«Когда я посмотрел в окно…» 15 сентября 1923 года Есенин учинил скандал в кафе «Стойло Пегаса». Участковый надзиратель 46-го отделения милиции Припутнев в протоколе № 1382 писал: «Сего числа милиционер поста № 228 Чудородов доставил неизвестного гражданина в нетрезвом виде и заявил следующее: стоя на вышеуказанном посту, услышал – раздалось два свистка. Я побежал к тому месту, откуда были поданы свистки, и увидел следующее. Свисток давал дежурный дворник, находившийся у кафе „Стойло Пегаса“.

Когда я посмотрел в окно кафе, то увидел, что столы и стулья были повалены; я зашёл в кафе, и неизвестный гражданин бросился на меня, махая кулаками пред моим лицом, и ругал „сволочью“, „взяточником“, „хулиганом“ и „мерзавцем“, угрожал именами народных комиссаров, хотел этим запугать, но, несмотря на всё это, я просил его следовать в отделение милиции. Неизвестный гражданин продолжал меня ругать, тогда я уже взял его за руку и привёл в отделение. Прошу привлечь к законной ответственности по ст. 176, 86, 88 Уголовного кодекса».

Из отделения милиции Есенина направили в приёмный покой при Московском уголовном розыске. Врач Перфильев дал такое заключение: «Гр-н Есенин по освидетельствовании оказался в полной степени опьянения, с возбуждением».

Арестованного вернули в отделение милиции, где он заснул. В это время в отделение явились Н.Д. Грандова, Е.В. Коненко и А.Б. Мариенгоф, которые требовали освободить Сергея Александровича, звонили по этому поводу М.И. Калинину. Затем подошли Г. Бениславская и её подруга А. Назарова.

Последняя вспоминала:

«Ночь шла медленно, до ужаса. Идти домой мы не могли. Сидели в „Стойле“, потом в Леонтьевском около милиции. Решили досидеть до утра, чтоб быть тут, как С.Е. проснётся. Боялись, будет снова скандалить, так как накануне – когда привели его в милицию – он ещё скандалил и там. Входим. Стоит он – чуть-чуть смущённый, улыбающийся и мирно беседует с милиционером, которому накануне собирался проломить голову. Начался допрос, чтоб составить протокол. Есенин почти ничего не помнит. Милиционеры с удивлением смотрят на него – тихого, спокойного, с ласковой улыбкой. „Вот если б вы вчера таким были“, – говорит дежурный начальник милиции. „Да разве вчера я хуже был?“ – спрашивает С.Е. Милиционеры и хохочут, и рассказывают, как они с ним „умучились“ накануне. К нашему уходу – вся милиция буквально очарована С.Е. Озлобления, с каким говорили о нём накануне, – нет и в помине, на его ласковую улыбку – он же такую получает в ответ, и с пожеланиями всего „хорошего“ мы уходим домой…»

Улыбки улыбками, а протокол допроса составили.

«Протокол допроса обвиняемого.

Допрос производил учнадзиратель 46 отд. мил. т. Леонтьев.

Допрошенный показал: Я – Есенин Сергей Александрович, профессия – поэт.

До 1914 года – учился. С 1914-го – занимался поэтом. После Октябрьской революции по настоящее время занимался – поэтом.

С. Есенин

Родители: крестьяне, образование высшее. В какой школе учился – университет Шанявского, национальность – русский.

По существу дела могу сообщить: 15/IХ с. г., в 11 ч 30 м. вечера, сидя в кафе „Стойло Пегаса“ на Тверской ул., дом 37, у меня вышел крупный разговор с одним из посетителей кафе „Стойло Пегаса“, который глубоко обидел моих друзей. Будучи в нетрезвом виде, я схватил стул, хотел ударить, но тут же прибыла милиция, и я был отправлен в отделение. Виновным себя в нанесении оскорбления представителям милиции не признаю, виновным в хулиганстве признаю, в сопротивлении власти виновным себя не признаю. Виновным в оскорблении представителя власти при исполнении служебных обязанностей не признаю.

Больше показать ничего не могу. Показание моё точно, записано с моих слов и мне прочитано, в чём и подписуюсь. Сергей Есенин».

К протоколу была сделана приписка: «Личность С.А. Есенина удостоверена помощником секретаря газеты „Беднота“ т. Бениславской».

После составления протокола Есенин подписал обязательство о невыезде из Москвы до… суда и только тогда был отпущен.

Показания о неприглядном поведении Есенина в кафе с представителем власти дали милиционеры Дорошенко, Каптелин, Нейбере и Ходов. Подсуетилась в этом и официантка кафе Е.О. Гартман:

«Вчера, 15 сентября, около 23 часов в кафе прибыл неизвестный гражданин в нетрезвом виде, который велел официанту подать ему белого вина и пива, и во время этой выпивки у него с посетителями произошла ссора, во время которой в кафе этот неизвестный стал опрокидывать стулья и столы, а также разбил несколько мелкой посуды, тогда я, видя это безобразие, вынуждена была позвать ближайшего постового милиционера, при усилии которого неизвестный был отправлен в 46 отд. мил.»

Дело Есенина было назначено к слушанию в Народном суде Краснопресненского района 23 ноября в час дня. Но поэт совершенно не думал об этом – был увлечён актрисой Камерного театра А.Л. Миклашевской и одно за другим писал ей великолепные стихи. Как-то Сергей Александрович, Августа Леонидовна, Мариенгоф и его жена сидели в отдельном кабинете в ресторане «Медведь». Есенин был притихший и задумчивый. И вдруг сказал, обращаясь к Миклашевской:

– Я буду писать вам стихи.

– Такие же, как Дункан? – съязвил Мариенгоф.

– Нет, ей я буду писать нежные…

Первое стихотворение оказалось связанным с конфликтом, который, к счастью, не перерос в скандал. Августа Леонидовна писала об этом случае: «Первые стихи, посвящённые мне, были напечатаны в „Красной ниве“:

Есенин позвонил мне и с журналом ждал меня в кафе. Я опоздала на час, задержалась на работе. Когда я пришла, он впервые при мне был нетрезв. И впервые при мне был скандал».

Дело четырёх поэтов. За два дня до назначенного судебного разбирательства Есенин вновь оказался в милиции. На этот раз не один, а с приятелями: А. Ганиным, С. Клычковым и П. Орешиным. В пивной на Мясницкой они говорили о многом, коснулись и засилья «жидов» в русской литературе, помянули недобрым словом товарища Троцкого. Этого не смог выдержать гражданин М.В. Родкин, сидевший за соседним столом, и вызвал милицию. Возникло «дело четырёх поэтов». Пресса всячески раздувала его.

10 декабря 1923 года в Доме печати состоялся товарищеский суд над четырьмя поэтами-имажинистами: С. Есениным, П. Орешиным, С. Клычковым и А. Ганиным, которые обвинялись в антисемитизме. Суть дела, по заявлению «потерпевшего» М. Роткина, состояла в оскорблении не только евреев, но и членов правительства:

«В семь часов вечера, возвращаясь домой со службы, я зашёл в столовую-пивную выпить кружку пива. Рядом со мной сидели четверо прилично одетых граждан и пили пиво. Один из четырёх этих граждан встал со своего места и на одну минуту куда-то вышел. Возвращаясь на своё место, гражданин этот стал переглядываться со своими сотоварищами. Двое из них сразу перешли на тему о жидах, указывая на то, что во всех бедствиях и страданиях „нашей России“ виноваты жиды. Указывалось на то, что против засилия жидов необходимы особые меры, как погромы и массовые избиения.

Видя, что я им не отвечаю и что стараюсь от них отворачиваться, желая избегнуть столкновения, они громко стали шуметь и ругать паршивых жидов. Затем эти же двое граждан говорили о том, что в существовании чёрной биржи виноваты те же жиды-биржевики, которых поддерживают „их Троцкий и Каменев“. Такое оскорбление вождей русской революции меня до глубины души возмутило, и я решил об этом заявить в отделение милиции».

Инцидент произошёл 20 ноября в одной из пивных на Мясницкой улице. «Антисемитов» доставили в 47-е отделение милиции, где Есенин дал такие показания:

«Сидел в пивной с приятелями, говорили о русской литературе. Я увидел типа, который прислушивался к нашему разговору. Я сказал приятелю, чтобы он плеснул ему в ухо пивом, после этого тип встал и пошёл, позвал милицию. Это вызвало в нас недоразумение и иронию. Я сказал: „Вот таких мы попишем“, – и начали спорить. Во время разговоров про литературу упоминали частично т. т. Троцкого и Каменева и говорили относительно их только с хорошей стороны. О евреях в разговоре поминали только, что они в русской литературе не хозяева и понимают в таковой в тысячу раз хуже, чем в чёрной бирже.

Когда милиционер по предложению неизвестного гражданина предложил нам идти, и мы, расплатившись, последовали за милиционером. Идя в отделение милиции, неизвестный гр-н назвал нас „мужичьё“, „русские хамы“. И вот, когда была нарушена интернациональная черта национальности словами этого гражданина: мы, некоторые из товарищей, назвали его жидовской мордой».

Дежурный комиссар милиции разрешил Сергею Александровичу позвонить Демьяну Бедному (то есть в Кремль, где обретался поэт), который, по информации «Рабочей газеты», выдал следующее:

«На вопрос Демьяна Бедного, почему он не на своём юбилее, Есенин стал объяснять:

– Понимаешь, дорогой товарищ, по случаю праздника своего мы тут зашли в пивнушку. Вы же понимаете, дорогой товарищ, куда ни кинь – везде жиды. И в литературе все жиды. А тут подошёл какой-то тип и привязался. Вызвали милиционеров, и вот мы попали в милицию.

– Да, дело нехорошее! – заметил Демьян Бедный, на что Есенин ответил:

– Какое уж тут хорошее, когда один жид четырёх русских ведёт.

Прервав на этом разговор с Есениным, тов. Демьян Бедный дежурному комиссару по милиции и лицу, записавшему вышеназванных „русских людей“, заявил:

– Я таким прохвостам не заступник».

По-видимому, компания поэтов была «хороша» и не совсем отдавала себе отчёт в том, куда она попала. Милиционер Абрамович (!) показывал на суде:

«После ареста Есенина и др. они были помещены в резервную комнату. Спустя некоторое время они запели в искажённой форме и с ударением на „р“, подражая еврейскому акценту, революционную песню „Вышли мы все из народа“… Старший участковый надзиратель Берёзин, бывший в то время в комнате, приказал им замолчать.

Они успокоились и промежду собой повели разговор о том, зачем „жидовские литераторы лезут в русскую литературу, они только искажают смысл русских слов“. И в этом духе проходил их разговор с иронией и усмешками, направленными против евреев. Все слова их не запомнишь, но помню, что они говорили приблизительно следующее:

– Хотя Троцкий и Каменев сами вышли из еврейской семьи, но они ненавидят евреев, и на фронте однажды был приказ Троцкого заменить евреев с хозяйственных должностей и послать на фронт в качестве бойцов».

В итоге «антисемитов» перевели в более серьёзное учреждение – ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление). Там протрезвевший поэт дал более обширные и уклончивые показания:

«В литературу лезут еврейские и др. национальные литераторы в то время, когда мы, русские литераторы, зная лучше язык и быт русского народа, можем правильнее отражать революционный быт. Говорили о крахе пролетарской поэзии, что никто из пролетарских поэтов не выдвинулся, несмотря на то, что им давались всякие возможности. Жаловались на цензуру друг другу, говоря, что она иногда, не понимая, вычёркивает некоторые строфы или произведения. Происходил спор между Ганиным и Орешиным относительно Клюева, ругая его божественность.

К нашему разговору стал прислушиваться рядом сидящий тип, выставив нахально ухо. Заметя это, я сказал: „Дай ему в ухо пивом“. После чего гражданин этот встал и ушёл. Через некоторое время он вернулся в сопровождении милиционера и, указав на нас, сказал, что „это контрреволюционеры“. Милиционер пригласил нас в 47 отд. милиции. По дороге в милицию я сказал, что этот тип – клеветник и что такую сволочь надо избить. На это со стороны неизвестного гражданина последовало:

– Вот он, сразу видно, что русский хам-мужик.

На что я ему ответил:

– А ты жидовская морда.

По дороге в милицию и в самом здании милиции мы над этим типом издевались, причём и он не оставался в долгу. В комнате, где мы были помещены, на вопрос, из каких я происхожу, заданный дежурным милиционером, я под испанскую серенаду пропел, что „вышли мы все из народа“, причём слова не коверкал и не придавал им еврейского акцента. В милиции я не говорил, что Троцкий и Каменев хотя и происходят из еврейской семьи, но сами не любят жидов. В милиции вообще никаких разговоров о „жидах“ и политике не было.

Признаю себя виновным в оскорблении типа, нас задержавшего, оскорбление наносил словами „жидовская морда“, причём отмечаю, что и тот в свою очередь также оскорблял нас вперёд „русскими хамами-мужиками“. Более показать ничего не имею».

Судебное разбирательство «дела» поэтов нашло широкий отклик в прессе. Большинство корреспондентов склонялись к тому, что данное происшествие наглядно отображает неприглядную картину жизни литературной богемы.

Председателем товарищеского суда был Демьян Бедный. «Издали глядя, – писал И. Степной, – казалось, словно сидела десятипудовая туша, шея которой сливалась с головой, а глаза, обрамлённые тучными, отвислыми щеками да тройным подбородком, поблёскивали словно из колодца». Он зло перебивал выступавших и бросал свои реплики:

– Антисемиты проклятые, писателями ещё считаются, вам место не в Доме печати.

По газетным отчётам с краткой обвинительной речью выступил т. Сосновский[5]. Он сравнил обвиняемых с пациентом, пришедшим к врачу с жалобой на маленький прыщик, но по этому прыщику врач определяет дурную болезнь.

– И в данном случае, – говорит тов. Сосновский, – перед нами маленький прыщик, ибо я не склонен считать обвиняемых антисемитами в стиле Пуришкевича. Но этот прыщик вскрывает всю их внутреннюю гниль. Нам было некогда заняться оздоровлением наших литературных нравов. Но теперь этот инцидент диктует такую необходимость. Из среды советской литературы надо изгнать кабацкие традиции литературной богемы, унаследованные от Куприна и ему подобных.

Игнорируя потуги кремлёвских авторитетов (Д. Бедный жил в Кремле, а Сосновский бывал там по долгу службы) и большевистской прессы, писатели почти единодушно встали на сторону обвиняемых:

«Львов-Рогачевский сказал, что в произведениях обвиняемых можно отметить не только отсутствие антисемитизма, но даже любовь к еврейскому народу. Писатель А. Эфрос указывал: с поэтами Орешиным и Клычковым он встречается ежедневно в течение нескольких лет и не заметил с их стороны никаких антисемитских выпадов, хотя, как еврей, он был бы к ним особенно чуток».

Такое же показание сделал писатель Андрей Соболь. Тов. Сахаров, в течение пяти лет живший вместе с Есениным, отмечает случаи пьянства и дебоширства с его стороны, но отвергает возможность проявления им антисемитизма. Поэт Герасимов в своей характеристике поэтов Орешина и Клычкова отметил, что с первых дней революции они работали в Пролеткульте, работали честно, причём ему в течение нескольких лет приходилось общаться с ними, и опять-таки он не наблюдал у них никаких антисемитских уклонов.

С защитительной речью выступил т. В.П. Полонский, призывавший «судить поэтов за хулиганство, за пьянство, за дебоширство, но отнюдь не за антисемитизм, которого он в их деяниях не усматривает».

К счастью для четвёрки поэтов, писатели проявили профессиональную солидарность с ними, и суд ограничился лишь товарищеским порицанием. Приговор был оглашён 13 декабря:

«Товарищеский суд признал, что поведение поэтов в пивной носило характер антиобщественного дебоша, и постановил объявить поэтам Есенину, Клычкову, Орешину и Ганину общественное порицание. Суд считает, что инцидент с четырьмя поэтами ликвидируется настоящим постановлением товарищеского суда и не должен служить в дальнейшем поводом или аргументом для сведения личных счётов. Поэты Есенин, Клычков, Орешин и Ганин должны иметь полную возможность по-прежнему продавать свою литературную работу».

15 декабря постановление товарищеского суда писателей было опубликовано в «Известиях ВЦИК». Есенин и его приятели избегли рассмотрения их «дела» официальным органом власти – Народным судом.

«Против ли я жидов?» С 19-го на 20 января 1924 года Есенин вновь «засветился» – очередной скандал в кафе литераторов. Через день страна была потрясена кончиной главы государства В.И. Ленина. Казалось бы, не до заурядного происшествия, случившегося в одной из московских забегаловок. Нет! Газета «Рабочая Москва» сочла уместным 22 января (!) откликнуться на этот инцидент статьёй «Новые подвиги поэта Есенина»:

«Во втором часу ночи 19 января в кафе „Домино“, на Тверской улице, зашёл прославившийся своими пьяными выходками поэт Есенин. Есенин был сильно пьян. Швейцар пытался не пустить пьяного в кафе, Есенин набросился на швейцара и силой ворвался в помещение.

– Бей конферансье, – закричал скандальный поэт.

Завязался скандал. Швейцар вызвал милицию. Явился постовой милиционер Громов и предложил Есенину:

– Пожалуйте в 46 отделение…

Но справиться одному милиционеру с буйным Есениным было не под силу. Пришлось звать дворника.

По дороге Есенин совсем вошёл в азарт. Дворник и милиционер, не согласившиеся с его лозунгом – „Бей жидов, спасай Россию“, были избиты. При этом поэт совершенно не стеснялся в выражениях, обзывая своих спутников „жандармами, старой полицией, сволочью“ и т. д. Попутно обругал Демьяна Бедного и Сосновского.

В отделении Есенин продолжал буйствовать, кричать и ругаться. Пришлось вызвать врача, определившего у Есенина сильную степень опьянения и нервного возбуждения. Наутро, вытрезвившись, Есенин был отпущен под подписку. Это уже третья по счёту подписка».

Упомянутые в газете кремлёвский поэт Д. Бедный и «маленький картофельный журналистик» Л.С. Сосновский приложили немало усилий, чтобы «дело четырёх поэтов» перевести на политические «рельсы». Естественно, что Есенин не питал к ним ни любви, ни уважения. Крайне мнительный и ранимый, он помнил все обиды (в том числе мнимые) и никому не прощал их (даже родителям).

Но вернёмся к событиям 19–20 января. Как упоминается выше, Сергей Александрович был препровождён в 46-е отделение милиции. Там был составлен следующий протокол:

«Сего числа в отделение явился милиционер поста № 231 Громов, который, доставив с собой неизвестного гр-на в нетрезвом виде, заявил: „Ко мне на пост пришёл служащий из кафе „Домино“ и попросил взять гражданина, который произвёл драку. Когда я пришёл туда и попросил выйти его из кафе и следовать в отделение, он стал сопротивляться; но при помощи дворников его взяли и силой доставили в отделение. Дорогой он кричал: „бей жидов“, „жиды предали Россию“ и т. д. Прошу привлечь гражданина к ответственности по ст. 176 за погромный призыв“.

Допрошенный по сему делу, по вытрезвлении, неизвестный назвался гражданином Есениным Сергеем Александровичем, проживающим в санатории для нервнобольных, Полянка, дом 52».

На следующий день, придя в полное сознание, Есенин всё отрицал, ссылаясь на то, что ничего не помнит. Наговор милицейских злыдней? Но вот показания Ю.Ю. Эрлиха, одного из свидетелей безобразной сцены:

«Я сидел в клубе поэтов и ужинал. Вдруг влетели туда Есенин и Ганин. Не говоря ни слова, Есенин и Ганин начали бить швейцара и, продолжая толкать и бить присутствующих, добрались до сцены, где начали бить конферансье. Пришедший милиционер просил всех разойтись, но Есенин начал бить по лицу милиционера, последний при помощи дворника усадил его на извозчика и отправил в отделение. Он, Есенин, всё же бил опять дворника и милиционера. Подбежавший второй милиционер на помощь получил от Есенина несколько ударов по лицу. Затем Есенин начал бить дворников на протяжении всей дороги».

Есенин ушёл не просто из санатория, а из лечебного заведения для нервных больных. В медицинском заключении, выданном ему на руки, говорилось, что он «страдает серьёзным нервным и психическим заболеванием, выражающимся в серьёзных приступах расстройства, в навязчивых идеях и отклонениях». Это было серьёзное предупреждение профессионалов, которому великий поэт не внял.

Дело о скандале 20 января 1924 года суд приобщил к предыдущему – от 15 сентября 1923 года – и вынес постановление: «Есенин С.А., 28 лет, из гр-н Рязанской губернии и уезда, с. Константиново, беспартийный, не судившийся, поэт обвиняется

• во 1-х, в хулиганстве, публичном оскорблении милиционера и в неподчинении законному распоряжению органа милиции, т. е. в преступлениях, предусмотренных 88, 176, 219 ст. ст. Уголовного кодекса, имевших место 15 сентября 1923 года в кафе „Стойло Пегаса“

• и 2) в тех же преступлениях, имевших место 20 января 1924 г. в кафе „Домино“. Вследствие сего и на основании ст. ст. 25, 29, 34 Уголовного кодекса, гр-н Есенин подлежит суду нарсуда Краснопресненского района. В судебное заседание подлежит вызову Есенин и следующие свидетели».

Выполнять требования Народного суда Краснопресненского района Есенин не собирался и бравировал своим «геройством». 9 февраля это вызвало очередной конфликт. Некий Семён Майзель заявил в 46-е отделение милиции:

«Сего числа около часу ночи я зашёл в кафе „Стойло Пегаса“ в доме 37 по Тверской улице и услышал, как гр. Есенин в нетрезвом виде говорил следующее:

– По делу моему жидов мне наплевать, и никого я не боюсь.

На моё возражение, что на него никто плевать не хочет, гр-н Есенин набросился на меня, но был удержан публикой и администрацией, нанеся при этом ряд оскорблений нецензурными словами. Прошу гр-на Есенина привлечь к законной ответственности».

В своих показаниях Есенин руководствовался основным принципом обвиняемых – всё отрицать: не знаю, не помню, на меня наговаривают. Читайте:

«В кафе „Стойло Пегаса“ никакого скандала я не делал, хотя был немного выпивши. Сего числа, около 2 часов ночи я встал от столика и хотел пойти в другую комнату. В это время ко мне подошёл какой-то неизвестный мне гражданин и сказал мне, что я известный скандалист Есенин, и спросил меня: против ли жидов я или нет, – на что я выругался, послав его по матушке, и назвал его провокатором. В это время пришли милиционеры и забрали меня в 46-е отделение милиции. Ругал ли я милиционеров взяточниками и проч., я не помню».

Милиционер Шубин подтвердил показания «потерпевшего»: «Я был вызван в кафе „Стойло Пегаса“ к буйствовавшему там гражданину Есенину. Есенин действительно кричал и скандалил с посетителями, выходить из кафе отказывался, и назвал милиционера „взяточником, мерзавцем“, и ругался площадной бранью».

В показании представителя власти значимо определение «буйствовавший». То есть в кафе 9 февраля произошла не словесная перепалка между двумя субъектами, а действительно разразился скандал. Итогом его стало заведение на поэта ещё одного уголовного дела.

Есенин не имел собственного жилья, а потому нигде не был прописан. Милиция обыскалась его, а когда нашла, потребовала свидетельство о месте его проживания.

«Справка.

Дана сия 46-му отделению милиции в том, что проживающий в доме 2/14 по Брюсовскому переулку в доме „Правды“ С.А. Есенин находился в Шереметьевской больнице[6] на излечении порезанной руки.

20 февраля 1924 года. Комендант домов „Правды“».

В этот же день посланец 46-го отделения милиции явился в больницу с требованием выдать ему лицо, указанное в предписании суда. Есенин находился в очень тяжёлом состоянии, и администрация больницы дала 46-му отделению милиции заключение о невозможности выписки пациента.

Появление милиционера в больнице вызвало тревогу его друзей: сегодня поэта не выдали блюстителям закона, а завтра? За помощью обратились к А.А. Берзинь, которая имела связи в высоких сферах. При её содействии 10 марта Есенина перевели в Кремлёвскую больницу, куда милиции доступа не было.

Диагноз. Слово «жид» было любимым ругательством поэта, и это часто подводило его – для евреев оно значило оскорбление. 23 марта Есенин схлестнулся на этой почве с братьями Нейманами.

Из заявления случайного свидетеля М.П. Пуговкина: «Я заметил стоящего гражданина в нетрезвом виде, какового два гражданина били, причём один из них схватил его за рукав, а другой за воротник, сдёрнув с него пальто. Он же стал от них отрываться. За что они его били, мне неизвестно, и что между ними до этого произошло – мне тоже неизвестно».

Один из братьев, М.В. Нейман, показал в 15-м отделении милиции, куда всех привезли, следующее:

«Сего числа, идя со своим братом по Малой Бронной улице по направлению к Тверскому бульвару, я увидел стоявшего возле извозчика гражданина в нетрезвом состоянии. Пройдя мимо этого гражданина, он же с оскорбительными словами по нашему адресу сказал: „Жиды“. Тогда я ему сказал: „Если вы пьяны, то идите домой“. Он же стал ко мне приставать, я оттолкнул его от себя, после этого он вторично кинулся на меня и ударил по лицу, на что я вторично оттолкнул его от себя. Подоспевшим милиционером таковой был доставлен в комендатуру МУРа».

К счастью для Сергея Александровича, он был в этот день с сестрой Катей, которая показала:

«Сего числа брат мой в нетрезвом виде ехал домой на извозчике, он на одном, а я на другом, рядом с ним. Около Тверского бульвара извозчик перевернулся, и брат мой выпал на мостовую. Извозчик стал поджидать его, а брат не желал ехать, пошёл пешком, качаясь, и нечаянно задел двух проходящих граждан, те обозвали его пьяным, он же повернулся и в ответ им сказал:

– Жидовская морда.

Те разозлились и толкнули его. Брат мой стал обороняться, и между ними завязалась драка, но подоспевшим милиционером все были доставлены в отделение».

Братья оказались сотрудниками ГПУ, и их тут же отпустили, а Есенина отправили в психиатрическую клинику 1-го МГУ. 24 марта профессор П.Б. Ганнушкин дал следующее заключение о состоянии здоровья Сергея Александровича:

«С.А. Есенин. 28 лет. Страдает тяжёлым нервно-психическим заболеванием, выражающимся в тяжёлых приступах расстройства настроения и в навязчивых мыслях и влечениях. Означенное заболевание делает гражданина Есенина не отдающим себе отчёта в совершаемых им поступках».

Но если человек не понимает (к счастью, пока временами), что он делает, то какой смысл возбуждать против него уголовное дело? Более того, вскоре после этого инцидента все отделения милиции Москвы получили приказ доставлять Есенина в участок для вытрезвления и отпускать, не давая ему дальнейшего хода.

Этот гуманный акт властей предержащих, связанный с бедой, с несчастьем поэта, есеноведы пытаются объяснить высокими материями. «Конечно, приказ был отдан не из любви к Есенину и не в заботах о судьбе русских писателей, а из соображений престижа: не хотели подчёркивать и официально признавать „расхождения“ между „рабоче-крестьянской“ властью и поэтом, имевшим репутацию крестьянского»[7].

«Премьера» в Малом театре. Через две недели после конфликта с братьями Нейман Сергей Александрович чудил уже в Малом театре. В 26-м отделении милиции он так объяснял свои подвиги в царстве Терпсихоры:

– Я попал в театр с пропуском за кулисы. Потом, желая выйти, заблудился и попал не в ту дверь. В театре я не дебоширил, но, когда меня хотели взять под руки, я толкнул лишь лиц. Один упал и разбил себе нос. Виновным в появлении в нетрезвом виде в общественном месте себя признаю, в скандале – нет.

Актриса Щербиновская объяснила, как поэт оказался в месте, не предназначенном для посторонних:

– В этот день я дала гражданину Есенину пропуск за кулисы, чтобы передать ему контрамарку на спектакль. Есенин пришёл в нетрезвом виде. Во избежание недоразумений я предупредила администрацию, а сама ушла на сцену.

О дальнейшем рассказал артист А.И. Истомин:

– Во время спектакля «Недоросль» я увидел бегущего мужчину, одетого в пальто и в галоши, по направлению к павильону на сцене, в то время как действие спектакля уже началось и занавес был уже поднят. Я не знал, в чём дело, и тут же схватил неизвестного мне гражданина за воротник пальто, так как таковой, уже схватившись за дверь, выходящую на сцену, хотел вбежать. Увёл его в курительную комнату, где уже узнал, что это был гр-н Есенин.

Служащий В.М. Кузьмичёв добавил к показаниям артиста:

– Я шёл в курилку артистов, по дороге встретился с неизвестным, который ударил меня в грудь, продолжая бежать к павильону. Суфлёр Дарьяльский кричал: «Держи его, держи!» Я бросился за неизвестным и с подоспевшим Дарьяльским задержал его.

Другой служащий, Богачёв, показал:

– Я шёл от тов. Нерова и около железной двери, ведущей на сцену, догнал двух неизвестных, из которых один оказался впоследствии гр. Есенин. Я остановился, дав им дорогу, в это время Есенин размахнулся и ударил меня по носу. От полученного удара я упал и ударился о стену, а очнулся уже на лестнице. После полученного удара я три дня чувствовал боль в голове.

В этот день дежурным по Малому театру был милицейский надзиратель 26-го отделения милиции Белоусов, который так суммировал свидетельские показания:

«Я был вызван из зрительного зала инспектором театра Неровым М.И., который заявил следующее. Во время спектакля в артистическую уборную к артистке Щербиновской в совершенно пьяном виде ворвался известный нам товарищ – поэт Есенин, который вёл себя вызывающе и пытался прорваться на сцену, но был задержан рабочим Кузьмичёвым и артистом Истоминым. Во время его задержания т. Есенин за кулисами, близ сцены, учинил дебош, который был ликвидирован благодаря вмешательству дежурного по театру. А потому считаю такое явление недопустимым и прошу привлечь Есенина к ответственности».

В 23:10 Есенина освидетельствовали в приёмном покое МУРа, и он оказался в состоянии полного опьянения. На поэта было заведено очередное дело, которое передали в 46-е отделение милиции (по месту жительства Сергея Александровича). Из 46-го отделения дело Есенина направили в суд, откуда получили следующую телефонограмму:

«5 мая 1924 г. Начальнику 46 отделения милиции г. Москвы от Нарсуда Краснопресненского района.

Нарсуд предлагает Вам обязать гр. Есенина Сергея Александровича явкой в суд (Долгоруковская, дом 34) к дежурному судье на 8 мая с. г. для вручения обвинительного акта по делу об обвинении его по 88, 176 и 219 ст. ст. Уг. Код. В случае неявки гр. Есенина он будет арестован. Н. судья (подпись)

27 мая 1924 г. состоялось постановление Краснопресненского нарсуда о предании гр. Есенина суду по (последнему) делу по ст. 176 и 157, ч. 1, т. е. за хулиганство и нанесение побоев».

К счастью для поэта, он не сидел на месте, дожидаясь ареста: с 12 апреля до 9 мая был в Ленинграде, потом съездил в Константиново, потом опять на полтора месяца в Ленинград, и на время о нём забыли.

«Проводите их». В Ленинград Есенин приехал с шумом и скандалом. Л.М. Клейнборт, хорошо знавший Сергея Александровича и располагавший документальными материалами поэта, вспоминал о его появлении в Северной столице:

«Не успел он сойти с Октябрьского вокзала, как рассказывали уже про дебош, который он устроил в квартире Ходотова. Сидя рядом с артисткой, он, – уже во хмелю, – сказал ей из ряда выходящую сальность. Кто-то закатил ему пощёчину. Есенин, понятно, ответил, и началась драка. Но не так-то легко было с ним справиться. К тому же гости Ходотова снисходили к нему. Наконец, улучив момент, он содрал скатерть со стола, перебив всё, что стояло на нём».

А вот другое свидетельство Клейнборта о скандале, который Есенин учинил в одном из притонов Ленинграда:

– Здесь уже с ним не церемонились. Избив до потери сознания, его сбросили со второго этажа вниз. Быть может, и прикончили бы, если бы кто-то не опознал его в лицо.

Очень вольготно чувствовал себя Сергей Александрович на улицах Ленинграда. Леонид Сокол, коллега Есенина, рассказывал: «Ночью пригласили нас в милицию за то, что он не в меру шумел на улице, но сейчас же попросили удалиться, узнав его фамилию:

– Есенин? Проводите их. Ну их к чёрту! Он и здесь дебош учинит, а потом возись со всякими расследованиями, да ещё свидетелями выступать придётся».

«Это уже серьёзно». 11 ноября 1924 года в своей квартире (Староконюшенный переулок, дом 33) был арестован друг Сергея Александровича А.А. Ганин. Ему и десятку других молодых людей было предъявлено обвинение в создании «Ордена русских фашистов». Есенин знал о попытках Алексея как-то противостоять советской власти, но не одобрял этого. Ганин предлагал ему пост министра просвещения в созданном им «правительстве». Сергей Александрович категорически потребовал вычеркнуть его фамилию из списка.

Арест «фашистов», конечно, не афишировался, но слухи о нём были. Где-то к весне 1925 года вызвали по этому делу в ЧК и Есенина. О чём был разговор со следователем, Сергей Александрович помалкивал. Обмолвился об одном эпизоде только за день до своей кончины. В гостинице «Англетер» при Клюеве, Устинове и Эрлихе покаялся художнику Павлу Мансурову:

– Ты знаешь, меня вызвали в ЧК. Я пришёл, и меня спрашивают: вот один молодой человек, попавшийся в заговоре, а они все мальчишки, образовали правительство, и он, его фамилия Ганин, говорит, что он поэт и Ваш товарищ, что Вы на это скажете?

– Да, я его знаю. Он поэт. А следователь спрашивает, – хороший ли он поэт. И я, ответил, не подумав: товарищ ничего, а поэт говённый.

27 марта 1925 года состоялось заседание коллегии ГПУ по делу Ганина и его единомышленников. И что любопытно: вечером неожиданно для всех Есенин уехал в Баку. Поэт обладал животным предчувствием.

30 марта Алексея Ганина, сошедшего в заключении с ума, расстреляли.

Кавказская интермедия. Чуть ли не на целый год местопребыванием Есенина стал Кавказ. 6–7 сентября 1924 года он был в Баку. Там Сергей Александрович встретился со старым приятелем Яковом Блюмкиным, человеком авантюрного плана. Бывший эсер, убивший в июле 1918 года немецкого посла Мирбаха, он пользовался покровительством Троцкого и выполнял щекотливые поручения советской разведки в Иране.

Встреча приятелей, как всегда, началась с застолья, а закончилась скандалом. Есенин отпустил какую-то пошлость в адрес дамы, бывшей с Блюмкиным. Тот пришёл в такое бешенство, что чуть не пристрелил поэта на месте. Во всяком случае, Сергей Александрович не на шутку струсил и поспешил на поезд в Тифлис. Две недели отсиживался там. 20 сентября вернулся в Баку с пистолетом, но Блюмкина в городе уже не было – чародействовал в партийной верхушке соседнего Ирана. Человеком он был непростым.

Есенин находился на Кавказе полгода. 1 марта 1925 года вернулся в Москву, а 27-го неожиданно (как упоминалось выше) вновь выехал в Баку. На этот раз ненадолго (с 25 июля по 3 сентября), с С.А. Толстой, будущей супругой. Жили «молодые» в Мардакянах, в роскошной даче под Баку. Хозяином её был П.И. Чагин, секретарь ЦК Компартии Азербайджана, первый заместитель С.М. Кирова.

В одном из посланий в Москву Софья Андреевна сообщала: «Изредка, даже очень редко, Сергей брал хвост в зубы и скакал в Баку, где день или два ходил на голове, а потом возвращался в Мардакяны зализывать раны. А я в эти дни лезла на все стены нашей дачи, и даже на очень высокие».

Поле одного из таких «скачков» Есенин попал в отделение милиции, где вёл себя настолько вызывающе, что был там избит, и стражи порядка не хотели выпускать его из своих рук.

После освобождения Есенина супруги решили вернуться в Москву. Из Баку выехали 3 сентября. Сергей Александрович всю дорогу, как говорится, «не просыхал». Шестого на перегоне Тула – Серпухов, возвращаясь из ресторана, Есенин перепутал купе и стал ломиться к дипкурьеру Адольфу Рога. Произошла перепалка с матерщиной и угрозами со стороны поэта. Усмиряли его транспортный дежурный, проводник вагона и комендант поезда. Составили акт о хулиганстве. Его подписали Рога и член Моссовета Ю. Левит.

По прибытии поезда в Москву Есенин и Толстая были задержаны и доставлены в отделение милиции. Там составили акт для возбуждения уголовного дела. Документ гласил:

«Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт 6/ IX 25 г. в том, что при следовании поезда № 2к на перегоне станций Тула и Серпухов пассажир спального вагона № 2225 Сергей Есенин, гражданин Константиновского Кузьминской волости Рязанского уезда, проживающий в гор. Москве, проходя из ресторана по смежному вагону № 2244, в котором ехал дипломатический курьер А.М. Рога, в которое купе хотел несколько раз ворваться. На просьбу гражданина Рога держать себя прилично ответил площадной бранью, а также угрожал оскорбить т. Рога действием, что могут подтвердить ехавшие пассажиры спального вагона № 2244».

Акт подписали пять человек: сам Рога, член Моссовета Ю. Левит, транспортный дежурный Тюленов, комендант охраны поезда Кричевский и проводник вагона № 2244 Ульянов. После этого Есенин был отпущен до лучших времён. Но таковые для Сергея Александровича не наступали, так как Рога не собирался прощать поэту его хамства. Уже 8 сентября он подал рапорт о происшедшем заведующему отделением виз и дипкурьеров Народного комиссариата иностранных дел. Рапорт вместе с актом был препровождён московскому губернскому прокурору для «привлечения гр. Есенина к надлежащей ответственности».

3 октября губернская прокуратура направила документы дела в Краснопресненскую районную прокуратуру для привлечения Есенина к суду по части 2 176-й статьи Уголовного кодекса РСФСР. По этой статье карали за хулиганство, то есть «озорные, бесцельные, сопряжённые с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом действия». Наказание по этой статье предусматривало принудительные работы или лишение свободы до одного года.

17 октября суд принял дело к производству, и вскоре Есенин получил вызов туда, но, по своему обыкновению, проигнорировал его. Последовал второй вызов с предупреждением о последствиях за неявку. Пошёл и 29 октября дал следующие показания:

«6 сентября, по заявлению дип. курьера Рога, я на поезде из Баку (Серпухов – Москва) будто бы оскорбил его площадной бранью. В этот день я был пьян. Сей гражданин пустил по моему адресу ряд колкостей и сделал мне замечание на то, что я пьян. Я ему ответил теми же колкостями.

Гражданина Левита я не видел совершенно и считаю, что его показания относятся не ко мне. Агент из ГПУ видел меня. Просил меня не ходить в ресторан. Я дал слово и не ходил. В Бога я не верю и никаких „Ради Бога“ не произношу лет приблизительно с четырнадцати. В купе я ни к кому не заходил, имея своё. Об остальном ничего не могу сказать.

Со мной ехала моя трезвая жена. С ней могли и говорить. Гражданин Левит никаких попыток к освидетельствованию состояния не проявлял. Это может и показать представитель Азербайджана, ехавший с промыслов на съезд профсоюзов».

В этот же день Сергей Александрович дал в 48-м отделении подписку о явке в суд по первому требованию судебных органов. Дело принимало неприятный оборот, и поэт забеспокоился. 11 ноября он встретился с наркомом просвещения А.В. Луначарским и попросил его защиты. Через день-два о том же говорил с редактором журнала «Красная новь» и активным деятелем Пролеткульта А.К. Воронским. Их попытки замять очередное дело не увенчались успехом, и тогда Есенин сделал свой испытанный ход – 26 ноября лёг на лечение в Психиатрическую клинику 1-го Московского государственного университета.

* * *

Есеноведы насчитывают тринадцать уголовных дел, по которым привлекался наш герой. Э. Хлысталов писал:

«Изучая ранее неизвестные архивные материалы, я обнаружил любопытную закономерность. „Пострадавшие“ от Есенина люди приходили в ближайшее отделение милиции или звали постового милиционера и требовали привлечь поэта к уголовной ответственности, проявляя хорошую юридическую подготовку. Они даже называли статьи Уголовного кодекса, по которым Есенина следовало судить.

Это прямой намёк на Троцкого, присосавшегося к финансовой кормушке республики. То есть речь в поэме идёт о России и её правителях-негодяях, которые довели богатейшую (по природным запасам) страну до ручки:

Комиссар Чарин оправдывает действия крестьян:

Действительно, что могут предложить коммунисты голодному крестьянству, какие спасительные меры? Вот они:

Отнюдь. На насилие крестьяне ответили насилием: более 200 восстаний в 1920–1930-х годах.

В поэме место действия обозначено так:

На Уральской железной дороге комиссар чекистов с группой красноармейцев ждут прохождение поезда с золотом. Ждёт его и бандит Номах (Махно). По поводу имени последнего и Евдокимов, готовивший к изданию трёхтомник поэта, рассказывал:

„Остановились над поэмой „Страна негодяев“, Есенин перелистал её, быстро зачеркнул заглавие и красным карандашом написал: „Номах“.

– Это что? – спросил я.

– Понимаешь, надо переименовать заглавие. Номах – это Махно. Я переменю. И вообще, я в корректуре кое-что исправлю“.

Бандит Номах… Бандитами для советской власти были восставшие крестьяне, которых расстреливали из пулемётов и пушек. Устами Номаха поэт говорил о них:

То есть не бандиты в прямом значении этого слова, а обычные люди, заматеревшие в столкновениях с регулярными частями Красной армии. Пример тому сам Номах:

Ещё одна закономерность: во всех случаях задержание происходило по одному и тому же сценарию. Есенин всегда оказывался в состоянии опьянения. Словно кто-то ждал того часа, когда он выйдет на улицу после пирушки. Как правило, инцидент начинался с пустяка. Кто-то делал Есенину замечание, тот взрывался, звали милиционера. Блюститель порядка с помощью дворников силой тащил Есенина в отделение. Задержанный сопротивлялся, называл стражей порядка взяточниками, продажными шкурами и т. п. Потом в деле появлялись ремарки представителя власти об угрозах со стороны поэта, об оскорблении им рабоче-крестьянской милиции. Во всех случаях с Есениным были другие лица (поэты Ганин, И. Приблудный, А. Мариенгоф и др.), но их не только не задерживали, но и не допрашивали…»

Конец этой репрессивной одиссеи известен: Ленинград, гостиница «Англетер».

«Мозг и гнев весь я». Хулиганские выходки Есенина, конечно, досаждали милиции, но это были конфликты с властью на местном уровне. Причиной предполагаемой расправы с поэтом по указанию свыше стало его творчество, особенно поэма «Страна негодяев», созданная во время заграничной поездки 1922–1923 годов. Герои поэмы комиссар Рассветов (Троцкий) и бандит Номах (Махно) очень узнавались, что сразу даёт возможность понять, о какой стране идёт речь:

Разочаровавшись в революции и деяниях большевиков, Номах пришёл к мысли, что ничто и никто ему не закон и он волен распоряжаться сам своей жизнью:

Но рядовым обитателем вселенной Номах оставаться не собирался, хотя пытался скрыть это:

То есть мысли Номаха были обращены на идеологическую часть советского аппарата. Это были мысли и Есенина, которые он открыто выразил 8 февраля 1923 года в письме А.Б. Кусикову, находясь на лайнере «Джордж Вашингтон»:

«Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждёт меня, так и возвращаться не хочется. Тошно мне, законному сыну российскому, в своём государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих. Не могу! Ей-богу, не могу. Хоть караул кричи…

Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка, теперь, когда там жмут руки тем, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были, и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать. Я перестаю понимать, к какой революции принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывается какой-нибудь ноябрь».

Не ноябрь, а мифическая страна Инония – крестьянский рай, созданный воображением поэта. Инония не состоялась, капитализм отвергался априори, оставался социализм, очищенный от бытовых издержек и политических перегибов. Социализм в лице вождя пролетариата и воспел Есенин в неоконченной поэме «Гуляй-поле»:

Прославлять Ленина – значит принимать социализм. Через сомнения, колебания и разочарования Есенин принял эту общественно-политическую ситуацию. О том, каких терзаний стоило ему это, поэт поведал в стихотворении «Письмо к женщине» (ноябрь 1924 года):