«Честь оказана не только мне, а литературе». 10 декабря 1955 года Пастернак завершил главный труд своей жизни – роман «Доктор Живаго». О фамилии врача Борис Леонидович говорил Варламу Шаламову, сыну священника:

– Фамилия героя романа? Это история непростая. Ещё в детстве я был поражён, взволнован строками из молитвы православной церкви: «Ты если воистину Христос, сын Бога живаго». Не о живом Боге думал я, а о новом, только для меня доступном его имени «Живаго». Вся жизнь понадобилась на то, чтобы это детское ощущение сделать реальностью – назвать этим именем героя моего романа.

Поэт был предельно удовлетворён большой работой в прозе:

– Вы не можете себе представить, чего я достиг! Я нашёл и дал имена всему волшебству, которое было причиной страдания, трудностей, изумления и споров на протяжении нескольких десятилетий. Всё названо простыми, прозрачными и печальными словами. А ещё я обновил и переопределил самые дорогие и самые важные вещи: землю и небо, великую страсть, творческий дух, жизнь и смерть.

Рукопись романа Пастернак послал сёстрам в Оксфорд со вступлением-предуведомлением: «Возможно, он вам не понравится. И всё же – это важный труд, книга огромной, вселенской важности, чья судьба неотделима от моей собственной судьбы и от всех вопросов моего благополучия».

У Бориса Леонидовича был заключён договор на издание его романа, но, ознакомившись с его содержанием, редакция журнала «Новый мир» отказалась от благих намерений. Походив по другим редакциям, Пастернак понял, что надежд на публикацию «Доктора Живаго» в СССР нет.

Б. Пастернак

И тут подвернулся случай: в мае 1955 года через сотрудника итальянского посольства в Москве рукопись романа была переправлена за границу. Там она попала в руки итальянского коммуниста и миллионера Фельтринелли. В конце июня Борис Леонидович писал ему: «С Богом, приступайте к переводу и печати, и удачи! Мысли рождаются не для того, чтобы их прятали или душили при рождении, но для того, чтобы их передавали другим».

В Комитете государственной безопасности довольно быстро узнали об антиправовых (по советским законам) действиях Пастернака и доложили об этом в ЦК КПСС. В отдел культуры ЦК была направлена записка, в которой роман «Доктор Живаго» назывался злостной клеветой на Октябрьскую революцию и большевиков. Автора романа клеймили «буржуазным индивидуалистом», и издание романа объявлялось невозможным. Общение с Борисом Леонидовичем поручили начальнику отдела культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпову.

Дмитрий Алексеевич начал действовать через О.В. Ивин-скую, потребовав вернуть рукопись романа. Ольга Всеволодовна заявила, что едва ли это возможно, что лучше поспешить и самим издать роман с необходимыми изъятиями. Поликарпов пошёл (для видимости) на уступки: «Мы издаём роман, а вы забираете у Фельтринелли рукопись». Он позвонил директору Гослитиздата А. Котову, велел заключить договор с Пастернаком и назначить редактора. «Редактор должен подумать, какие места изменить или вырезать и что можно оставить без изменения».

Поликарпов и Сурков, секретарь Союза писателей, подготовили текст телеграммы к Фельтринелли: «В процессе дальнейшей работы над рукописью „Доктора Живаго“ я пришёл к глубокому убеждению, что написанное мною нельзя считать законченным произведением… Соблаговолите распорядиться о возвращении по моему московскому адресу в возможно кратчайшие сроки рукописи романа „Доктор Живаго“, крайне необходимой мне для работы».

С большим трудом Ивинской удалось уговорить Бориса Леонидовича подписать телеграмму, и она была 21 августа отправлена по назначению. Фельтринелли согласился подождать с изданием романа до сентября следующего года. Не дождавшись к этому сроку появления «Доктора Живаго» в СССР, Фельтринелли выпустил роман 15 ноября 1957 года. Он был издан в Милане на итальянском языке. Через пять дней последовало его второе издание. 23 ноября роман появился в книжных магазинах и сразу стал бестселлером[44]. Профессор гарвардского университета Ренато Поджоли, прочитав роман, заявил, что он «создан по лекалам „Войны и мира“ и, безусловно, одно из величайших произведений, написанных в Советском Союзе, где он не может выйти по этой причине».

Альбер Камю после награждения 14 декабря Нобелевской премией назвал Пастернака «великим» и открыл год размышлений на тему о том, что настал его (Пастернака) час на эту награду.

Борис Леонидович писал в Оксфорд сестре Лидии по поводу заявления Камю: «Если, как думают некоторые, мне дадут Нобелевскую премию, несмотря на протесты Советов, скорее всего, здесь на меня будут всячески давить, чтобы я отказался от неё. По-моему, мне хватит решимости сопротивляться. Но мне, скорее всего, не позволят поехать за ней».

27 января 1958 года постоянный секретарь Шведской академии Андреас Эстерлинг опубликовал в газете «Стокгольм Тиднингсен» рецензию на роман «Доктор Живаго». Его страстная оценка стала важным, если не решающим фактором при выборе победителя на премию: «Книга пронизана патриотизмом, однако совершенно лишена пустой пропаганды. Изобилующий подробностями, ярким местным колоритом и психологической откровенностью, этот роман является убедительным свидетельством того, что творческий дар в русской литературе ни в коей мере не исчез. Трудно поверить, что советские власти серьёзно намерены запретить роман на его родине».

К февралю 1958 года, когда наступил срок номинации на Нобелевскую премию, кандидатуру Пастернака независимо друг от друга предложили гарвардские профессоры Ренато Поджоли и Гарри Левин, а также Эрнст Симмонс из Колумбийского университета.

Э. Симмонс писал о «свежем, новаторском, трудном стиле» Пастернака, примечательным своей необычной системой образов, эллиптическим языком и ассоциативностью. Чувства и мысль чудесным образом сливаются в его стихах. Точно так же его проза в высшей степени поэтична, наверное, это самая блестящая проза, которая существует в беллетристике. Он обнаруживает сверхъестественную силу психологического анализа».

Г. Левин заявил:

– В мире, где подлинная поэзия встречается редко, Пастернак кажется мне одним из немногих действительно лучших поэтов нашего времени. Наверное, самый необычайный факт его биографии заключается в том, что, несмотря на тяжкий гнёт, вынуждающий многих писателей обращать свой дар на службу идеологической пропаганде, он твёрдо придерживается тех эстетических ценностей, примером которых ярко служит его творчество. Он подаёт пример художнической целостности и заслуживает выдающегося признания.

Летом по поручению Шведской академии в Переделкино приезжал критик Эрик Местертон. Гость и хозяин говорили о возможности присуждения Борису Леонидовичу Нобелевской премии и о том, чем это ему грозит. Позднее встречаясь с другими иностранцами, Пастернак говорил им, что «он не испытывает сомнения относительно получения премии». Нильсу Оке Нильссону, шведскому слависту, Борис Леонидович заявил о своей отстранённости от полемики холодной войны:

– В нашу эпоху мировых войн, в наш атомный век мы поняли, что мы гости на этой земле, путешественники между двумя станциями. Мы должны открыть блаженство внутри нас. За время нашей короткой жизни мы должны найти просветление, связь с жизнью, которая столь кратка. Иначе мы не можем жить!

28 октября 1958 года в Переделкине принимался московский корреспондент «Нью-Йорк Таймс» Марк Френкел. В редакции газеты стало известно, что Нобелевскую премию по литературе дадут, скорее всего, Пастернаку. У Бориса Леонидовича были гости, человек десять. Сообщение репортёра встретили аплодисментами и отпраздновали его. Языки развязались, и Френкелу пришлось то и дело бегать в туалет, чтобы записывать смелые замечания, высказывания присутствовавших под влиянием спиртного. Хозяин откровенничал относительно главной мысли романа «Доктор Живаго»:

– Эта книга – плод невероятного времени. Вокруг, невозможно поверить, молодые люди приносились в жертву ради обожествления этого быка… Из-за того, что я видел вокруг, я вынужден был писать. Я боялся только, что мне не удастся завершить роман.

– Вы, наверное, сочтёте меня нескромным. Но я думаю не о том, заслуживаю ли я такой чести. Это будет означать новую роль, огромную ответственность. Всю жизнь для меня было так. Сразу после того, как что-то случается со мной, кажется, будто всегда так и было. Разумеется, я невероятно счастлив, но вы должны понять, что я немедленно останусь в одиночестве, как будто так было всегда.

23 октября в 15:20 постоянный секретарь Шведской академии вошёл в гостиную Нобелевской библиотеки и объявил ожидавшим его журналистам: «Это Пастернак». Академики проголосовали за него единогласно. В виде реверанса в сторону Москвы было решено не упоминать роман «Доктор Живаго». В решении о присуждении премии говорилось: «За выдающиеся достижения как в современной поэзии, так и в области русской повествовательной традиции».

Однако в выступлении по этому поводу государственного секретаря США Дж. Далласа было сказано, что Нобелевская премия присуждена советскому гражданину Борису Пастернаку за роман «Доктор Живаго», осуждённый и не напечатанный в Советском Союзе. Н.С. Хрущёву, конечно, доложили об откровениях Далласа. И в тот же день было принято постановление Президиума ЦК КПСС «О клеветническом романе Б. Пастернака».

Лауреат в это время в плаще и в старой кепке гулял под проливным дождём в лесу близ своей дачи. Там и нашли его корреспонденты, нагрянувшие в Переделкино. Борис Леонидович сказал им:

– Получение этой премии наполняет меня большой радостью и придаёт большую моральную поддержку. Но сегодня моя радость – одинокая радость.

На этом Борис Леонидович распрощался с репортёрами, заявив, что больше ничего добавить не может, не получив официального уведомления от Шведской академии. Дома его ждал друг и сосед по даче К.А. Федин. Он заявил Борису Леонидовичу:

– Я не поздравляю тебя. Сейчас сидит у меня Поликарпов, он требует, чтобы ты отказался от премии.

– Ни в коем случае, – ответил Пастернак. Но затем попросил дать ему время подумать.

После ухода Федина Борис Леонидович пошёл к Всеволоду Иванову[45], чтобы обсудить с ним требования властей предержащих.

– Поступай так, как сам находишь нужным. Никого не слушай, – посоветовал ему сосед. – Я тебе вчера твердил и сегодня ещё повторю: ты – лучший поэт эпохи. Заслужил любую премию.

– Тогда я пошлю благодарственную телеграмму! – воскликнул Пастернак.

– Вот и отлично! – улыбнулся Иванов.

И послал. На имя постоянного секретаря Шведской академии Андреаса Эстерлинга: «Бесконечно признателен. Тронут. Удивлён. Сконфужен. Пастернак».

25 октября «Литературная газета» опубликовала внутреннюю рецензию журнала «Новый мир» на роман «Доктор Живаго», некогда написанную К. Симоновым. «Дух вашего романа, – говорилось в ней, – дух неприятия Социалистической революции. Пафос вашего романа – пафос утверждения, что Октябрьская революция, гражданская война и связанные с ними последующие социальные перемены не принесли народу ничего, кроме страданий, а русскую интеллигенцию уничтожили или физически, или морально».

На следующий день в «Правде», главной газете страны, были опубликованы два материала прямо-таки расстрельного плана: редакционная статья «Провокационная вылазка литературной реакции» и фельетон Давида Заславского «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка». Постоянному секретарю Шведской академии Андреасу Эстерлингу от Министерства иностранных дел СССР было направлено следующее заявление относительно романа «Доктор Живаго»:

«Вы и те, кто вынесли решение, обращали внимание явно не на её литературные достоинства, и это понятно, так как таких достоинств в книге нет, а на определённую политическую сторону дела, поскольку в книге Пастернака советская действительность охаивается и представляется в извращённом виде, возводится клевета на социалистическую революцию, на социализм и советский народ».

Словом, шум подняли на всю Европу и даже шире. К.И. Чуковский писал в эти дни: «Мне стало ясно, что пощады ему[46] не будет, – что ему готовится гражданская казнь, что его будут топтать ногами, пока не убьют, как убили Зощенко, Мандельштама, Мирского, Бенедикта Лившица».

Тем не менее Корней Иванович посоветовал Пастернаку обратиться за помощью к Е.А. Фурцевой.

– Почему к ней? – удивился Борис Леонидович.

– Это единственная женщина в Политбюро, – пояснил Чуковский (надеялся на её мягкость). Сели за письмо к ней:

«Дорогая Екатерина Алексеевна!

Я думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснётся общества, часть которого я составляю. Мне кажется, что честь оказана не только мне, а литературе, к которой я принадлежу. Кое-что для неё, положа руку на сердце, я сделал. Как ни велики мои размолвки с временем, я не предполагал, что в такую минуту их будут решать топором.

Что же, если Вам кажется это справедливым, я готов всё перенести и принять. Но мне не хотелось бы, чтобы эту готовность представляли себе вызовом и дерзостью. Наоборот, это долг смирения. Я верю в присутствие высших сил на земле и в жизни, и быть заносчивым и самонадеянным запрещает мне небо».

27 октября Президиум правления Союза писателей обсуждал факт публикации романа «Доктор Живаго» за рубежом. Борис Леонидович был приглашён на это действо, но участвовать в нём отказался, послав высокому собранию следующее письмо:

«Я искренне хотел прийти на заседание и для этого ехал в город, но неожиданно почувствовал себя плохо. Пусть товарищи не считают моего отсутствия знаком невнимания…

Я и сейчас, после всего поднятого шума и статей, продолжаю думать, что можно быть советским человеком и писать книги, подобные „Доктору Живаго“. Я только шире понимаю права и возможности советского писателя и этим представлением не унижаю его звания.

Я совсем не надеюсь, чтобы правда была восстановлена и соблюдена справедливость. Но всё же напомню, что в истории передачи рукописи нарушена последовательность событий. Роман был отдан в наши редакции в период печатания произведения Дудинцева и общего смягчения литературных условий. Можно было надеяться, что он будет напечатан. Только спустя полгода рукопись попала в руки итальянского коммунистического издателя. Лишь когда это стало известно, было написано письмо редакции „Нового мира“, приводимое „Литературной газетой“. Умалчивают о договоре с Гослитиздатом, отношения по которому тянулись полтора года. Умалчивают об отсрочках, которые я испрашивал у итальянского издателя и которые он давал, чтобы Гослитиздат ими воспользовался для выпуска цензурированного издания как основы итальянского перевода.

Ничем этим не воспользовались. Теперь огромным газетным тиражом напечатаны исключительно одни неприемлемые места, препятствовавшие его изданию, которые я соглашался выпустить, и ничего, кроме грозящих мне лично бедствий, не произошло. Отчего же нельзя было его напечатать три года тому назад, с соответствующими комментариями?

По поводу существа самой премии. Ничто не может заставить меня признать эту почесть позором и оказанную мне честь отблагодарить ответной грубостью. Что же касается денежной стороны дела, я могу попросить Шведскую академию внести деньги в фонд совета мира. Я жду для себя всего, товарищи, и вас не обвиняю. Обстоятельства могут вас заставить в расправе со мной зайти очень далеко, чтобы вновь под давлением таких же обстоятельств меня реабилитировать, когда будет уже поздно. Но этого в прошлом уже было так много! Не торопитесь, прошу вас. Славы и счастья это вам не прибавит».

«Товарищи» были за исключение Пастернака из рядов Союза писателей (воздержались Грибачёв и Твардовский). Решение приняли, но его надо было утвердить на общественном собрании писателей. Его назначили на 31 октября.

28 октября в «Литературной газете» за № 129 было опубликовано «Постановление Президиума правления Союза писателей СССР». В нём говорилось, что Пастернак «стал орудием буржуазной пропаганды», он обличал «все прогрессивные и эволюционные движения», присоединился «к борьбе против поступательного движения истории». «Непомерное самомнение автора при нищете мысли является воплем перепуганного обывателя, обиженного и устрашённого тем, что история не пошла по кривым путям, которые он хотел бы ей предписать…» «Пастернак – отщепенец. Учитывая его предательство по отношению к советскому народу, к делу социализма, мира, прогресса, оплаченное Нобелевской премией, лишить его звания советского писателя и исключить из числа членов Союза писателей СССР».

По стране волной прокатились писательские собрания разных составов и уровней. Шли бесчисленные митинги на заводах, фабриках и колхозах. Пролетарии с подкупающим единством клеймили автора стихов и романа, которого не читали, но гневно осуждали, и требовали выдворения из СССР.

Пастернак мужественно сносил все поношения прессы, но призывов к высылке из страны не выдержал. И вечером 28 октября к К.А. Федину прибежала насмерть перепуганная Ивинская.

«Буду испытывать своё горе». Ольга Всеволодовна поведала Константину Александровичу следующее… Впрочем, обратимся лучше к документу – письму Федина «наверх».

«Д.А. Поликарпову. 28.10. Дача

Сегодня ко мне в 4 часа пришла Ольга Всеволодовна (друг Пастернака) и – в слезах – передала мне, что сегодня утром Пастернак ей заявил, что у него с ней „остаётся только выход Ланна“[47]). По словам её, Пастернак будто бы спросил её, согласна ли она „уйти вместе“, и она будто бы согласилась.

Цель её прихода ко мне – узнать, „можно ли ещё (по моему мнению) спасти Пастернака или уже поздно, а если не поздно, то просить меня о совете – что (по-моему) надо сделать, чтобы его спасти“.

Я ответил, что такое заявление есть угроза, в данном случае мне, а во всех иных случаях – тому, кому оно сделано, и что под такой угрозой ни о каких советах просить нельзя. Вместе с тем я сказал, что единственно, что я считаю безусловно нужным посоветовать ей, это то, что она обязана отговорить Пастернака от его безумного намерения.

Я сказал также, что не знаю, мыслимо ли теперь, после всего происшедшего, „спасти“ Пастернака, наотрез отказавшегося от „спасения“, когда оно было достижимым.

Ольга Всеволодовна заявила, что готова составить „любое“ письмо, кому только можно, и „уговорить“ Пастернака подписать его. Я ответил, что не представляю себе, какого содержания могло бы теперь быть письмо и кому его можно было бы направить.

Не в состоянии с уверенностью сказать, должен ли я рассматривать приход Ольги Всеволодовны как обращение ко мне самого Пастернака (она клялась, будто ничего об этом не сказала ему, хотя немного позже говорила мне – он не хотел, чтобы она пошла ко мне). Но я считаю, Вы должны знать о действительном или мнимом, серьёзном или театральном умысле Пастернака, о существовании угрозы или же о попытке сманеврировать ею.

В долгом разговоре с Ольгой Всеволодовной она не раз спросила меня, к кому „лучше“ адресовать письмо Пастернака или к кому „пойти“. Я не мог ей ничего на это ответить и только обещал, что напишу Вам о том, что она ко мне приходила, а Вы, конечно, поступите так, как найдёте нужным, и, может быть, захотите вызвать её либо Пастернака. На этот случай я взял её телефон, чтобы передать его Вам (Б-7-33-70).

Уважающий Вас Конст. Федин»

Самоубийство выдающегося поэта в период его оголтелой травли, конечно, было нежелательно властям предержащим, поэтому к информации Константина Александровича отнеслись серьёзно. Письмо Федина рассматривали пять членов ЦК КПСС, в том числе М.А. Суслов, Л.И. Брежнев и А.И. Кириенко. Оградить Пастернака от поступка, который на Западе вызовет нежелательную реакцию, поручили Поликарпову.

Когда утром следующего дня (среда, 29 октября) Борис Леонидович приехал в Потаповский переулок, Ольга Всеволодовна встретила его словами:

– Ты можешь меня убить, но я была у Федина.

– Зачем? Только не у Федина, не у Кости Федина, который даже улыбку надевает на себя, – отвечал Боря. Оказывается, накануне он долго говорил с Корнеем Чуковским, немного подбодрился и успокоился.

– Давай посмотрим, что будет дальше!

И мы решили смотреть и ждать…

На такси Пастернак завёз Ольгу Всеволодовну в Дом литераторов, а сам поехал в Переделкино. Ивинскую ждал Поликарпов, который заявил ей:

– Если вы допустите самоубийство Пастернака, то поможете второму ножу вонзиться в спину России. Весь этот скандал должен быть улажен, и мы его уладим с вашей помощью. Вы можете помочь ему повернуться к своему народу. Если только с ним что-нибудь случится, моральная ответственность падёт на вас. Не обращайте внимания на лишние крики, будьте с ним рядом, не допускайте нелепых мыслей.

Легко сказать: «Не обращайте внимания!» Вечером секретарь ЦК ВЛКСМ Семичастный, выступая перед двенадцатилетней аудиторией молодёжи, прошёлся по адресу Пастернака:

«Как говорится в русской пословице, и в хорошем стаде заводится паршивая овца. Такую паршивую овцу мы имеем в нашем социалистическом обществе в лице Пастернака, который выступил со своим клеветническим так называемым „произведением“. И этот человек жил в нашей среде и был лучше обеспечен, чем средний труженик, который работал, трудился и воевал. А теперь этот человек плюнул в лицо народу. Как это можно назвать?

Иногда мы, кстати, совершенно незаслуженно, говорим о свинье, что она такая, сякая и прочее. Я должен вам сказать, что это наветы на свинью. Свинья, – все люди, которые имеют дело с этими животными, знают особенности свиньи, – она никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит. Поэтому, если сравнить Пастернака со свиньёй, то свинья не сделает того, что он сделал. Пастернака причисляют к лучшим представителям общества – он это сделал. Он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живёт и дышит[48].

И почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического, по которому он так соскучился, о котором он в своём произведении высказался? Я уверен, что наша общественность приветствовала бы это. Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай. Я уверен, что и общественность, и правительство никаких препятствий ему бы не чинили, а наоборот, считали бы, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух».

Прочитав назавтра в «Комсомольской правде» хамские дифирамбы Семичастного и его «рекомендации» на выезд из СССР, Пастернак некоторое время размышлял и говорил в семье и у Ивинской: а не уехать ли действительно? Но быстро пришёл в себя и твёрдо заявил Ольге Всеволодовне:

– Нет, Лелюша, ехать за границу я не смог бы, даже если бы нас всех отпустили. Я мечтал поехать на Запад как на праздник, но на празднике этом повседневно существовать ни за что не смог бы. Пусть будут родные будни, родные берёзы, привычные неприятности и даже – привычные гонения. И – надежда… Буду испытывать своё горе.

Надо сказать, что на решение Бориса Леонидовича повлияла и его муза. На его рассуждение об иммиграции Ольга Всеволодовна заявила: «Тебе ничего не сделают, а от меня костей не соберёшь»[49]. После этого Борис Леонидович, не сказав ни слова, пошёл на почту и дал следующую телеграмму в Стокгольм: «В связи со значением, которое придаёт вашей награде то общество, к которому я принадлежу, я должен отказаться от присуждённого мне незаслуженного отличия. Прошу вас не принять с обидой мой добровольный отказ».

Б. Пастернак

А в ночь на 31 октября Ира, дочь Ивинской, отнесла на Старую площадь, в приёмную ЦК КПСС, письмо Бориса Леонидовича на имя Генерального секретаря Коммунистической партии:

«Уважаемый Никита Сергеевич!

Я обращаюсь к вам лично, ЦК КПСС и собственному правительству.

Из доклада т. Семичастного мне стало известно о том, что правительство „не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР“.

Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой.

Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне её. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе.

Осознав это, я поставил в известность Шведскую академию о своём добровольном отказе от Нобелевской премии. Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти, и поэтому я прошу не принимать по отношению ко мне этой крайней меры. Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу ещё быть ей полезен».

Вечером в этот же день Ивинскую потревожили от Поликарпова:

– Ольга Всеволодовна, накиньте шубку и выходите. Сейчас мы за вами подъедем и все вместе поедем в Переделкино. Нужно привезти Бориса Леонидовича в ЦК.

…После бессонной недели вид у Поликарпова был неважный.

– Ай-ай-ай, Дмитрий Алексеевич! – сочувственно воскликнул Пастернак. – Как вы бледны, как плохо выглядите! Не больны?

Поликарпов поднялся из-за стола и торжественно сообщил, что письмо Бориса Леонидовича получено.

– Вот ответ. Вам разрешено остаться на Родине. Правда, остановить гнев народа мы сейчас не можем. Вам самому теперь придётся мириться с народом.

– Как вам не совестно, Дмитрий Алексеевич! – закричал Пастернак. – Какой гнев народа?! Ведь в вас есть что-то человеческое! Как вы можете лепить такие трафареты?! Народ – это священное слово, а вы его словно по нужде из штанов вынимаете! Это слово – «народ» – вообще произносить нельзя!

Поликарпов шумно вдохнул и походил по кабинету, остановился перед Борисом Леонидовичем.

– Ладно, ладно, теперь будем мириться.

Вдруг он похлопал Пастернака по плечу и изрёк:

– Ах, старик, старик, заварил ты кашу…

Борис Леонидович вспыхнул:

– Пожалуйста, бросьте эту песню. Со мной так разговаривать нельзя!

– Заварил, заварил. Вонзил нож в спину России, сам теперь улаживай…

– Извольте взять свои слова назад! Я с вами разговаривать не буду! – выпалил Пастернак и направился к двери.

– Задержите его! – крикнул Поликарпов Ольге Всеволодовне.

– Вы его травить, а я – держать?! – возмутилась Ивинская, повиснув на любимом. – Возьмите, возьмите слова назад!

– Беру, беру, – пробурчал Поликарпов.

Борис Леонидович нехотя вернулся, Поликарпов сказал, чтобы он спокойно работал, что в ближайшее время шум вокруг его имени спадёт.

– Вам разрешено остаться на Родине, живите и работайте, но от общения с иностранцами воздержитесь.

– Как я могу не пускать к себе людей?

– Как хотите. Повесьте объявление, что никого не принимаете.

– Но тогда пусть мне хотя бы передают письма! В последнее время всю мою почту задерживают!

– Никто не задерживает вашу почту… Ладно, я разберусь.

Пастернак попрощался и вышел. Ольгу Всеволодовну Поликарпов на минуту задержал в дверях:

– Октябрьские праздники пусть проведёт спокойно, а потом, наверное, ему придётся всё-таки выступить… с письмом. Мы здесь сами составим текст обращения, он подпишет…

Ивинская догнала Бориса Леонидовича на лестнице, он сказал мимоходом:

– Страшные стены, и люди в них страшные. Не люди, автоматы. Им бы поговорить по-человечески. Но они всего, всего боятся. У них нет чувств. А всё-таки я заставил их побеспокоиться, они своё получили!

…Завершился для Пастернака последний день октября известием о том, что общемосковское писательское собрание исключило его из Союза писателей и ходатайствовало через правительство о лишении его гражданства. 2 ноября в «Правде» было опубликовано следующее сообщение телеграфного агенства СССР:

«ТАСС уполномочен заявить, что со стороны государственных органов не будет никаких препятствий, если Б.Л. Пастернак выразит желание выехать за границу для получения присуждённой ему премии. В случае если Б.Л. Пастернак пожелает совсем выехать из Советского Союза, общественный строй и народ которого он оклеветал в своём антисоветском сочинении „Доктор Живаго“, то официальные органы не будут чинить ему в этом никаких препятствий. Ему будет предоставлена возможность выехать за пределы Советского Союза и лично испытать все „прелести капиталистического рая“».

Три дня Поликарпов, Ивинская и Пастернак работали над письмом, в котором Борис Леонидович должен был покаяться в опрометчивости, но при этом не уронить своего достоинства. Это не отречение, не отказ от романа «Доктор Живаго», а компромисс с теми, кто травил поэта:

«Как всё происшедшее со мною было естественным следствием совершённых мною поступков, так свободны и добровольны были все мои проявления по поводу присуждения мне Нобелевской премии.

Присуждение Нобелевской премии я воспринял как отличие литературное, обрадовался ей и выразил это в телеграмме секретарю Шведской академии Андреасу Эстерлингу. Но я ошибся. Так ошибиться я имел основание, потому что меня уже раньше выставляли кандидатом на неё, например, пять лет назад, когда моего романа ещё не существовало. По истечении недели, когда я увидел, какие размеры приобретает политическая кампания вокруг моего романа, и убедился, что это присуждение – шаг политический, теперь приведший к чудовищным последствиям, я, по собственному побуждению, никем не принуждаемый, послал свой добровольный отказ.

У меня никогда не было намерений принести вред своему государству и своему народу.

Редакция „Нового мира“ предупредила меня о том, что роман может быть понят читателями как произведение, направленное против Октябрьской революции и основ советского строя. Я этого не осознавал, о чём сейчас сожалею.

В самом деле, если принять во внимание заключения, вытекающие из критического разбора романа, то выходит, будто я поддерживаю в романе следующие ошибочные положения. Я как бы утверждаю, что всякая революция есть явление исторически незаконное, что одним из таких беззаконий является Октябрьская революция, что она принесла России несчастье и привела к гибели русскую преемственную интеллигенцию. Мне ясно, что под такими утверждениями, доведёнными до нелепости, я не в состоянии подписаться.

В продолжение этой бурной недели я не подвергался преследованию, я не рисковал ни жизнью, ни свободой, ничем решительно. Я хочу ещё раз подчеркнуть, что все мои действия совершаются добровольно. Люди, близко со мною знакомые, хорошо знают, что ничто на свете не может заставить меня покривить душой или поступить против моей совести. Так было и на этот раз. Излишне утверждать, что никто ничего у меня не вынуждал и что это заявление я делаю со свободной душой, со светлой верой в общее и моё собственное будущее, с гордостью за время, в которое живу, и за людей, которые меня окружают.

Я верю, что найду в себе силы восстановить своё доброе имя и подорванное доверие товарищей».

После опубликования 5 ноября этого письма в «Правде» Пастернака на время (до марта 1959 года) оставили в покое.

* * *

Драматические перипетии, связанные с самой высокой литературной наградой, нашли отражение в стихотворении Пастернака «Нобелевская премия» (январь 1959 года):

Кстати. К этому моменту спохватились западные спецслужбы: роман «Доктор Живаго» опубликован на ряде языков мира сего, но не на русском, то есть художественное произведение не опробовано на родном языке. Как же можно было его премировать?!

В дело вмешались ведущие ЦРУ, и роман на русском языке появился в малых издательствах Италии и Голландии. Американская разведка подправила некрасивое положение с Нобелевской премией, но тем самым выдала свою причастность к её присуждению. Словом, неисповедимы пути Господни!

«Совершенно понятно и будет мной исполнено». В новом 1959 году Пастернак решил уйти из семьи. Назначил день – 20 января. Ивинская договорилась с Паустовским о том, чтобы первое время пожить у него на даче в Тарусе.

В назначенный день Борис Леонидович явился на «Малую дачу» любимой, бледный как полотно, и заявил, что не в силах оставить жену и детей. В ответ Ольга Всеволодовна заявила, что больше не желает иметь с ним ничего общего.

– Да, теперь меня можно бросить, теперь я отверженный, – с горечью заявил Пастернак.

– Позёр! – бросила Ивинская.

– Лелюша, ты скоро всё поймёшь.

Она не хотела ничего понимать, хлопнула дверью и уехала в Москву. Вечером Борис Леонидович позвонил ей:

– Лелюша, я люблю тебя!

Ольга Всеволодовна бросила трубку.

Конфликт поэта с его Музой послужил толчком к созданию стихотворения «Нобелевская премия». Его последнюю строчку напрямую связали с любимой:

30 января Пастернак передал стихотворение корреспонденту «Дейли Мейл» Энтони Брауну. Чтобы не травмировать близких ему лиц, две последние строфы в нём Борис Леонидович заменил одной новой:

11 февраля стихотворение было напечатано в «Дейли Мейл», в комментарии к нему разъяснялось, что нобелевский лауреат на родине подвергается травле. Через несколько дней Ивинской позвонил Поликарпов, не называя Бориса Леонидовича по имени, заявил:

– То, что он выкинул, ещё хуже романа.

– Что случилось? Я с ним рассталась и ничего не знаю.

– Поссорились? Нашли время! По всем волнам передают стихи, которые он передал иностранцу.

Сразу после Поликарпова позвонил Борис Леонидович. На вопросы рассерженной Ольги Всеволодовны рассказал следующее. Написал стихотворение «Нобелевская премия» после ссоры с ней. Шёл к ней мириться, по дороге встретился с Энтони Брауном, который спросил, не хочет ли он что-нибудь сказать ему. Он не стал затевать разговоры, а отдал корреспонденту стихи. Об их публикации Пастернак узнал от Добсона, корреспондента «Дейли Экспресс», и с горечью сказал ему:

– Хороший подарок вы преподнесли мне ко дню рождения. Мне запрещают принимать людей. Но что же мне делать? Я не могу сидеть здесь бессловно. Похоже, я своими руками рою себе могилу – здесь и за границей. Я несчастный человек, самый несчастный.

Добсон писал о впечатлении, произведённом на него Борисом Леонидовичем: «У меня создалось представление о нём как о несколько сбитом с толку профессоре, которого сильно побили, и он боится получить новые синяки».

Во внешности поэта корреспондент отметил большую седую голову при слабом теле. О сильном постарении Пастернака оставил запись в своём дневнике Корней Чуковский: превратился в старика, и неуместной стала казаться его юношеская походка-побежка.

…На конец февраля ожидался визит в Москву премьер-министра Великобритании. Макмиллан хотел встретиться с Пастернаком. Власти предержащие не хотели этого и, чтобы помешать, организовали выезд Бориса Леонидовича в любимую им Грузию. 20 февраля Пастернак был в Тбилиси. Но не задержался там.

В день вылета поэта в братскую республику Генеральный прокурор СССР Руденко направил в секретариат ЦК КПСС секретную записку следующего содержания: «Ознакомившись с материалами ТАСС и Главлита о передаче Пастернаком Б.Л. своего антисоветского стихотворения „Нобелевская премия“ корреспонденту газеты „Дейли Мейл“ Э. Брауну, полагал бы необходимым принять следующие меры:

• вызвать Пастернака в Прокуратуру СССР для официального допроса;

• перед началом допроса заявить Пастернаку, что его действия, выразившиеся в сочинении и распространении за границей антисоветских литературных произведений – романа „Доктор Живаго“ и стихотворения „Нобелевская премия“, – которые содержат клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй, и стали оружием международной реакции в проведении враждебной деятельности против СССР, – несовместимы с нормами поведения советского гражданина, образуют состав особо опасного государственного преступления и в силу закона влекут уголовную ответственность;

• одновременно заявить Пастернаку, что имеющиеся в распоряжении Прокуратуры Союза материалы свидетельствуют о том, что он злоупотребил гуманным отношением, проявленным к нему со стороны советского правительства, и, несмотря на публичные заверения в патриотизме и осуждение своих „огибок и заблуждений“, он (Пастернак), встав на путь обмана и двурушничества, тайно продолжал антинародную деятельность, сознательно и умышленно направленную во вред советскому обществу…

Полагал бы к уголовной ответственности Пастернака не привлекать и судебного процесса по его делу не проводить. Организация такого процесса представляется во всех отношениях нецелесообразной. Советская общественность, осудив действия Пастернака как изменнические, требовала лишить его гражданства и удалить из пределов СССР. Ни того ни другого по действующему законодательству суд сделать не может.

Поскольку Пастернак совершил акт предательства по отношению к советскому народу и в результате политического и морального падения поставил себя вне советского общества, – было бы целесообразнее принять решение о лишении его советского гражданства и удалении из СССР. Такое решение может быть принято Президиумом Верховного Совета СССР в соответствии с п. „б“ ст. 7 Закона о гражданстве СССР от 19 августа 1938 года.

Основанием для рассмотрения этого вопроса Президиуму

Верховного Совета СССР могло бы служить представление

Генерального прокурора СССР. Проект соответствующего

Указа прилагаю. Прошу рассмотреть».

14 марта, когда Борис Леонидович прогуливался по Переделкино, подъехала машина, его впихнули в неё и доставили в Москву, в генеральную прокуратуру. С 12 до 14 часов с Пастернаком «мило» побеседовал Руденко. Генеральный прокурор предупредил поэта, что если он кому-либо расскажет о вызове в прокуратуру, то будет отвечать по статье 96 Уголовного кодекса РСФСР – «разглашение данных расследования».

Поэту, непредсказуемому в своих поступках, дали понять, что идёт следствие, и если его ещё раз посетят иностранные корреспонденты или интервью с ним появится на Западе, ему будет инкриминирована измена Родине. Подписав протокол «беседы» с Генеральным прокурором, Пастернак добавил: «Совершенно понятно и будет мной исполнено безоговорочно».

Время не щадило его. Вспоминалось…

Травля двадцатых годов в выражениях далеко не парламентских.

В апреле 1932 года его чуть не отлучили от литературы.

В 1937 году он рисковал жизнью, не подписав коллективного письма с одобрением расстрела Тухачевского, Якира, Эйдельмана и других.

В 1938-м и 1949 годах на него дали показания, которых было достаточно, чтобы уничтожить его.

Проработанная кампания 1947 года обрекла его на переводческую деятельность.

В следующем году был уничтожен двадцатитысячный тираж его «Избранного», вышедшего в «Золотой серии» советской литературы.

И, наконец, кампания, связанная с романом «Доктор Живаго» и Нобелевской премией.

Изгой на семидесятом году жизни! Конечно, всё это сказалось на организме человека с тонкой психикой. И трудно отделаться от мысли, что власть не содействовала уходу из жизни большого советского поэта, стоящего в одном ряду с Ахматовой, Цветаевой, Твардовским и Исаковским.