседневной жизни приходит экстремальная ситуация, им трудно сохранить порядок в изменившихся условиях. Это естественный процесс, тут нет особых оснований ни для похвал, ни для критики.

Европейцы объясняли успех противоэпидемических мер Южной Кореи особенностями менталитета земледельцев, склонных к покорности, или привычкой подчиняться в стране, имевшей опыт диктатуры. Конечно, за этим скрывается их нарциссизм: якобы в Азии не может быть порядка, превосходящего «добровольный порядок» Европы, а если и есть что-то подобное, то это не порядок, а повиновение. Здесь мы видим, что, представляя себе «азиатских крестьян», они ориентируются на европейских крепостных докапиталистической эпохи. Если же говорить правду, то крестьяне Восточной Азии, особенно Корейского полуострова, обладали гораздо большей самостоятельностью и чувством собственного достоинства, чем европейские крепостные. Исторически сложилось так, что в Восточной Азии редко встречались «рабски покорные и послушные крестьяне» в европейском понимании, а на Корейском полуострове – и подавно.

Я не утверждаю, что корейский порядок превосходит европейский. Однако, вопреки мнению многих, он и не уступает ему. Корейский порядок – это третий тип порядка, находящийся в стороне от чёткой границы, которую некоторые проводят между «хорошим» и «плохим». Пытаться объяснить все корейские явления, опираясь на европейские стандарты, – ошибка. Европейцам это простительно – ведь и корейцы столь же поверхностно подходят к анализу других континентов. Но многим корейским интеллектуалам, учившимся в Европе, давно пора избавиться от устаревшей привычки поучать «недостаточно западную» по европейским меркам Корею. Для молодёжи и читающей публики этот тренд угас ещё в середине 2000-х годов, но сами авторы, похоже, до сих пор этого не поняли.

Администрация Мун Джэина, извлёкшая немалую выгоду из достижений в борьбе с коронавирусом, совершила одну ошибку. Реакция корейцев на пандемию по своей внутренней структуре идентична тактике «выжженной земли с последующим заточением в горной крепости». Для корейцев это была до боли знакомая тактическая схема. Закрытые магазины мелких предпринимателей можно метафорически сравнить с выжженными полями, а медицинский персонал – это защитники гарнизона. В такой ситуации вполне естественно, что администрация потеряла общественную поддержку, жалея деньги на выплаты владельцам малого бизнеса и не выказывая должной благодарности медицинскому персоналу. Администрация Мун Джэина придерживалась политической стратегии, основанной на личной харизме президента. Поэтому, в отличие от Ким Дэджуна, она подавала успехи в борьбе с эпидемией как результат личных способностей или качеств Мун Джэина. Корейские избиратели не прощают подобных ошибок. Нет ничего удивительного в том, что правящая партия, настолько не понимающая собственных избирателей, проиграла следующие президентские выборы.

Корейцы готовы поддержать политика, даже если он лишь делает вид, что чутко реагирует на общественные настроения. Не потому, что не понимают, что это наигранно, – но потому что признают, что и притворство требует времени и сил. Глупость южнокорейских политиков в том, что они считают глупыми избирателей. Мудрый политик – тот, кто не забывает, что окружающие пристально следят за ним, мысленно выставляя ему оценки. Ума не приложу, на каком основании они, сами будучи корейцами, ожидают, что другие корейцы будут к ним снисходительны.