Хотя ближайший сосед для жителей Корейского полуострова – это Китай, в этническом отношении к ним были ближе кочевые народности, прежде всего чжурчжэни. Земли Корейского полуострова плохо пригодны для земледелия, но заниматься скотоводством здесь ещё более затруднительно. По крайней мере, к югу от реки Амноккан настоящего скотоводства в полном смысле слова никогда не существовало. Конечно, сохранилось множество свидетельств о разведении лошадей и быков. Например, Ногян (綠楊)[88], часть уезда Янджугун (楊州郡)[89], известен как пастбище, где содержались лошади, принадлежавшие Ли Сонге, основателю династии Чосон. Однако для Ли Сонге, который ещё до того, как оказался на троне, стал самым успешным военачальником в Восточной Азии, лошади были скорее военным ресурсом и предметом роскоши[90]. Это нельзя назвать настоящим скотоводством. Истинное скотоводство должно быть полноценной экономической деятельностью, источником средств к существованию, подобно кочевому хозяйству монголов или земледелию оседлых народов. Даже на Чеджудо коневодство не имело значения для местных жителей, более того – оно им мешало, поскольку они были вынуждены разводить лошадей, не являющихся их собственностью, и поставлять их государству. На протяжении всей истории Корейского полуострова лошади, как и быки, оставались крайне дорогими домашними животными.
Одна корова составляла почти всё состояние зажиточного крестьянина, а лошадь стоила ещё дороже. Западные путешественники, посещавшие Чосон в XIX веке, были поражены местными лошадьми, коровами и ослами. В западных странах такие животные обычно паслись на лугах, самостоятельно обеспечивая себя кормом, а от людей им в лучшем случае перепадало сено или овощи. В Корее же коровы с осени до весны питались специальной кашей, которую хозяева варили и приносили им по меньшей мере дважды в день. Лошадей также кормили особой «конской кашей» – в Сеуле даже существовала «улица каши для лошадей» (кор. 말죽거리)[91]. Без дополнительного питания травоядный домашний скот не выжил бы на суровой корейской земле, дававшей скудную растительность, да и то только летом. Иностранцам корейские домашние животные казались избалованными, ленивыми и наглыми. Они поражались, сравнивая их с выносливыми животными у себя на родине, которые росли прекрасно без особого ухода. На их взгляд, у корейской домашней скотины был скверный характер. Особое изумление вызывал дурной нрав корейских пони – их даже описывали как «хищников» и «дьявольских созданий».
По части скверного характера коровы ничуть не уступали лошадям. Стоило корейским быкам и коровам решить, что их жестоко эксплуатируют, как они отказывались работать и устраивали забастовки. Если им не нравилось сено или специально сваренная для них «коровья каша», они даже устраивали голодовки, и людям приходилось давать им отдых, подкармливать их питательной укреплящей пищей и всячески им угождать, чтобы их успокоить. Эти «лечебные корма» включали: зерно; осьминогов или змей (их тайно подмешивали в кашу: если хозяина уличали в этом чудовищно преступном кормлении мясными продуктами, ему приходилось туго); листья и корни бобовых растений[92]. Представляя огромную ценность, домашний скот имел все возможности проявлять свой дурной нрав и становиться ещё и ещё строптивее. Выращивание риса – самое трудное занятие в мире, но животноводство – ещё более тяжелое.
Жители Корейского полуострова уступали Китаю в десятки раз по площади пахотных земель и производительности на единицу площади, а поголовье скота, доступного для военных нужд, уступало кочевым народам в сотни раз.
В войнах доиндустриальной эпохи боевая эффективность одного кавалериста (騎兵, воина на коне) эквивалентна 5–15 пехотинцам, а в некоторых случаях – 20 и более. Если рассуждать реалистично, боевая мощь народов-всадников (монголов, киданей, чжурчжэней)[93] превосходила все разумные пределы возможностей корейцев. Корейскому полуострову не хватало всего: людских ресурсов, продовольствия и тяглового скота. Многочисленные пешие войска китайцев или же боевые скакуны северных кочевников представляли одинаковую угрозу.
К тому же кочевники Северо-Восточной Азии, постоянно враждуя между собой и сражаясь против огромных полчищ китайской пехоты, совершенствовали тактику и укрепляли боевой дух. Когда азиатские кочевники перемещались на запад, они либо сами становились грозными завоевателями, как древние тюрки (突厥), либо были катализатором формирования этносов-завоевателей – например, германских племён[94].
Лучшие европейские воины не могли достойно противостоять всадникам из Северо-Восточной Азии вплоть до XIII века, когда монголы вторглись в Европу. Когда монгольская армия начала опустошать Европу, командовали операцией Джэбэ и Субэдэй – всего двое из восьми ближайших соратников Чингисхана[95], и они руководили лишь частью войск Монгольской империи. Изначально их задача заключалась лишь в преследовании и разгроме монгольского племени меркитов[96], бежавших на запад. Но раз уж они оказались в тех краях, то решили заодно собрать информацию и разведать пути для перемещений на лошадях – и попутно опустошили такие европейские государства, как русские княжества и Грузия. Однако истинная мощь Монгольской империи заключалась в подчинённых Чингисханом степях, Китае и Корее. Это естественно, ведь после объединения монголами кочевнической цивилизации Северо-Восточной Азии и её народов именно эти регионы находились ближе всего к кочевой резиденции хана (верховного правителя Монгольской империи) и его родственников.
Китайская империя Сун[97] сопротивлялась 44 года и была полностью уничтожена, а государство Корё после 39 лет упорного сопротивления сумело сохранить своеобразный статус: формально вассального, но в некотором смысле независимого государства, так называемого «государства зятьёв» (кор. 부마국, кит. 驸马国)[98]. На момент этих событий население Сун составляло около 100 миллионов человек, тогда как в Корё было менее 10 миллионов. 100 тысяч всадников, вторгшихся на Корейский полуостров, по своей мощи были сопоставимы с более чем миллионом китайских пехотинцев. И те и другие представляли собой чрезвычайно сильного противника. Поэтому вопрос «Как Когурё смогло отразить миллионную армию Суй?» по сути аналогичен вопросу «Как у Корё получилось 39 лет сопротивляться монголам?».
С течением времени в понятие «ещё один Китай» была включена и Япония. С самого начала Японии была уготована судьба превзойти по мощи государства Корейского полуострова. Япония является крупной державой не только в сравнении с Кореей, но и на мировом уровне. Японский архипелаг в 1,7 раза больше Корейского полуострова, а его рисовые поля обширнее и плодороднее. Более теплый и влажный климат также создаёт гораздо более благоприятные условия для земледелия. В доиндустриальных рисоводческих государствах продуктивность риса напрямую определяла национальную мощь. Если сравнивать Китай, Корею и Японию, японская цивилизация начала развиваться позднее всех. Однако когда освоение пахотных земель архипелага завершилось, её превосходство над Корейским полуостровом в численности населения и ресурсах стало исторической неизбежностью.
Японские войска неоднократно вели военные действия на Корейском полуострове, но ни в древний период, ни в Средние века так и не смогли добиться желаемых результатов. Когда они вторглись в Силла, то потерпели поражение от пришедшей на помощь армии Когурё. Объединённые силы Пэкче и Японии были полностью разгромлены коалицией Силла и китайской империи Тан. В сражениях против вторгшихся на архипелаг союзных (монголо-корейских) войск Ёмон японцы подверглись беспощадной резне. Однако к концу XVI века, ко времени Имджинской войны ситуация изменилась. Несмотря на то, что перед вторжением в Чосон Япония пережила длительный период Сэнгоку (戰國時代, «Эпоха воюющих провинций»), сопровождавшийся огромными человеческими потерями и сокращением пахотных земель, она всё же превосходила Чосон как по численности населения, так и по объёмам производства риса. Хотя в итоге японцы потерпели поражение в Имджинской войне и были вынуждены отступить, они поставили Чосон на грань полного уничтожения.
Население Японии значительно увеличилось в период Эдо (1603–1868). К началу XIX века Япония неожиданно стала четвёртой по численности населения страной мира, уступая лишь Китаю, Индии и Франции. Вторая попытка японской агрессии против Кореи увенчалась успехом, и корейцы стали колониальными подданными Японии. Сегодня Япония занимает 11-е место в мире по населению (по данным 2022 года) и обладает третьей по величине экономикой. Следовательно, с точки зрения потенциала для военной конфронтации очевидно, что Япония представляет собой «ещё один Китай». Если взглянуть на расстановку сил в Восточной Азии, видно, что Южная Корея, находясь в состоянии гражданской войны с Северной Кореей, окружена «четырьмя Китаями»: первый (собственно Китай) опасен как никогда; второй (Япония) вновь становится угрожающим; к третьему (России) тоже относятся с опаской; четвёртый «Китай» – это, к счастью, дружественные США.
Теперь вернёмся к исходному вопросу: как жителям Корейского полуострова удалось сохранить свою идентичность перед лицом Китая (или «китаев»)? Как уже было сказано, в честном противостоянии сил и ресурсов сопротивляться Китаю с его численным превосходством невозможно. А значит, не оставалось ничего, кроме как разработать метод отражения внешних угроз с ограниченным населением и ресурсами, выталкивающий врага за пределы полуострова. И первым таким методом стали горные крепости. Корейцы – народ борьбы за выживание, народ крепкой брани, народ безудержного веселья и – народ горных крепостей.