Где корейцы черпают энергию в своей нелёгкой жизни? Как красный перец, попавший в Корею во время Имджинской войны (1592–1598)[60], навсегда изменил палитру национальной кухни, так и острые ощущения стали исключительно важной частью корейской жизни. С научной точки зрения острота – это не вкус, а боль. И эта боль во рту действует как анестезия, позволяющая временно забыть о реальных страданиях. Похожим образом работают и ругательства: они способны стать острой приправой к горькой действительности. Если уж невозможно избавиться от чувства неудовлетворённости, лучше, напротив, превратить её в яркий стимул, изрыгая проклятия. Корейская брань настолько экспрессивна и разнообразна, что шокирует даже японцев, чей язык наиболее близок к корейскому.

Смею утверждать, что самые загрязнённые в языковом отношении места на планете – это южнокорейские средние и старшие школы[61]. Поскольку это период, когда нужно освоить ругательства на всю предстоящую жизнь, можно считать это важной частью становления. Миру очень повезло, что в ситуации, когда языком международного общения является английский, корейцам он совершенно не даётся. Если бы корейцы бегло владели английским – язык мирового общения оказался бы засорён бранными словами. Для корейца фразы вроде «Я твои кишки вытащу и буду прыгать через них как через скакалку», «Я тебе глаза вырву и буду играть ими в пинг-понг» или «Я тебе глазные яблоки с яйцами местами поменяю»[62] – это не более чем предварительная разведка боем. Настоящая словесная схватка начинается лишь после оскорблений в адрес отца или матери, и вот тогда в голове запускается процесс творческого выбора из миллиона ругательств.

Подобно тому, как корейская кухня становится всё острее, крепчает и градус брани. Корейская молодёжь уже посягает на святое, осмеливаясь оскорблять даже родственников. Если говорить о региональных различиях, можно выделить следующие стили: воинственный пусанский, прямолинейный йоннамский[63], поэтичный хонамский[64], стиль провинции Чхунчхондо (мягкий, но такой глубокий, что адресат брани ещё долго будет вспоминать её ночами перед сном), бойкий и живой стиль провинции Канвондо, монументальный и торжественный стиль северокорейского телевещания и, наконец, сеульский – изнеженный и потому всеми презираемый. Мой сеульский бранный арсенал – самый слабый в Корее, но я уверен: даже с ним я дам фору любому иностранцу. Важен также и фонетический аспект корейских ругательств. Стоит услышать их один раз, и их уже не выкинешь из головы – этот пленительный вкус сочно ложится на язык, оставляя долгое послевкусие. Поэтому, когда южнокорейские фильмы и сериалы стали популярны за рубежом, не могло не получить мирового распространения и ругательство ссибаль (кор. 씨발). По значению это не более чем банальный аналог английского fuck, fucking, но смачность произношения с лихвой компенсирует смысловую простоту[65].

Честно говоря, мне как корейцу интересно, чем занималось столь многочисленное население Китая на протяжении его долгой истории, если самым сильным ругательством у них считается ванбадань (王八蛋, «яйцо черепахи»). Япония, конечно, во времена реставрации Мэйдзи запретила традиционные оскорбления, но с тех пор вообще-то прошло уже больше ста лет, а самое крепкое ругательство у них – это просто кусо (糞, «дерьмо»), так что они тоже не особо старались. У Кореи, Китая и Японии есть оскорбительные прозвища друг для друга, но, разумеется, меньше всего на них обращают внимание корейцы. Они просто не понимают, почему китайцы и японцы так бурно реагируют, когда слышат оскорбительные слова в свой адрес.

Корейцы могут презрительно называть китайцев ччангэ (кор. 짱개), а японцев – ччокпари (кор. 쪽발이). Для китайцев есть ещё оскорбительное прозвище ччанкколла (кор. 짱꼴라), но это не что иное, как калька с японского обзывательства чанкоро (яп. ちゃんころ, «деньги», «медные монеты») в адрес китайцев, так что его нельзя считать самобытным корейским ругательством. Ччангэ – это искажённое произношение слова чангве (кор. 장궤), которым обозначали сундук для хранения денег (по сути – кассу в торговой лавке). Поскольку касса была символом торгового дела и доступ к ней имел только хозяин лавки, термин ччангэ в сущности означает просто «китайского лавочника». А ччокпари – это всего-то «разделённая стопа», то есть «человек в сандалиях гэта»[66]. Китайцы с конца эпохи династии Цин начали активно выезжать за границу и богатеть, занимаясь торговлей, а японцы носили гэта. Да, сейчас эти слова используются как оскорбления, но изначально они просто отражали исторические и культурные особенности. Корейцы не понимают, почему китайцы и японцы так болезненно на них реагируют. Японцы – на грани нервного срыва, а китайцы и вовсе бьются в истерике. Вообще-то для соседних стран естественно иметь взаимные унизительные прозвища. Так что, может, это мы ещё чересчур учтивы?

Ну-ка, что там у наших соседей? Китайцы обзывают японцев жибэньгуйцзы (кит. 日本鬼 子, «японские демоны»), а японцы, когда говорят о Китае пренебрежительно, используют слово Сина (яп. 支那). Если вспомнить зверства, которые творила японская армия в Китае во время войны 1937–1945 гг., то «демоны» – это ещё очень мягкое выражение. Сина же – всего лишь фонетическая транскрипция английского China, и вся уничижительность заключается лишь в отказе использовать иероглиф 中 («середина»), что равнозначно отрицанию статуса Китая как Срединного государства и центра Поднебесной. У китайцев и японцев есть также оскорбительные прозвища и для корейцев. Китайцы называют нас гаоли банцзы (кит. 高麗棒子, «дубины из Корё»), а японцы используют слово чон (яп. チョン). Гаоли банцзы в худшем случае означает «неотёсанные корейские деревенщины», а чон звучит практически мило – это просто «дурачок». В Корее слова вроде «дубина» или «дурак» могут вообще служить для выражения симпатии – так могут дразнить друг друга мальчики и девочки младшего школьного возраста, выросшие в интеллигентных семьях. Впрочем, как ни крути, это всё-таки нехорошие слова.

Именно китайские и японские прозвища для корейцев имеют отчётливый уничижительный оттенок, но при этом, когда звучат в обе стороны взаимные оскорбления, как раз корейцы – странное дело! – остаются невозмутимыми, в то время как японцы и китайцы приходят в ярость. Случается, что корейские туристы в Китае в шутку представляются как гаоли банцзы. Таким образом они просто обозначают свою национальность, без задней мысли, – но китайцы при этом смущаются, как будто их тайные мысли стали явными. Должно быть, им неловко, потому что им доводилось использовать это слово – ну и что с того? Мне кажется, китайцы и японцы верят, что их народы неприкосновенны и их нельзя оскорблять в принципе. Корейцы же рассуждают так: «Все люди одинаковы: раз мы обзываем их, значит, и они будут обзывать нас». Для корейцев сам факт существования обидных прозвищ у соседей не является чем-то шокирующим.