Корейцам не до философских размышлений. Когда вопрос выживания стоит предельно остро, а сосед решил во что бы то ни стало превзойти себя уже сегодня, а потому неистово трудолюбив, – тут не до рефлексии. Страшное дело! Отстать от своих знакомых в борьбе за существование – это настоящее несчастье. Яркое описание этой ситуации можно найти в отрывке из рассказа Ли Мунёля «Наш испорченный герой», опубликованного в 1987 году:

«Я оглянулся вокруг и пришёл в ужас. Те гигантские корпорации, которые я считал замками на песке, вовсю расцветали. Мои коллеги, которые остались там работать, были уже начальниками отделов или топ-менеджерами, физиономии их сияли от самодовольства. Один из моих школьных товарищей запустил лапу в торговлю недвижимостью, и теперь доходы от аренды позволяли ему быть постоянным членом гольф-клуба. Другой друг открыл какое-то левое агентство, где он сам не знал, чем торговал, сделал кучу денег и ходил гордый, как индюк. Ещё один одноклассник, про которого я думал, что он остался служить на сверхсрочной, сумел занять завидный пост в правительстве. А ещё один, который был не способен даже подрабатывать репетитором к экзаменам и в конце концов попал в самую бросовую школу, теперь как-то ухитрился получить докторскую степень в Америке и расхаживал с важным профессорским видом. Я засуетился. К тому времени меня больше не интересовали ни моральные аспекты успеха, ни социальные проблемы, которые делают возможным несправедливый успех, меня интересовал только сам успех, которого добились мои друзья и знакомые. Я хотел найти себе скромное местечко за их богатым столом»[51].

Нельзя сказать, что инстинктивное стремление «жить сытнее и лучше других» – это плохо, но красоты в нём нет точно. Выходит, нет ничего возвышенного ни в тебе, ни в окружающих. В среде, где изо дня в день наблюдаешь примитивные желания людей, просто не может укорениться вера в человеческое благородство. В сущности, корейцы не любят людей. Отрывок из книги «Парерга и Паралипомена» Артура Шопенгауэра как нельзя лучше описывает этот феномен:

«Стадо дикобразов легло в один холодный зимний день тесною кучей, чтобы, согреваясь взаимной теплотою, не замерзнуть. Однако вскоре они почувствовали уколы от игл друг друга, что заставило их лечь подальше друг от друга. Затем, когда потребность согреться вновь заставила их придвинуться, они опять попали в прежнее неприятное положение, так что они метались из одной печальной крайности в другую, пока не легли на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод. Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они, наконец, находят, как единственно возможную для совместного пребывания, – это вежливость и воспитанность нравов»[52].

Корейцы как эти дикобразы: их слишком тесное соседство не оставляет пространства для уважения и человеческого отношения. Корейца вечно раздражают другие корейцы. В число раздражающих его корейцев входит и он сам – ведь не существует корейца успешного настолько, чтобы он мог быть доволен собой. Но важно помнить: это именно раздражение, а не гнев. Кореец испытывает к людям лишь лёгкую неприязнь, без жгучей ярости и без ледяного безразличия. Кореец хочет, чтобы его соседи, родственники и друзья жили беднее, чем он, но вовсе не желает им погибнуть в аварии. Представьте элегантную женщину, горделиво шагающую по сеульской улице, которая вдруг оступается и падает в нелепой позе. Корейцы внутренне высмеют её куда язвительнее, чем прохожие в любой другой стране. Но всё будет иначе, если они заметят у пострадавшей признаки обморока или кровь: пешеходы мгновенно меняют своё отношение и сбегаются на помощь, словно муравьи на кусочек сахара.

На Корейском полуострове сосед – это необходимое условие выживания в сельском хозяйстве. Корейцы слишком связаны друг с другом, чтобы желать чужого несчастья. Приведём в качестве иллюстрации пословицу: «Когда двоюродный брат покупает землю – так завидно, что аж живот болит». Смерти брату, конечно, никто не желает – просто болит живот, но и эта боль мучительна. И, разумеется, любой предпочёл бы её избежать. Когда человек уже раздражён, а кто-то пытается вывести его из себя ещё больше, он ощетинивается и выпускает колючки. Вот почему корейцы, в целом дружелюбно настроенные по отношению к иностранцам, иногда вдруг резко ожесточаются и отстраняются.

Как-то в молодости я работал преподавателем на курсах английского, и там я познакомился с несколькими носителями языка из англоязычных стран. Среди них была одна очень полная белая женщина, и однажды она спросила у учеников-корейцев: Do you think I'm really fat? («Как вы считаете, я действительно толстая?»). Видимо, она решила, что уже достаточно сблизилась с учениками. Естественно, она ожидала бурной реакции вроде: «Что? Вы толстая? Да кто вам такое сказал?! Вы прекрасны!» – но корейские студенты с каменными лицами хором ответили: «Yes». Полагаю, за этим «Yes» скрывалось примерно следующее:

«Вы и правда толстая, но я не собираюсь тратить силы на очевидную ложь ради вашего душевного комфорта. Сам факт, что вы задали такой вопрос, означает, что вы и сами это знаете. Если вам не нравится слышать, что вы толстая, то вместо того, чтобы доставать меня такими вопросами, может быть, вам просто меньше есть и больше двигаться?»

Дама была крайне шокирована и уязвлена, и, разразившись долгой тирадой, задала тот же самый вопрос мне. Она действительно была толстой, так что мне не оставалось ничего, кроме как ответить так же, как и студенты:

«Yes».