Центральный дом литераторов занимает два смежных здания, находящихся почти у самого Садового кольца (Б. Никитская, 53). Постройки, соединённые в один комплекс, разделяет целое столетия. «Молодое» здание возведено в 1959 году по проекту архитектора А.Е. Акина. Старое когда-то принадлежало графу Олсуфьеву. В нём замечателен Дубовый зал. Как память о прежних владельцах на одной из колонн этого зала осталось скульптурное изображение личика девочки, деревянного ангела ЦДЛ. Через многие десятки лет эта девочка, ставшая графиней Марией Васильевной Олсуфьевой, побывала в доме своего детства. Поэт Андрей Вознесенский вспоминал:

ЦДЛ – Центральный дом литераторов

– Это же мой дом, – остолбенело оглядывалась гостья. Мы сели под колонной с её детским личиком. Их профили совпадали.

– Я бы хотела взглянуть на свою детскую. Где я спала. Это здесь, за дверьми, на первом этаже!

Её лицо озарилось, стало страшно похоже на детское личико барельефа. Рука её затрепетала.

– Что там сейчас? – на дверях детской спаленки поблёскивала табличка «Партком».

Официантка Тамара, по-бабьи подперев подбородок, глядела из-под чёлки на слёзы хозяйки.

В 60-х годах Олсуфьева дважды приезжала в Москву. Бывшая графиня жила в Италии и занималась литературным творчеством. ЦДЛ она подарила две свои книги: «Печаль в Риме» и «Старый Рим». Надпись на одной из них гласила: «Библиотеке Дома писателей от внучки последнего владельца его, то есть – дома».

Именно в доме Олсуфьева в 1934 году по инициативе А.М. Горького был создан писательский клуб. Более двух десятилетий его директором являлся Б.М. Филиппов. О работе ЦДЛ Борис Михайлович говорил:

– Здесь устанавливаются живые контакты с читателями, клуб широко знакомит писателей с событиями международной жизни, с достижениями советской и зарубежной науки и искусства. В стенах клуба часто выступают деятели советского государства, передовики производства. Нередко такие встречи превращаются в дискуссионные собрания, на которых обсуждаются проблемы культуры, промышленности, сельского хозяйства.

Долгие годы ЦДЛ был одним из главных очагов культурной жизни Москвы. М.В. Олсуфьева удивлялась:

– Неужели ваш Дом посещали Горький, граф Алексей Толстой и граф Игнатьев? – И поясняла интерес к последнему: – Вы знаете, Игнатьев бывал у нас ещё до революции, когда ничего не писал!

Перечислить всех посетителей ЦДЛ просто невозможно. Упомянем наиболее громкие имена: физик Нильс Бор, космонавт Юрий Гагарин, певец Поль Робсон, художник Рокуэлл Кент, президент США Рональд Рейган, киноактриса Марлен Дитрих…

На встрече с творческой интеллигенцией города Рейган начал своё выступление с многозначительного заверения:

– Как говорил английский король Генрих VII каждой из своих жён, я вас долго не задержу.

Юмор президента понравился и сразу расположил аудиторию к выступавшему. Встреча прошла очень тепло и непринуждённо.

М. Дитрих приехала в Москву, чтобы повидать своего любимого автора – К.Г. Паустовского, который пленил великую актрису рассказом «Телеграмма». В ЦДЛ состоялся концерт Дитрих, на который обещал приехать писатель, лечившийся в это время в одном из санаториев в Подмосковье.

Концерт прошёл с шумным успехом. После долгих оваций зрители начали уже покидать зал, а Паустовский так и не появился в дирекции ЦДЛ, где все пребывали в напряжённом ожидании. И вдруг он поднялся из последних рядов зала. Быстро пройдя его, Константин Георгиевич поднялся на сцену.

Под аплодисменты присутствовавших Дитрих сказали, что это и есть её любимый писатель. Экстравагантная актриса опустилась на колени и начала целовать руку растерявшегося Паустовского. Крайне смущённый, он преподнёс Дитрих две свои книги. На одной была сделана следующая надпись: «Марлен Дитрих, я преклоняюсь перед вашим молодым талантом, гуманностью и добрым сердцем! Константин Паустовский! P. S. Я дарю вам эту старую книгу, но это единственный мой немецкий экземпляр. Пусть он будет у вас». В надписи, сделанной на другой книге, Константин Георгиевич обещал: «Марлен Дитрих, если я напишу рассказ, подобный „Телеграмме“, я позволю себе посвятить его Вам».

Писатель приходил в ЦДЛ отдохнуть, отвлечься, подышать атмосферой Дома.

Здесь были и свои герои, и свои злодеи, и чудаки, и пророки, но всех роднила страсть к книге, к устному и печатному слову. Посетители ЦДЛ любили юмор, подначку, острое словцо. Ярослав Смеляков после присуждения в 1968 году премии Ленинского комсомола В. Маяковскому, В. Фирсову и ему сказал:

– Конечно, рядом с Маяковским я говно, но и Фирсов рядом со мной тоже говно!

Молодые писатели тянулись за литературными мэтрами, старались не уступать им.

В Кремле прошло очередное награждение, вручались в основном ордена. Только Олегу Дмитриеву и Феликсу Чуеву дали медали «За трудовое отличие». Чуев вспоминал: «Олег проходит мимо столика, где сидит Смеляков с женщинами, обмывающий свой „трудовик“ – орден Трудового Красного Знамени. Ярослав Васильевич снисходительно поздравляет Олега:

– Ну медалька – это тоже ничего…

Ироничный Дмитриев отвечает:

– А вы знаете, Ярослав Васильевич, сколько человек сегодня получили „трудовика“?

– Ну сколько?

– Шестьдесят семь, – говорит Олег, совершенно „от фонаря“.

– Ну и что? – недоумевает Смеляков.

– А то, что медалью наградили только двоих – меня и Чуева. Вот и делайте выводы! – сказал Олег, быстро отошёл в сторону, и весь смеляковский мат достался женщинам за столом».

Как и всё общество в целом, писательская среда была неоднородна.

Особенно выделялись те, кто занимал какие-либо посты в секретариате Союза писателей, в редакциях и издательствах.

Евгений Евтушенко вспоминал, как на одной из встреч с молодёжью А.А. Суворов укорял присутствовавших:

– Зачем вы все куда-то так далеко ездите – в Сибирь, на Камчатку! Это всё очень дорого стоит государству. Садитесь на трамвай, купите билет за пятнадцать копеек и поезжайте на московский завод.

Молодые писатели недоумённо переглядывались. Тогда встал Михаил Рощин и сказал:

– Алексей Александрович, уже почти десять лет, как трамвайный билет стоит не пятнадцать копеек, а тридцать!

Но случались в этом доме ситуации и покруче. Александр Коган рассказывал:

1949 год. Обсуждается доклад Симонова по разоблачению группы партийных критиков. В президиуме С.В. Михалков, А.А. Первенцев, Н.Ф. Погодин, К.М. Симонов, А.В. Сафронов. На трибуне кается известный критик Юзовский:

– Я недостаточно изучал статью Ленина «Партийная организация и партийная литература»…

Первенцев стучит кулаком по столу:

– Что вы нам здесь басни рассказываете? Мы сами знаем, что вы невежественный, безграмотный человек. Вы лучше признайтесь, как вы организационно осуществляли свою деятельность. Иначе может статься, что вы вошли сюда товарищем Юзовским, а выйдете гражданином Юзовским.

От прямой угрозы, исходящей из Президиума, Юзовский теряется. На помощь приходит Михалков:

– Значит, не знаешь? Не помнишь? А что ты сказал своему сыну после премьеры моей пьесы «Красный галстук» в Центральном детском театре? Ты сказал: «Сын мой, прости меня за то, что я привёл тебя на эту дрянную пьесу!»

В зале грохнул непредусмотренный режиссёрами этого спектакля хохот. В какой-то мере это разрядило обстановку, отрезвило невольных участников всенародной трагедии.

Часто писатели приходили в ЦДЛ с друзьями, родственниками или поклонниками, почитателями их талантов. Бывало, заглядывали и любопытствующие чиновники, желавшие приобщиться к сонму великих. Так ненароком попал сюда бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ С.П. Павлов.

– Однажды мы случайно встретились с ним на новогоднем вечере в ЦДЛ, – вспоминал Евтушенко, – он сидел за одним столиком с певицей Майей Кристалинской. Вид у него был какой-то затравленный – вид человека, ожидающего, что его каждую минуту кто-нибудь может оскорбить. Мы столкнулись в курилке, и вдруг он, неожиданно для меня, сказал, что я был прав в своём стихотворении.

Речь шла о стихотворении «Письмо к Есенину», в котором Евтушенко дал чёткое определение сути сталинщины – война с собственным народом: «Какие стройки, спутники в стране, по которым мы в пути неровном, и двадцать миллионов на войне, и миллионы на войне с народом». Стихотворение это поэт прочитал в Колонном зале, на есенинском вечере, устроенном для партийного актива Москвы.

Павлову в то время было под сорок – возраст для комсомольца более чем солидный. Планировался его перевод на должность секретаря ЦСКА КПСС по идеологии. Но после инцидента в Доме Союзов Суслов заявил:

– Человек с такой пощёчиной, как стихотворение Евтушенко, не может быть секретарём по идеологии.

В октябре 1968 года Павлова перебросили «на нейтральную» ниву деятельности – назначили председателем Комитета по физкультуре и спорту. Именно тогда и встретился он с подкузьмившим его поэтом. Евтушенко внутренне напрягся, ожидая язвительных попрёков и колкостей со стороны низвергнутого аппаратчика, но тот неожиданно разоткровенничался:

– Был момент, когда я потерял голову от власти. Когда часто разговариваешь по верхушке, когда на твоём столе всё время высится кипа бумаг с надписью «совершенно секретно» – легко проникнуться самомнением. Об этом мне, правда, никто не говорил, за исключением одного человека. Это был мой отец. Ну что же, твоё стихотворение было мне серьёзным уроком.

Нередко в стенах ЦДЛ выяснялись отношения не только с власть имущими, но и между собратьями по перу. В творческой среде как нигде царят зависть, наушничество и амбиции. Юрий Нагибин вспоминал об одном из вечеров, проведённых здесь:

«Приятная встреча в ЦДЛ. Антопольский пригласил меня за стол, который „держал“ Евтушенко, но сам не дождался моего прихода, напился и уехал домой. А я, располагая некоторым свободным временем, воспользовался дружеским приглашением с обычной своей доверчивостью и наивностью. Компания сидела на веранде за довольно большим столом, кругом никого не было, видимо, Женя распорядился не пускать „чёрную публику“.

Евтушенко потчевал своего приятеля, корреспондента „Правды“ во Вьетнаме, куда сам ездил недавно. Появление Нагибина решено было отметить тостом.

– Господа! – воскликнула Ахмадуллина, встав с бокалом в руке. – Я пью за Юру!..

– Сядь, Бэллочка. Я не люблю, когда ты стоишь, – прервал Евтушенко, испуганный, что Ахмадулина скажет обо мне что-то хорошее.

– Я должна стоять, когда говорю тост. Этой высокой вежливости научили меня вот они, – любовно-почтительный жест в сторону малолетнего супруга – сына Кайсына Кулиева. – Я пью за Юру. Пусть все говорят, что он халтурщик…

– Сядь, Бэллочка! – мягко потребовал Евтушенко.

– Нет, Женя, я и за тебя произносила тост стоя. Так пусть все говорят, что Юра – киношный халтурщик… – она сделала паузу, ожидая, что Женя её опять прервёт, но он внимал благосклонно, и Белла обернулась ко мне. – Да, Юра, о тебе все говорят: халтурщик, киношник… А я говорю: нет, вы не знаете Юры, он – прекрасен!.. – И она пригубила бокал.

Я тоже выпил за себя с каким-то смутным чувством. Моему примеру последовал один Эльдар Кулиев. И я впервые по-настоящему понял, что вся эта компания терпеть меня не может. Жуткое и давящее впечатление осталось у меня от этого застолья».

Неудивительна поэтому та характеристика, какую дал Нагибин хозяевам вечера в дневниковой записи за 3 сентября 1972 года: «Б. Ахмадулина не добра, коварна, мстительна и совсем не сентиментальна, хотя великолепно умеет играть беззащитную растроганность. Актриса она блестящая, куда выше Женьки, хотя и он лицедей не из последних. Белла холодна, как лёд, она никого не любит, кроме – не себя даже, а производимого ею впечатления. Они оба с Женей – навынос, никакой серьёзной и сосредоточенной внутренней жизни».

Как видим, встречи не всегда были радостны и приятны. И тем не менее это был писательский дом, в котором побывал едва ли не каждый из десяти тысяч членов Союза писателей СССР. Неприятности забывались (если таковые случались), а помнилось всё хорошее, чем по праву всегда гордился этот необычный клуб.

Тот же Нагибин, нередкий гость в ЦДЛ, с ностальгией вспоминал его в Венгрии. «Сегодня мне сказали, – записывал Юрий Маркович 11 ноября 1982 года, – что умер Жан Маре (потом оказалось, что это ошибка). Я вспомнил о вечере, проведённом с ним за одним столиком в ЦДЛ. И вдруг меня грустно удивило, что я в его памяти начисто не сохранился. Как неравноценны люди для друга».

Многое и многих повидали стены Центрального дома литераторов. Сопричастность с ним стала огромным жизненным стимулом для тысяч и тысяч посетителей. Немало дал ЦДЛ и тем, кто оказался приобщённым к корпорации избранных. Дом на Б. Никитской знают и любят многие москвичи, ибо, как известно, «поэт в России больше, чем поэт».

За кулисами ЦДЛ. За десятилетия руководства Домом литераторов Б.М. Филиппову удалось создать в нём атмосферу товарищества и непринуждённости, которые покоились на всеобщем интересе к литературному творчеству и высокому искусству. Писатели и обслуживающий персонал были как добрые домочадцы. Поэт Андрей Вознесенский вспоминал:

– Для нас не было ни служащих, ни официанток – все были нашей семьёй, служительницы ЦДЛ были жрицами литературы.

Среди рядовых работников дома были, конечно, разные люди, встречались и оригиналы. Из них выделялся парикмахер М.М. Моргулис, философ по натуре. Многие посетители ЦДЛ считали, что если бы он вёл дневник, то получилась бы любопытная книга. А старики даже придумали название предполагаемым мемуарам Моргулиса – «Работа над головами писателей».

Воспоминаний Моисей Михайлович не написал, но это сделали за него другие. Юрий Борев рассказывал:

«Ожидая очереди к парикмахеру, посетители разговаривают:

– В этой войне решающую роль будут играть танки.

– Товарищ Сталин учит, что артиллерия – бог войны.

– На войне главное – матушка-пехота.

– На войне главное – выжить, – вмешивается Моисей».

Когда Сталина поместили в Мавзолей вместе с Лениным, Моисей заметил:

– Как в коммунальной квартире, но жировка выписана всё-таки на одного.

Писатель Феликс Чуев рассказывал:

«Смелякова стрижёт знаменитый цэдээловский парикмахер Моисей Михайлович. А Ярославу Васильевичу вручили Государственную премию за книгу стихов „День России“. Указывая на медаль, он говорит:

– А знаешь, Моисей, она золотая!

– Ах, ох! Что вы говорите, – восхищается парикмахер.

– Да, золотая. И знаешь, что я с ней сделаю? – развивает мысль Смеляков.

– Интересно – что, Ярослав Васильевич?

– Отправлю в Израиль. Там же идёт война. Им нужно золото.

Парикмахер ничего не ответил, замолк и необыкновенно молча достриг Смелякова, а занявшему место следующему клиенту сказал:

– Вы знаете, кто это был? – И сам ответил: – Это был Ярослав Смеляков! Большой поэт и большой интернационалист!

Валентин Катаев побывал в Италии. Такие поездки в советское время были нечастые. Моисей любопытствует:

– А в Ватикане были?

– Был.

– И папу римского видели?

– Видел, – отмахивается Катаев от парикмахера и отмахивается от мухи.

– И туфельку его целовали?

– Целовал, – упавшим голосом отвечает писатель.

– А что он вам сказал? – умиляется Моисей Михайлович.

В глазах Валентина Петровича появляются чёртики, и он говорит:

– Когда я наклонился, чтобы поцеловать туфельку, папа посмотрел на мою голову и спросил: «А кто вас так дурно постриг?»

Парикмахерское искусство, по-видимому, располагает к философствованию. Преемник Моргулиса тоже оказался на высоте. Юрий Нагибин записал 12 июня 1979 года в дневнике: «Вчера после долгого перерыва был у нашего фантастического парикмахера Святогора Соломоновича Галицкого. Он сказал, что на недавнем состязании лучших парикмахеров всех поколений „положил молодёжь на лопатку“.

– Это новая причёска? – прокричал он, ероша мои неприлично отросшие седые волосы. – Это причёска середины XVIII – начала XIX века. И называлась „аристократическая“, по-ихнему „гарсон-сазон“. Так причёсывались Пушкин и Лермонтов. Они, вы не думайте, были не такие уж дураки. И Чернышевский – тоже, и Белинский, может, слышали? Да и Тургенев, как сейчас помню».

Словом, как понимает читатель, парикмахерская ЦДЛ была тем местом, где писателям скучать не приходилось.