Когда современные корейцы смотрят на древнюю историю сквозь призму своего мировоззрения, они допускают ошибку. Для людей, родившихся и выросших на Корейском полуострове, Маньчжурия кажется утраченной землёй. Контроль Когурё над Маньчжурией видится им как продвижение вглубь континента, отражающее былое величие предков. Однако восприятие когурёсцев было иным. Для них как раз таки продвижение на юг, а не на север, было и развитием, и восстановлением справедливости. Поэтому Когурё стало по-настоящему цельным государством только после переноса столицы в Пхеньян. Первой королевской резиденцией Когурё стал дворец Анхаккун (安鶴宮), расположенный в восточной части современного Пхеньяна, – то была «равнинная» резиденция вана. Когурё также построило для неё «тыловую крепость» и «горную столицу» – крепость Тэсонсансон (大城山城)[115].

Пэкче и Силла также строили тыловые горные крепости, дополняющие их равнинные столицы. Сабисон (泗沘城), столица Пэкче, имела свою пару – крепость Пусосансон (扶蘇山城). Столица Силла город Вангён (王京) был защищён крепостью Намсансинсон (南山新城), расположенной к юго-востоку от города. Это стратегически важное направление: крепость находилась в тылу относительно угроз со стороны и Пэкче, и Когурё, и, что самое главное, китайской империи Тан. Намсансинсон становилась местом последнего сопротивления, когда равнинная столица Вангён сдавалась врагу.

Тыловые горные крепости отражают уникальный образ мышления жителей Корейского полуострова и местных королевских династий. Тот факт, что эти крепости намеренно строились для ситуации осады, демонстрирует принципиальную установку: не только местное население и военные, но и само государство готово было отрезать пути к отступлению и стоять насмерть. В такие моменты даже высшая аристократия делила судьбу с простым народом.

Здесь кроется характерная черта сообщества общей судьбы[116]. Я вовсе не утверждаю, что люди эпохи Трёх государств на Корейском полуострове обладали бесклассовым коллективным сознанием. Если бы это было так, то и классов бы вовсе не существовало. Между тем явно прослеживаются определённые различия в тенденциях: в отличие от Китая, Японии и Европы, где правящий класс воспринимал простых людей как чуждых им существ, в Корее наблюдалась иная картина.

Не стоит рассматривать конфликт между Когурё и Китаем только лишь с националистических позиций. Да, китайский экспансионизм напоминал ненасытное чудовище, постоянно растущее в размерах, но и Когурё, если взглянуть со стороны, тоже мало походило на государство, соблюдающее правила приличия. Древнее царство, которым так гордятся корейцы, было мастером вторжений, пограничных конфликтов и грабежей. Если судить беспристрастно, в противостоянии Когурё и Китая и его эскалации следует винить обе стороны. Так или иначе, под угрозой масштабного нападения китайцев Когурё вновь перенесло столицу – на этот раз в Пхеньянсон (平壤城)[117], ставший четвёртой и последней столицей. Наконец-то равнинная столица и горная крепость объединились, образовав единую крепость смешанного типа.

Пхеньянсон – это одновременно и шедевр фортификации, и странный полёт фантазии, собравший все корейские представления о крепостях в одном строении. В соответствии с изменением рельефа от равнинной местности к горной, крепость состояла из внешней, средней, внутренней и северной частей, последовательно переходя от сооружений равнинного типа к горным укреплениям. Враги, вторгавшиеся в столицу, ошибочно принимали Пхеньянсон за обычную равнинную крепость и сходили внутрь. Однако вскоре они оказывались в ловушке «средней крепости», а если прорывались сквозь неё, вновь попадали в западню – на этот раз «внутренней крепости». К этому моменту их уже ждали последние защитники Когурё, которые заранее – вернее даже, с самого начала – заняли ключевые высоты и теперь наносили захватчикам сокрушительный удар. Выжить после такого поражения было почти невозможно – ведь теперь приходилось пробиваться обратно, сокрушая стены: из «внутренней крепости» в «среднюю», из «средней» во «внешнюю». Но даже если противнику удавалось преодолеть крепостные стены, далее он вновь сталкивался с препятствием: Пхеньянсон был окружён естественным рвом – речными водами, причём все ворота выводили не к мостам, как можно было ожидать, а прямо к воде. Чтобы найти мост, приходилось петлять по узким тропам. К тому времени, когда беглецы наконец добирались до моста, их колонны уже успевали запутаться, создавая затор, и тут-то их настигали затаившиеся в засаде воины Когурё.

Крепость Пусосансон в Пэкче тоже считается внутренней крепостью столицы Саби. Однако Пхеньянская крепость – это крайне основательное фортификационное сооружение. Она представляет собой небольшой город, включающий дворец, но одновременно является ловушкой, имитирующей город. Двойные стены внешней и внутренней крепостей – конструкция, распространённая как на Востоке, так и на Западе, но редки случаи, когда вся конструкция, как в Пхеньянской крепости, спроектирована как котёл[118], предназначенный для заманивания и последующего уничтожения максимального числа врагов. Это также пример того, насколько жители Корейского полуострова ненавидели китайское население. Идея о том, что нужно убивать как можно больше врагов, когда есть возможность, нашла воплощение в архитектуре: так появилась Пхеньянская крепость.

Особенность, делающая это произведение искусства несколько абсурдистским, заключается в том, что Пхеньянская крепость была оружием одноразового применения. Стоило врагу увидеть, как она устроена внутри, как крепость теряла свои функции ловушки. В 612 году Когурё задействовало Пхеньянсон лишь перед лицом смертельной угрозы. Флот китайской империи Суй под командованием генерала Лай Хуни (來護兒) пересёк море, и 50 000 солдат пошли в атаку на крепость. Одновременно сухопутные силы во главе с главнокомандующим Юй Чжунвэнем (于仲文) – более 300 000 воинов – также двинулись на Пхеньянсон. Если бы две армии соединились у стен крепости, участь Когурё была бы предрешена.

Когурё решило сначала разгромить высадившиеся десантные войска Лай Хуни. Для этого они притворились побеждёнными и заманили врага внутрь Пхеньянской крепости. Когурёсцы намеренно позволили врагу увлечься грабежом, завлекая их всё глубже в крепость, а затем перешли к полному уничтожению. В это время число воинов Суй, вошедших в Пхеньянсон, составляло 40 000 человек, которых Лай Хуни отобрал, исключив истощённых и раненых солдат. Битва началась с внезапного появления отряда смертников из 500 человек во главе с Конму (младший брат вана Ёнъяна; позже он сам возглавит Когурё под именем вана Ённю), который вступил в бой с врагом. Из 40 000 китайских воинов живыми вернулись лишь несколько тысяч.

Китайские исторические хроники описывают Конму как «воина беспримерной храбрости и воинской доблести». Разумеется, раз именно он возглавил отряд смертников, можно с уверенностью сказать, что он был лучшим из лучших, кого только могло найти Когурё в тот момент. В подобной критической ситуации любое государство постаралось бы назначить самого достойного командира. И всё же: речь идёт о битве, где против сорока тысяч сражались пятьсот бойцов. Как бы хорошо ни сражался отряд, реальность – это не китайский боевик, где главный герой летает по небу. Безусловно, Конму и его воины – бесспорные герои войны, но гибель 40-тысячной суйской армии стала возможной благодаря продуманному устройству Пхеньянской крепости.

Когда десант, который должен был обеспечить снабжение 300-тысячной армии Юй Чжунвэня, бесследно исчез, Юй Чжунвэнь был вынужден повернуть назад на самых подступах к Пхеньянской крепости. В тот момент, когда суйские войска наполовину переправились через реку Сальсу[119], их атаковала армия Когурё под командованием Ыльчи Мундока. Так началась битва при Сальсу. Из 305 тысяч суйских солдат только 2700 человек смогли вернуться живыми. В этой войне вся территория Когурё стала одной сплошной крепостью, а в основе военной стратегии по-прежнему была установка «при каждом удобном случае сокращать численность китайского населения».

Когурё одержало триумфальную победу – но устройство Пхеньянской крепости отныне не было тайной. В 614 году, во время четвёртого вторжения Суй, Лай Хуни, уже зная секреты крепости, вновь подошёл к её стенам, полный решимости на этот раз уничтожить Когурё любой ценой. На этот раз когурёсцы сделали ставку не на войну, а на дипломатию. Они сумели договориться со всеми ключевыми фигурами Суй (кроме собственно Лай Хуни), поскольку сражаться против уже изучившего их тактику противника было бы слишком рискованно. Лишь Лай Хуни остался непреклонен. В итоге его буквально силой оттащили с поля боя собственные соратники, поддавшиеся на уговоры Когурё.

После того как устройство Пхеньянской крепости стало известно Китаю, она потеряла свою сокрушительную силу, даже после падения Суй и прихода к власти династии Тан. В 661 году, во время второго вторжения Тан, крепость была осаждена армией Су Динфана (蘇定方). В этот раз Когурё пришлось с трудом отражать атаки танских войск за пределами крепостных стен. В 668 году, во время третьего вторжения, объединённые силы Тан и Силла наконец смогли открыть ворота Пхеньянской крепости, что наконец привело к падению Когурё. Конечно, Когурё, выдержавшее семь масштабных столкновений с Китаем, уже было истощено и практически утратило возможность функционировать как государство. Но если бы секрет крепости оставался неизвестным, Тан пришлось бы предпринять ещё одно-два вторжения. Подытоживая, можно сказать, что Когурё родилось в горной крепости – и погибло в ней же.

Столичная крепость Кэгён (开京) в Корё была прямым наследником пхеньянской крепости Когурё. Её структура представляла собой ступенчатую систему, где каждый следующий уровень (внешние стены – внутренние стены – императорская крепость – дворцовый комплекс) располагался всё более высоко над уровнем земли, а последним рубежом обороны была гора Сонаксан. Скажу прямо: вопреки тому, что пишут многочисленные корейские книги и статьи, чьи авторы увлечены безосновательной эстетизацией и националистическим пафосом, это не имело ничего общего с «почитанием природы». То, что крепости в Пхеньяне и Кэгёне как будто приникли к горам, объясняется не сентиментальностью, а попросту военной целесообразностью.

Корейские горные крепости развивались под влиянием двух ключевых факторов: географических особенностей Корейского полуострова и соседства с Китаем. Эти условия стали настолько естественными, что в итоге даже столицы оказались встроены в эту оборонительную систему. Корейский характер формировался наполовину на рисовых полях, наполовину – в горных крепостях, качаясь на качелях между миром и войной. Однако в этой формуле кое-чего не хватает. Корейское уравнение войны будет иметь завершённый вид, только когда мы добавим к крепостям «стрельбу».