«Это ещё не так горько». Треть сознательной жизни А.Т. Твардовского была связана с журналом «Новый мир». Александр Трифонович был его главным редактором в 1950–1954 и 1958–1970 годах. Первый период его редакторской деятельности пришёлся на время угасания диктатуры Сталина, о котором поэт писал:

Последние годы жизни «отца» народов были ознаменованы генетики, борьбой с «буржуазным космополитизмом» и «делом врачей». И в этих условиях духовного и физического насилия на страницах «Нового мира» печатались материалы о порочной механике руководства сельским хозяйством (В. Овечкин «Районные будни») и роман В. Гроссмана «За правое дело», о котором М. Шолохов высказался так:

– Кому вы поручили писать о Сталинграде? В своём ли вы уме?

Да и сам главный редактор журнала «отличился», создав продолжение своей прогремевшей поэмы о Василии Тёркине – «Тёркин на том свете», в которой писал о только что почившим вожде:

Правда, поэт ещё не опубликовал свою работу. Но это и невозможно, ведь тот свет, куда он отправил своего героя, очень напоминает наш грешный. Как говорит встретивший Тёркина «генерал-полковник», «на том свете аппарат, как на этом свете». Тут «стол проверки», местный отдел кадров, с требованиями «кратко и подробно» изложить своё «автобио». И преисподнее бюро, на котором с внутренним удовлетворением мусолят «персональное дело» и, в точности как у живых, «признаёт мертвец ошибки, изворачиваться норовит». И редактор местной газеты, который «статейки правит», читая их и сверху вниз, и снизу вверх:

Паёк на том свете условный: «обозначено в меню, а в натуре нету», «вроде, значит, трудодня в горевом колхозе», – догадывается Тёркин, лаконично определяет то, что на этом свете именовали «сложной обстановкой». Упоминания же «меню» и «условной натуры» истолковывались в более широком смысле – как упоминание о правах и свободах, гарантированных в Конституции, но в действительности отсутствовавших.

И властители, пришедшие на смену Сталину, без колебаний расстались с автором политически острой поэмы, набранной к печати в июне 1954 года. Творение Твардовского запретили, а самого вызвали на заседание ЦК КПСС. Пришлось каяться. В. Катаев, присутствовавший на этом судилище и взахлёб хваливший поэму, вдруг «прозрел» и разразился такой речью (хотя за язык его не тянули):

– Я расскажу такой случай. Я написал путевой очерк о путешествии на машине из Москвы в Крым через Украину. Принёс его Твардовскому. Твардовский прочитал и сказал мне: «Ну, Валентин Петрович, это несерьёзно. Вы что, не знаете, что происходит в стране, положения в сельском хозяйстве? Неужели вы ехали через всю Россию и ничего не видели? Нам нужны другие очерки, нам нужны очерки типа „Путешествия из Петербурга в Москву“ Радищева». Вы понимаете, товарищи, куда он меня тянул, к чему он меня призывал?

Словом, как выразилась Екатерина II по поводу книги А.Н. Радищева, «бунтовщик хуже Пугачёва». И пришлось Твардовскому проститься с журналом: 23 июля решением ЦК КПСС он был снят с поста главного редактора «Нового мира». В этот день Александр Трифонович выписал в рабочую тетрадь слова Салтыкова-Щедрина о мучительности «признания разумным неразумного» и горестно прокомментировал их: «Добавить можно только то, что „недоразумения“, происходящие от „форм жизни“, враждебных тебе по самому изначальному существу своему, – это ещё не так горько, как „недоразумения“ от „форм жизни“, за которые ты готов положить голову и вне которых не представляешь себя человеком».

Так заканчивалась первая редакторская строфа поэта. М. Аскольдова-Лунд, исследовательница его творчества, писала об этом периоде его жизни: «„Новый мир“ Твардовского в годы его первого редактирования (1950–1954) стал первой ласточкой общественного обновления. Журнал определил политиков минимум на 2–3 года, провозгласив курс на десталинизацию жизни в литературе. Оттепель как эпоха раскрепощения сознания во многом пришла со страниц „Нового мира“. Это был первый в послевоенном Советском Союзе журнал, дерзнувший вырабатывать собственное направление, собственную эстетическую и гражданскую позицию, которая по многим аспектам расходилась с официальной, общественной и была, по существу, её отрицанием».

А. Твардовский

«Всё перевернулось и только укладывается». Время, на которое Твардовский был отстранён от редактирования журнала «Новый мир», не пропало для него даром. Четыре года, выпавших из редакторской деятельности Александра Трифоновича, он продолжал работу над книгой «За далью – даль» и поэмой «Тёркин на том свете» (создавал её второй вариант). В журнале «Огонёк» был напечатан цикл его стихотворений, звучавших как гимн «всей неоглядной красе».

В сборнике «Литературная Москва» было опубликовано несколько слов из поэмы «За далью – даль», в том числе – «Друг детства». Побывал Александр Трифонович в родном Загорьске (о чём давно мечтал) и позавидовал людям из более толстого слоя лет:

– У них в прошлом есть, кроме нужды и безнадёжности судеб – ещё и Пасха, и Крещение, и совместный выход на покой, и ярмарка, и красные горки, и посиделки, и всякая занятная чертовщина. И то, что было в юности у нынешних зрелых и пожилых людей, оно далеко не так полно очарования чего-то безусловного, ясного, доброго.

В главе «Друг детства» в книге «За далью – даль» Твардовский писал: «Это – дело. Хоть, конечно, это такая глава, что, может быть, не просто начнёшь и кончишь, а и отложишь не раз, но без неё мне уже нельзя. Может быть, никогда ещё я не был так – лицом к лицу с самой личной и неличной темой, темой моего поколения, вопросом совести и смысла жизни».

В марте 1956 года состоялся XX съезд КПСС, на котором Н.С. Хрущёв, генеральный секретарь партии, выступил с докладом о культе личности И.В. Сталина.

5 апреля Александр Трифонович писал В. Овечкину:

«Как я себя чувствую в связи со всем, происходящим на белом свете? Это я, может быть, и мог бы изъяснить на бумаге, но не сейчас, когда в душе „всё перевернулось и только укладывается“, как говорил Л. Толстой. О многом можно было бы поговорить. Одно скажу, повторю, что нашему с тобой поколению не приходится жаловаться на недостаток материала для обдумывания».

Потрясённый открывшимся размахом сталинского террора Твардовский всё же не потерял веры ни в социализм, ни в необходимость жестокой, но целительной правды. «Нет, всё хорошо, нужно жить и исполнять свои обязанности», – писал он, почти буквально повторяя фразу из романа Александра Фадеева «Разгром» и не помышляя о том, что её автор скоро капитулирует:

В те дни, когда Фадеев принимал своё роковое решение, поэт вернулся к «страшной теме» и набрасывал первые строки главы о Сталине в книге «За далью – даль». Эта глава решительно отлична от её варианта, опубликованного в первую годовщину смерти вождя и полного веры в «крутую и властную правоту» покойного.

Новое руководство страны колебалось в противоречии, и его политика была непоследовательна. Заколебались руководства социалистических стран. Пиком волнений стало восстание в Венгрии в октябре 1956 года.

В июльском постановлении ЦК КПСС «О культе личности и его последствиях» резкий отпор получили выступления писателей, ставивших под вопрос справедливость постановлений сороковых годов о литературе и искусстве. Нараставшей критики подверглись роман Дудинцева «Не хлебом единым» и второй сборник «Литературная Москва». В 1957 году в проработочную кампанию включился и Хрущёв. «Рассеяние последних иллюзий, – писал Твардовский 15 мая. – Всё то же, только хуже, мельче. Одни лакировщики, получившие решительную и безоговорочную поддержку».

Встречаясь изредка с Д.А. Поликарповым, курировавшим от ЦК КПСС культуру, Александр Трифонович откровенно говорил о происходящем. Как-то случился довольно горячий спор, и Поликарпов воскликнул:

– А ты бы всё это сказал где надо!

И сказал – дважды в конце июля 1957 года побывал у Хрущёва, четыре с половиной часа рассказывал генеральному секретарю о положении, сложившемся в отечественной литературе. По горячим следам записал: «Понёс я там всё то же самое, что и Поликарпову, то есть то же, что говорил обычно о литературе, её нуждах и бедах, о её бюрократии и т. п.»

Не сразу, но некоторые подвижки в литературной жизни случились. Прекратилась публикация цикла программных статей Сафронова «Во сне и наяву» («Ленинградская газета», декабрь 1957 года), в которых говорилось о таких знаменательных явлениях, как роман Вл. Дудинцева «Не хлебом единым», пьеса А. Володина «Фабричная девчонка», стихи Бориса Слуцкого… Поговорили о намерении Хрущёва извиниться перед Маргаритой Алигер, грубо оскорблённой им за «анти-партийность». Ждали знакового назначения Твардовского, о котором поэт писал 24 апреля 1958 года ростовскому писателю В.Д. Фоменко:

«Я обязан вот-вот дать ответ на предложение о „Новом мире“. Согласен с Вами, тут нечего и доказывать, что, если я пойду в журнал, даже выговорив все необходимые условия, мне будет тяжко до крайности. Но, – это трудно объяснить, – ответить отказом я не могу, боюсь, совесть покоя не даст. Одно дело, когда ты вольный казак по объективным, не зависящим от тебя обстоятельствам, другое – когда ты, может быть, мог что-то сделать, но не стал делать по лености».

И 6 мая Александр Трифонович «вторично надел редакторский жилет», дав министру культуры Екатерине Фурцевой согласие возглавить журнал «Новый мир».

«Что сейчас жизнь в литературе помимо „Нового мира“?» Возвращение Твардовского в журнал стало событием для редакции. Один из её сотрудников восклицал:

– Редакция гудела, как улей. В прихожей у стола с графином стояли и сидели, но более всего ходили люди. Все двери из отделов были распахнуты. Встречи, поцелуи, рукопожатия. Во всём какой-то праздник. Последние дни у них в редакции было полное запустение, никто даже не заходил – и вдруг, с первого же дня, как Твардовский взял журнал, всё переменилось. Прежде всего, он сам, в отличие от Симонова, появляется ежедневно в час дня и не даёт никому лениться, сам читает материалы отделов и проч. Весело, празднично».

Но самому главному было нелегко. Когда его назначили в «Новый мир», сулили все условия для работы. Но уже месяц спустя, как он приступил к исполнению редакторских обязанностей, вдруг появились непреодолимые препоны. «Всё в той же позиции, – записывал Александр Трифонович в рабочую тетрадь. – Зама нет, Лившица не берут (Поликарпов и Сурков одновременно и единодушно). А июньская книжка „Нового мира“, которой уже быть бы в пути к подписчикам, ещё не полностью сдана в набор! – Бог весть с кем и как я буду хлебать эту кашу, и кто за меня будет писать „Дали“ и пр. А покамест мне не только отступать некуда, но я поставлен в такое положение, что сам звоню, хлопочу, напоминаю, как бы прошусь на эту должность».

Первый же сформированный и подписанный новым главным редактором седьмой номер выглядел программным. Он открывался очерком Ефима Дороша «Два дня в райгороде», входившим в «Деревенский дневник» писателя, который Твардовский на XXII съезде КПСС назвал замечательной книгой, родившейся в результате «пристального изучения» обычного сельского района. В этом же номере был напечатан программный путевой очерк Виктора Некрасова, автора повести «В окопах Сталинграда». Появление на страницах «Нового мира» «крамольного» имени говорило о неизменности взглядов редактора. Линия «окопной правды» Некрасова была продолжена в следующем году яркой повестью Григория Бакланова «Пядь Земли».

Позиция главы журнала была обозначена и его собственными стихотворениями: «Вся суть – в одном-единственном завете…», «Моим критикам».

Конец 1958 года проходил в стране под знаком грубого шельмования Бориса Пастернака, удостоенного Нобелевской премии «За выдающиеся достижения как в современной поэзии, так и в области русской повествовательной традиции». В условиях дикой кампании, развязанной против выдающегося поэта на государственном уровне, «Новому миру» пришлось напечатать рецензию на роман «Доктор Живаго». Это был совместный труд (внутренняя рецензия), подготовленный редколлегией журнала ещё в бытность его главой К. Симонова. В небольшой заметке к рецензии – «От редакции» – говорилось о поддержке этого творения. По свидетельству близких, Александр Трифонович очень переживал случившееся и долгое время находился в угнетённом состоянии, говорил:

– Расправились с писателем, не читая его романа.

…Журнал отнимал почти всё время. 3 августа Александр Трифонович помечал в рабочей тетради: «Не только писать, читать печатных книг некогда». Только через полтора года после возобновления редакторской деятельности выпали желанные недели свободы и отдых (отпуск и отказ от поездки за океан). 17 сентября 1959 года, будучи уже в Барвихе, Твардовский записывал: «Вчера прибыл сюда и ещё в дороге кинулся весь в „Тёркина на том свете“. И, кажется, пошло, давно уже кипело, а хуже нет, как уже и перекипит».

Через месяц: «Двигаю сталинскую главу». Это уже из другой серии – «За далью – даль».

12 февраля 1959 года Александр Трифонович уже делился итогами своего «отдыха» с И.С. Соколовым-Микитовым: «Я за работой, которая временами как бы даже успешно подвигается вперёд и сулит мне радость рассчитаться с „Далями“, растянувшимися на добрых десять лет. „Тёркина на том свете“ покамест отложил, имея в виду, что заключительные главы „Далей“ – если пройдут – пробьют ему дорогу».

«Пробивать» пришлось через Хрущёва, которому поэт писал: «Если бы всё, в чём нуждается душа человека, можно было бы сказать в докладах и решениях, – говорится в набросках письма ему, – не было бы необходимости искусства, поэзии».

Финальные главы книги «За далью – даль» были опубликованы сразу в пятом номере «Нового мира» и в газете «Правда» (29 марта и 1 мая 1960 года). Отдельным изданием книга вышла в следующем году и была удостоена Ленинской премии. Тогда же Твардовский был избран кандидатом в члены ЦК КПСС.

В заключительной главе книги Твардовский ещё славил Сталина и эпоху его времени, в которой будто бы нет «ни одной страницы, ни строчки, даже запятой, чтобы нашу славу притемнила». В жестоком противоречии с этими словами закрывалась в майские дни 1960 года одна из тягостных страниц отечественной истории: умирал затравленный Пастернак. И напрасно Александр Трифонович обивал «высокие пороги», чтобы покойного хотя бы проводили по-людски.

Осенью Твардовский прочитал рукопись В.С. Гроссмана «Жизнь и судьба». Впечатление от неё было ошеломляющим. Мучил и страшил в книге некий неприкрытый параллелизм, сближение двух миров (гитлеровского и сталинского режимов в их единой по существу «волкодавой сути»): «Там несвобода, и тут несвобода, там сажают и мучат, и тут не меньше и, пожалуй, и похлеще. Напечатать эту вещь вряд ли мыслимо», – заключал Александр Трифонович.

Гроссман передал своё детище в журнал «Знамя». Его главный редактор В. Кожевников отнёс рукопись «куда надо». В раздумье к Василию Семёновичу явились «гости» из КГБ и изъяли все машинописные экземпляры романа. Узнав об этом, Твардовский записал: «В сущности, это арест души без тела. Но что такое тело без души?» А. Турков, биограф поэта, так отвечал на поставленный им вопрос:

– Оно[51] прожило – прожило?! – ещё три года. Василию Семёновичу не было и шестидесяти, когда он умер.

Трагедия Гроссмана наглядно продемонстрировала Твардовскому декларативность ряда статей Конституции СССР, и он был предметно осторожен, когда на его редакторский стол легла рукопись А. Рязанского «Щ-854» – повесть А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». 12 декабря 1961 года Александр Трифонович записал в рабочую тетрадь: «Сильнейшее впечатление последних дней – рукопись А. Рязанского».

В биографической работе Александра Исаевича «Бодался телёнок с дубом» находим такую запись о знакомстве Твардовского с его повестью:

«Он вечером лёг в кровать и взял рукопись. Однако после двух-трёх страниц решил, что лёжа не почитаешь. Встал, оделся. Домашние его уже спали, а он всю ночь, перемежая с чаем на кухне, читал рассказ – первый раз, потом и второй. Так прошла ночь, пошли часы по-крестьянскому утренние, но для литераторов ещё ночные, и приходилось ждать ещё. Уже Твардовский и не ложился».

Понимая, что цензура не пропустит в печать работу вчерашнего лагерного, Александр Трифонович напрямую обратился к Хрущёву: «Речь идёт о поразительно талантливой повести А. Солженицына „Один день Ивана Денисовича“…» Записка редактора была приложена к распечатке повести. Генеральному секретарю её читал Лебедев, его помощник. Хрущёв был не на шутку взволнован и заставил слушать повесть зашедших к нему Ворошилова и Маленкова.

16 сентября 1962 года Твардовский записал, ликуя: «Солженицын одобрен Никитой Сергеевичем. Вчера после телефонного разговора с Лебедевым, который был ясен прислушивавшейся к нему Марии Илларионовне[52], я даже кинулся обнять её и поцеловать и заплакал. Счастье».

У редакции запросили двадцать экземпляров повести для членов Президиума ЦК КПСС, и корректоры, спешно вычитывавшие текст, дивились: неужели это будут печатать?

Появление повести «Один день Ивана Денисовича» в ноябрьском номере журнала «Новый мир» стало событием – и не только в литературе. Номер расхватывали в киосках, осаждали просьбами редакцию. О публикации повести Твардовский говорил:

– Всем без исключения вокруг меня – это представлялось просто невероятным.

Популярность журнала стремительно росла. «Было много сочувственных записок, – вспоминал член редколлегии В. Лакшин, – к нам подходили, жали руки, говорили:

– „Новый мир“ – это наша жизнь, каждый номер журнала – радость. Держитесь».

В декабрьской книжке журнала был помещён очерк Александра Яшина «Вологодская свадьба» – про трудный быт в деревне. В 1963 году появились «Матрёнин двор» Солженицына, рассказы В. Войновича и В. Шукшина, повесть К. Воробьёва «Мы убиты под Москвой». Автор последней два года знакомил со своим детищем другие редакции. Твардовский вызвал его в Москву и объявил ему, что он сказал «несколько новых слов о войне» и что повесть решено печатать. Константин, по его собственным словам, «позорно сконфузился, заплакал, стыдясь и пытаясь спрятать глаза».

Атмосфера общественной жизни между тем резко менялась. После посещения художественной выставки в московском Манеже, Хрущёв, науськанный своим аппаратом, не только разразился бранью по адресу живописцев и скульпторов, но и грубо обругал напечатанные в «Новом мире» очерк Виктора Некрасова «По обе стороны океана» (1962, № 11) и начало мемуаров Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь».

– То Солженицын, то – нечто противоположное, – со вздохом резюмировал Твардовский.

Распоясалась услужливая пресса. Комсомольский вождь С. Павлов говорил, что «от произведений, публикуемых в „Новом мире“, несёт таким пессимизмом, затхлостью, безысходностью, что у человека непосвящённого, не знающего нашей жизни, могут, чего доброго, мозги стать набекрень».

На мартовской (1963) встрече с творческой интеллигенцией Хрущёв отнёс повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» к числу произведений, «в которых правдиво с партийной позиции освещается советская действительность периода культа личности Сталина». Одновременно в той же речи резко критиковались мемуары И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь». К последним относилось возмущённое восклицание Хрущёва: «И это пишет советский писатель в советском журнале!» Особую тревогу Твардовского вызвали рассуждения генерального секретаря о сатире.

К счастью для поэта, хамство в отношении интеллигенции, допущенное Хрущёвым при её экзекуции, вызвало такую бурную реакцию в зарубежной печати, что советским «верхам» пришлось отступить. ЦК КПСС (!) и Министерство иностранных дел поручили Твардовскому дать интервью известному американскому журналисту Генри Шапиро. И Александр Трифонович с честью защитил советскую литературу в вынужденной контрпропаганде, каковым, по существу, стало его интервью, опубликованное 14 мая 1963 года в «Правде».

В сложившейся ситуации Твардовский решил отправить Хрущёву новый вариант поэмы «Тёркин на том свете», хотя ему и не советовали этого делать. С.Я. Маршак заявил: «Если хочешь взойти на костёр – тогда неси». Но прокремлёвский цензор не только дал разрешение на публикацию поэмы, но даже предложил автору прочитать её на приёме в честь участников конференции Европейского сообщества писателей. А «Известия», только что шпынявшие «Новый мир», поторопились с публикацией поэмы (18 августа 1963 года).

– Появление её, – говорил Александр Трифонович, – даже подготовленным к этому людям представляется невероятным, исключительным, не укладывающимся ни в какой ряд.

О восприятии же поэмы Александр Трифонович выразился лаконично, но ёмко: «Молчание газет, торможение с изданием». Отдельным изданием «Тёркин на том свете» был выпущен в начале 1964 года тиражом в 150 тысяч экземпляров.

Впереди поэму ждали новые злоключения: её не раз исключали из сборников произведений Твардовского и не упоминали в литературе о нём. Поэма как бы полусуществовала. К этому времени за «Новым миром» уже прочно закрепилась репутация единственного в стране оппозиционного издания. Документы архива секретариата Союза писателей СССР свидетельствуют, что такую репутацию журнал Твардовского начал приобретать ещё в последние годы «эпохи Хрущёва». Так, в конце марта 1963 года на пленуме правления СП СССР, посвящённом итогам «встречи руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства», можно было услышать, например, такие вопросы к Твардовскому: «Почему он как редактор позволяет себе на страницах „Нового мира“» то одно, то другое, то третье произведение печатать, читая которые в лучшем случае читатели пожимают плечами? Вы печатаете, а партийные, колхозные, государственные работники спрашивают: в чём дело?…Очевидно, не всё на месте с партийным руководством в журналах, газетах, да и в самом Союзе» (М.Д. Соколов[53]). «Просим тов. Твардовского, редактора „Нового мира“, ответить здесь, на пленуме Союза писателей, почему в течение известного времени он печатал Эренбурга, Яшина[54], других авторов прочих произведений, в которых даётся неверное, неправильное, осуждённое на совещании руководителей партии и правительства с писателями изображение нашей действительности» (критик В.Ф. Залесский).

Цензура немало попортила крови Твардовскому и его соредакторам. Вот протокол заседания Союза писателей от 27 апреля 1963 года:

«Присутствовали: секретарь правления СП СССР тт. Марков Г.М., Твардовский А.Т., Ворошилов Н.В. Вопрос согласован с К.А. Фединым

Постановили:

Ознакомившись с материалами № 4 журнала „Новый мир“ за 1963 год, вызвавшими некоторые возражения органов Главлита, секретарь от правления Союза писателей СССР принимает к сведению сообщения главного редактора журнала „Новый мир“ А.Т. Твардовского о том, что:

• в текст передовой статьи редакцией внесены необходимые изменения и уточнения в соответствии с высказанными пожеланиями;

• печатание начала романа Альберта Камю „Чума“ откладывается до следующих номеров журнала и заменяется более актуальной на сегодня повестью Хуана Гойтисоло „Чайка“ о современной франкистской Испании;

• рассказ Е. Ржевской „Второй эшелон“ и рассказы „О том, что прошло“ Евгения Габриловского снимаются с номера для доработки и заменяются очерком Г. Трое-польского „В камышах“, посвящённым современной сельской жизни Воронежской области».

А вот выдержки из другого документа, тоже ещё хрущёвской поры, стенограммы заседания секретариата от 25 февраля 1964 года (протокол № 8), на котором разбирался инцидент с помещённым в журнале «Дружба народов» фальсифицированным «письмом читателя» против поэмы Твардовского «Тёркин на том свете». В.А. Смирнов (главный редактор «Дружбы народов»): «Я не понимаю Твардовского как редактора и считаю, что он ведёт ошибочную и вредную для советской литературы линию в журнале». Н.М. Грибачёв: «Нам незачем затушёвывать назревшие проблемы литературы. За рубежом Твардовского называют либералом (это было в зарубежных газетах). Но в нашем понимании либерализм – это бранное слово». А.Б. Чаковский: «Твардовский для заграницы и для всех, кто поднял вокруг этой истории шумиху, – лидер либерального направления. Сколько раз мы уже читали сообщения о том, что Твардовского сняли с журнала „Новый мир“ и назначили Ермилова».

Однако характерно, что в то же самое время, когда произносились эти слова, «Один день Ивана Денисовича», несмотря на учащающиеся нападки на его автора со стороны консервативно-охранительной критики, был выдвинут «Новым миром» на соискание Ленинской премии, поддержан в центральных газетах, прошёл на второй тур обсуждения…

Твардовский всё явственнее осознавал, что оказался в непримиримом конфликте с бюрократической громадой. «Мы, то есть – журналы, – говорил он, – до того вклинились куда-то с недостаточными силами, что уже и обратного пути нет, и продвигаться страшно трудно».

Однако продвигались. В начале 1964 года в «Новом мире» был опубликован роман Сергея Залыгина «На Иртыше», в котором впервые показывалась истинная картина «великого перелома» – коллективизации и раскулачивания; в летних номерах был дан роман Юрия Домбровского «Хранители древностей», запечатлевший атмосферу сталинского террора. Большой читательский отклик вызвали воспоминания генерала А.В. Горбатова «Годы и войны».

Большой успех имели произведения, посвящённые историческим реалиям СССР: Гражданская война – роман Залыгина «Солёная пядь» и «Записки краскома»[55] Ефима Марьенкова, воспоминания А.А. Бартова, «Побег из Колчаковской тюрьмы»; индустриализация – повесть Николая Воронова «Юность в Железнодольске» (по реальной жизни в прославленном Магнитогорске); о «незнаменитой» войне с Финляндией – очерк Твардовского «С Карельского перешейка». Публикацией очерков Е. Дорошина, Л. Иванова и Ю. Черниченко журнал продолжал развивать «овечкинскую» линию о положении села. И Твардовский с гордостью говорил:

– Всё лучшее в современной литературе идёт к нам, несмотря на все остатки со стороны «бешеных» и попустительство идеологических верхов.

В общении с коллегами Александр Трифонович был прост и демократичен. Его заместитель, Алексей Иванович Кондратович, рассказывал:

– К нему можно заходить в кабинет, не спрашиваясь. Если он даже занят, то скажет: «Посидите, пока я кончу писать бумагу». А когда в кабинете есть кто-нибудь из работников или сидит знакомый автор, то заходи, садись и слушай, коли хочешь слушать, и разговаривай, коли есть желание. Поэтому в кабинете всегда шумно и застать Твардовского одного трудно. А если он и остаётся один, то, посидев немного, поднимается и идёт к кому-нибудь в кабинет. Одиночества в редакции он не выносит».

Лев Левицкий, один из сотрудников журнала, говорил о нём: «Значение „Нового мира“ громадно. Это – не лучший, а единственный журнал, который знает, чего он хочет, и проводит свою линию с неслыханной для наших условий последовательностью… Всё, что есть мало-мальски порядочного, разумного, человечного, сосредоточено в этом журнале».

Особенно благодарны были те, кто начинал в нём свою творческую жизнь: «Судьба писателя до печатания в „Новом мире“ – ещё не судьба», – писал на закате своей жизни Н. Воронов («Огненная ковка. Из новомировской хроники»).

«Авось, ещё потянем, поработаем». В октябре 1964 года состоялся дворцовый переворот – снятие Хрущёва с его высокой должности. Прежние формулы культа личности ещё некоторое время оставались в употреблении, но курс нового руководства страны на отказ от линии XX Съезда КПСС и удушение демократического движения проявился довольно быстро. В сентябре 1965 года были арестованы писатели О. Синявский и Ю. Даниэль.

Непосредственным поводом для их ареста послужили публикации их произведений за границей, что по советским законам не было преступлением. Тогда в вину им вменили сатирическое содержание написанного и судили по 70-й статье Уголовного кодекса: антисоветская агитация и пропаганда.

Для «Нового мира» случившееся было серьёзным ударом. Андрей Донатович Синявский активно сотрудничал с журналом, был автором статей об Ахматовой, Пастернаке и Ольге Берггольц. Эти статьи были приобщены к списку грехов «Нового мира». «Дело плохо, журнал как в блокаде, – писал в июне Твардовский. – Есть слух, будет стоять вопрос на идеологической комиссии». «Надо кончать», – такие слова будто бы говорил нынешний зам Демичева[56] Степанов.

5 июня 1969 года заместитель Твардовского А.И. Кондратович писал: «Сегодня А.Т. появился в хорошем настроении. Но часа в три ко мне прибежала перепуганная С.Х.: „Александр Трифонович уже подал заявление!“ – „То есть как, не предупредив нас?“ Я пошёл к нему, там уже сидели Лакшин и Сац, Миша. Александр Трифонович доказывал им, что сопротивляться бесполезно. „Всё согласовано. Воронков не будет говорить, ссылаясь на Петра Ильича. Он – чиновник, и он знает, что такие ссылки нельзя делать. А Демичев тоже трусит и согласовал. Что в таком случае делать? Идти против силы? Переломают руки и ноги, но своё дело сделают.

Я чувствую, что настал предел. Дальше оставаться нельзя, да я и не останусь, если меня оставят: журнал всё равно не сможет делать. Это ясно. То, что происходит сейчас, – всерьёз и надолго. Проснитесь, друзья. Недавно я где-то прочитал, что вот такие правительства, не имеющие позитивной программы, самые долговечные. И я это сознаю и со спокойной совестью ухожу“.

Тут в полемику вмешался Александр Григорьевич Дементьев, хранитель главного редактора, заявив, что тот спешит. Твардовский покраснел и начал взрываться:

– У меня есть собственное достоинство. И если мне говорят: „Пойди вон!“ (снова повторял) – то я не буду говорить: „Простите меня, но только оставьте“. Нет, в таких случаях уходят. Да если бы я даже умолил их, толку бы от этого никакого не было, жизни бы не было никакой. Её и так уже давно нет. Разве собирался уходить раньше, хоть знал, что моего ухода ждут с нетерпением? Но я ещё чувствовал, что как-то можно жить. Теперь я чувствую, что жить уже нельзя. Цикл завершился. (Это тоже повторял.) Насильно мил не будешь. Я уже не говорю о том, что я просто устал. Я уже написал проект письма и в понедельник покажу его вам. Оно достаточно ясно говорит о том, почему я ухожу.

И он сказал нам по памяти текст письма, довольно бледного. Мы ему тотчас же об этом сказали. Он обиделся.

Спор шёл жаркий, ожесточённый. А.Т несколько раз срывался на крик. Потом, дозвонившись до М.И., сказал: „Ну, вы как хотите, товарищи, а я пошёл“.

И вышел один.

6/VI – 69 г. Принесли три письма. Принесли, а не прислали по почте. Скорее! Почта – долго. Почта задержит. В письмах обращение к А.Т.: просят, умоляют остаться в редакции. Самые пышные слова: „Ваша жизнь – подвиг“, „Н. м.“ – единственный журнал в стране“ и т. п. Но это сейчас не производит впечатления чрезмерности. Может, так оно и есть, особенно в эти трагические дни.

Сегодня все мы, члены редколлегии, подписали заявление в секретариат СП. Содержание простое: „В связи тем, что главный редактор журнала А.Т. Твардовский освобождён от своей должности, просим нас также освободить от работы в журнале“. Конечно, это нам грозит неприятностями, но, может, хоть это подействует на А.Т. В то же время оставаться без него в журнале так или иначе бессмысленно.

А.Т. весел или скрывает, что невесел. Принёс нам балычок домашнего копчения – подарок из Гурьева. Во время завтрака и начался разговор.

…Володя сказал, что никто в редакции, никто из авторов не поддерживает А.Т. Я напомнил о Солженицыне: он против. Тот прямо сказал, что А.Т. ни в коем случае не надо подавать заявления. Мы, сказал Солженицын, живём в век, когда самую большую силу имеют бумажки. Подписывать их никто не хочет. Если они хотят снять А.Т., пусть кто-то возьмёт на себя смелость подписать такую бумагу. Но идти им навстречу просто глупо. „Ну а что вы предлагаете, – в раздражении и уже смятении закричал А.Т., – чтобы я снова обращался к Брежневу? Не буду!“

А.Т.: Они избрали самый подлый путь. Я разгадал их хитрость. Они хотят, чтобы я перешёл на платную работу в секретариат и слился с ними. Но „Н. м.“ – это одна литература, а секретариат представляет совсем другую литературу, и они хотят, чтобы я её тоже представлял. Вот в чём подлость.

Наступление на журнал продолжалось. 16 июня начальник Главлита Романов направил в ЦК КПСС письмо, в котором сообщал, что за первую половину 1969 года редакция „Нового мира“ „подготовила и опубликовала ряд материалов, в которых тенденциозно освещались отдельные вопросы современности, истории и политики“. В очерке Е. Дороша „Иван Фёдорович уходит на пенсию“ „проводится мысль о возврате к доколхозным формам труда“. Искажённую картину развития советского государства за 50 лет даёт статья О. Лациса „Опыт полувека“. Г. Лисичкин неверно трактует ленинский план кооперации и его судьбу. Сообщалось, что цензура была вынуждена снять с июньского номера стихи главного редактора журнала (поэму „По праву памяти“).

За неделю до письма Романово в ЦК с ним разговаривал по телефону Кондратович: справлялся о судьбе поэмы и получил ответ:

– Мы ее подписывать[57] не будем.

– Почему?

Смешок и:

– Неужели вы не понимаете? Товарищ Кондратович, я знаю, что вы умный человек, но неужели вы не понимаете…

Не хочет давать мотивировки. А какую он может дать мотивировку? Что поэма против Сталина, против культа личности? Я нажимаю:

– Ну, может быть, я и неумён, я хотел бы знать мотивировку.

И снова уже раздражённое:

– Ну вы же понимаете…

– Ваше решение окончательное?

– Да.

На этом мы и расстались. Ещё раз подтвердилась новая форма запрета – отсутствие всякого рода объяснения».

То есть боялись сказать, что пытаются обелить Сталина, заставить людей забыть столь недалёкое преступное прошлое «отца народа» и его подручных. Противление этому и стало побудительным стимулом для создания поэмы «По праву памяти»:

А впрочем, поправляет поэт, непосвящённых нет:

Разве можно забыть миллион человеческих жертв и десятки миллионов поломанных судеб? Или вот это:

Отечественная поэзия давно не слыхала такого грозного пафоса, такого жгучего сарказма. Поэма была ответом подлинного гражданина и патриота на попытку власти наложить запрет на правду и сознательно организованное «забвение» сталинского режима. Ответом и оружием сопротивления попытке уничтожить память народа:

Это была пророческая фраза: сегодня мы знаем, что именно в годы правления Брежнева началось экологическое отставание СССР, приведшее в конечном итоге к его краху. Кстати, Твардовский и новомирцы фактически уже не отождествляли себя с этой властью, называя её представителей «они».

«15/VII – 69 г. A.T. в превосходном состоянии: весел, шутит, здоров, полон бодрости. Редко, когда он бывает таким. „Наше дальнейшее существование, – сказал он сегодня, – имеет в основном спортивный интерес“. Лакшин добавил: „И художественный“.

Потом, когда пришёл Солженицын, А.Т. уже переиначил фразу: „Спортивный и отчасти художественный интерес“. Смеялись.

Солженицынский темперамент удивителен. Выглядит он не так уж важно: цвет лица желтоватый. При рыжей бороде это особенно заметно.

– Ну вот и наш шкипер появился, – встретил его А.Т. Они расцеловались – крепко похлопывая друг друга по спине.

– У вас что-то вид измождённый, – сказал мне Солженицын, и я ответил, что духота, плохо её выношу. Но мне показалось, что он говорил это в другом значении. Тут же он перешёл к разговору о журнале. – Я считаю, – сказал он, – что то, что произошло с вами, – это уже победа.

А.Т. иронически улыбнулся.

– Не улыбайтесь, – продолжал Солженицын, – это действительно победа. Если они не смогли вас снять, значит, вы оказались сильнее, а у них не хватило решимости и сил.

А.Т. начал говорить: Я же им сказал, что готов подать заявление, если они соблюдут хотя бы минимум демократии… – и т. д.

Это его „я готов подать заявление“ мне всегда не нравилось. И было приятно слышать, как Солженицын тоже вскинулся:

– Не надо так говорить им, и не надо подавать никаких заявлений. Пусть снимут. Это другое дело…»

«Они» не решились снять редактора журнала, имевшего мировую известность, ни в мае 1969 года, ни в феврале 1971-го. «Их» пресса истязала журнал холуйскими материалами, направленными против него. 26 июля, когда Твардовский находился на лечении в Кунцеве, к нему один за другим кидались (как он записывал), «знакомые и незнакомые с раскрытыми в ужасе ртами» и тридцатым номером журнала «Огонёк» со статьёй «Против чего выступает „Новый мир“»[58]. В ней говорилось:

«Мы полагаем, что не требуется подробно читателю говорить о характере тех идей, которые давно уже проповедует „Новый мир“. Всё это достаточно хорошо известно. Именно на страницах „Нового мира“ печатал свои „критические“ статьи А. Синявский. Именно в „Новом мире“ появились кощунственные материалы, ставящие под сомнение героическое прошлое нашего народа и Советской армии и глумящиеся над трудностями роста советского общества (повести В. Войновича „Два товарища“, И. Грековой „На испытаниях“, роман Н. Воронова „Юность в Железнодольске“). Известно, что все эти очернительские сочинения встретили осуждение в нашей прессе. В критических статьях В. Лакшина, И. Виноградова, Ф. Светова, Ст. Рассадина, В. Кардина и других, опубликованных в „Новом мире“, планомерно и целеустремлённо культивируется тенденция скептического отношения к социально-моральным ценностям советского общества, к его идеалам и завоеваниям».

Прочитав всё это, Александр Трифонович воскликнул:

– Ну, подлинно, такого ещё не бывало – по глупости, наглости и лжи. Это самый, пожалуй, высокий взлёт, гребень волны реакции в лице литподонков, которые пользуются очевидным покровительством…

В день выхода «Огонька» с погромной статьёй его поддержала газета «Советская Россия» (какая оперативность!), позднее – «Ленинское знамя», партийный орган Московской области. Но «свободная и правдивая» печать переусердствовала в подхалимаже власти. В редакцию «Нового мира» валом («трубой») пошли письма читателей с поддержкой журнала. Кондратович в эти дни писал: «Затишье. Никто не звонит. Никто не спрашивает. Даже никто не критикует. Каникулы? Да нет, что-нибудь готовят. Очередной кризис миновал. Ещё раз пробовали взять в клещи, задушить, но руки коротки».

Позднее Алексей Иванович признавал, что недооценил возможностей противника: «Теперь я отлично понимаю, что именно со статьи в „Огоньке“ начался разгром „Нового мира“. Рассчитанный. Запланированный. Статья была артподготовкой к последнему штриху. Ощущали ли мы это? Пожалуй, нет. Хотя чувствовали, что-то надвигается, более грозное, чем прежде».

Работали и жили в постоянном напряжении. Запись от 5 августа: «Прибегал Бек, любитель слухов. „Ну как, Твардовского снимают?“ Сколько лет и сколько раз я слышал этот вопрос. Нас уже так приучили к снятию Александра Трифоновича, что, когда его снимут, действительно снимут, мы в это не поверим».

«Новый мир» третировали за «увлечение» публикациями художественных произведений, затрагивавших негативные стороны жизни советского общества, хотя сама власть прекрасно знала о них.

«6/VIII – 69 г. Совещание у Косыгина. Речь шла о перспективах хозяйственного развития. Признано, что пятилетку мы не сможем выполнить по ряду важнейших отраслей (а что будут писать в газетах?). Не будут закончены строительством несколько сотен объектов. Чудовищный финансовый дефицит. Угроза инфляции, новая денежная реформа как надвигающаяся реальность. Повышение цен на продукты.

Это я слышал и раньше. Новым было признание опасности экономической обстановки. Косыгин заявил, что народ не будет терпеть такого хозяйствования и сметёт всех, кто довёл страну до такого состояния».

Да, наверху знали истинное положение в экономике страны и о незавидной жизни её населения, но изменить ситуацию к лучшему не могли и потчевали людей иллюзорными благами «развитого социализма». Оставить в покое явно оппозиционный журнал власти предержащие не могли, и Твардовский говорил Кондратову:

– Сейчас, когда цунами ушёл на покой, не нужно думать, что он не вернётся. Вернётся. Но мы должны делать своё дело. Правильно сказал здесь В.Я. о вечности. Тот, кто живёт временной жизнью, какой мы живём многие уже годы, тот вечность и обретёт, а тот, кто заботится о вечности, вряд ли добудет эту вечность. Поэтому наше положение не временное. И пусть товарищи не думают, что мы жалуемся им на свою судьбу. Мы меньше всего боимся самоуничижения. Как бы нам не зазнаться.

До этого он тоже почти с криком, решительно взмахнув рукой под столом, говорил: «Вы прочитайте нашу почту. Она замечательна. Особенно почта последнего времени, когда читатели отмобилизовали себя на защиту журнала. Всякие читатели, в том числе и рабочие…»

«А.Т.: А я утверждаю, за все пятьдесят лет не было у нас столь влиятельного журнала, как „Новый мир“. Я утверждаю это! Не было такого журнала, который бы так сильно влиял на читателей и у нас, и за рубежом. И мы, несмотря на известное к нам отношение руководства, вполне компенсированы отношением к нам глубинных масс читателей.

А.Т.: А поддержки мы ни от кого не получаем. Я был со своей поэмой у Федина. Говорил ему, говорил Маркову, Воронкову о том, что хочу слышать мнение товарищей по секретариату о моей поэме. Молчат. А я чувствую: не приноси (Я: „Уноси“.) Уноси, уноси и ни в коем случае не приноси.

Айтматов: Я был у одного высокопоставленного товарища в ЦК. Он спрашивал меня: „Что вы написали?“ Я сказал, что написал новую повесть. „Где собираетесь печатать?“ Я сказал: „Понесу в такой несчастный журнал, как „Н. м.“ Он: „Ну, это не несчастный журнал. Они сами могут нас сделать несчастными“. Вас боятся, я это почувствовал».

Новомирцы торжествовали: журнал не закрыли, главного редактора не уволили – победа! Настроение коллектива передаёт Кондратович:

«4 XI – 69 г. Скоро праздник. Ну, перед праздником ничего не должно случиться. Мы, живущие в ожидании любой неприятности в любое время, предпраздничные дни особенно ценим: в эти дни гадости всё-таки делать не положено. Поэтому новость об исключении Солженицына из ССП была как внезапно разорвавшаяся бомба, или, точнее, как гром в январе. А.Т. зашёл ко мне встревоженный, весь напрягшийся.

– Вы знаете, что Солженицына исключили из Союза?

– То есть как? – спросил я. Ещё ничего не знал.

– А вот так. Исключили в Рязани. Он мне только что сам звонил об этом.

Исключили вчера.

Ошеломление. Почему? С чего? Отчего именно сейчас? Бог знает что!

– И как он говорил об этом?

– Говорил спокойно. В детали не вдавался.

Это новость из новостей. Главное, непонятно, что за этим последует. И к чему эта неожиданная по времени, внезапная, без видимых близких причин акция? Насколько я знаю, в последнее время Солженицын не предпринимал ничего такого, что могло бы вывести из терпения власти предержащие».

Александр Исаевич сделал это, послав следующее письмо в секретариат Союза писателей РСФСР:

«Бесстыдно попирая свой собственный устав, вы исключили меня заочно, пожарным порядком, даже не послав мне вызывной телеграммы, даже не дав нужных четырёх часов – добраться из Рязани и присутствовать. Вы откровенно показали, что решение[59] предшествовало „обсуждению“.

Протрите циферблаты! – ваши часы отстали от века. Откиньте дорогие тяжёлые занавеси! – вы даже не подозреваете, что на дворе уже рассветает. Это – не то глухое, мрачное, безысходное время, когда вот так же угодливо вы исключали Ахматову. И даже не то робкое, зябкое, когда с завываниями исключали Пастернака. Вам мало того позора? Вы его хотите сгустить? Но близок час: каждый из вас будет искать, как выскрести свою подпись под сегодняшней резолюцией.

Слепые поводыри слепых! Вы даже не замечаете, что бредёте в сторону, противоположную той, которую объявили. В эту кризисную пору нашему тяжело больному обществу вы не способны предложить ничего конструктивного, ничего доброго, а только свою ненависть-бдительность, а только „держать и не пущать!“…

Не нам ли было пятьдесят лет назад обещано, что никогда не будет больше тайной дипломатии, тайных переговоров, тайных непонятных назначений и перемещений, что массы будут обо всём знать и судить открыто? „Враги услышат“ – вот ваша отговорка, вечные и постоянные „враги“ – удобная основа ваших должностей и вашего существования. Как будто не было врагов, когда обещалась немедленная открытость. Да что б вы делали без „врагов“? Да вы б и жить уже не могли без „врагов“, вашей бесплодной атмосферой стала ненависть, ненависть, не уступающая расовой. Но так теряется ощущение цельного и единого человечества – и ускоряется его гибель.

Да растопись завтра только льды одной Антарктики и все мы превратимся в тонущее человечество, – и кому вы тогда будете тыкать в нос „классовую борьбу“? Уж не говорю – когда остатки двуногих будут бродить по радиоактивной Земле и умирать. Всё-таки вспомнить пора, что первое, кому мы принадлежим, – это человечество. А человечество отделилось от животного мира – мыслью и речью. И они естественно должны быть свободными. А если их сковать – мы возвращаемся в животных.

Гласность, честная и полная гласность – вот первое условие здоровья всякого общества, и нашего тоже. И кто не хочет нашей стране гласности, тот равнодушен к отечеству, тот думает лишь о своей корысти. Кто не хочет отечеству гласности – тот не хочет очистить его от болезней, а загнать их внутрь, чтоб они гнили там».

«Открытое письмо» Солженицына грохнуло громовым раскатом. Одних оно привело в ярость, других ужаснуло, третьих обожгло и смутило. Дневниковые записи Кондратовича передают переживания главного редактора журнала «Новый мир» в первые дни (12–14 ноября) по полученным письмам:

«Все дела отодвинуты на далёкий задний план. Александр Трифонович считает, что этого трижды мы не переживём. Сомнений у него на этот счёт никаких. Мы много раз думали, как мы кончим. Были самые разные варианты. Но так, с таким позором и плачевно, мы не предполагали кончать. А теперь это будет».

Твардовский был твёрдо уверен, что власти предержащие используют историю с письмом Солженицына против его детища, и его возмущало, что Александр Исаевич не предупредил его о своих намерениях:

– Он о нас ни капли не думал и не думает. Мы для него ничто, пустяк. Но он же знает, что мы для него сделали. И был бы он теперешним Солженицыным без нас? Нет, не был бы.

– Я его похоронил, – добавил почти спокойно: – Да, похоронил. Теперь это ясно.

Его мучает неблагодарность Солженицына. Он отлично понимает, кто такой Солженицын сейчас, все его странности готов понять, но в его мозгу не укладывается именно это – неблагодарность. И он снова повторяет:

– Что «Новый мир» сделал для него, что я сделал, сколько мы от него и из-за него терпели – всё прахом, всё это он не ценит. Если бы не он, если бы мы его не защищали, так и положение «Нового мира» было бы сейчас совсем иным. Мы всё принимали на себя, но для него это звук пустой.

Александр Трифонович тут же заметил, что Солженицын не хочет считаться с «Новым миром», с ним лично ещё и потому, что «они ведь тоже партийные бюрократы, может быть, немного получше, но тоже на службе партии, а я нет, и таких людей я не могу ценить», – вот ещё ведь как он думает!

17 ноября по советскому радио сообщили о письме Солженицына. 18-го группа французских писателей (Арагон, Сартр, Веркор и др.) опубликовала в «Леттр Франсез» письмо с осуждением акции с Солженицыным: «Единственное, в чём он виноват, – что остался жив после сталинских лагерей».

А в Москве назревали события, томительное ожидание которых вывело Твардовского из «игры». Кондратович:

«17. XI.-69. Утром позвонила Мария Ильинична: Александр Трифонович просит приехать. Поехали втроём (Хитров, Лакшин и я). Что-нибудь придумал. Уход? Едва ли. Самая неподходящая ситуация. Уйти – значит расписаться в ошибках, и в особенности с Солженицыным. Ни в коем случае нельзя сейчас уходить. Может быть, Воронков приезжал к нему? Может, ещё что?

Всё оказалось гораздо проще: загулял…

И ведь это не первый случай, когда в тяжкие моменты он срывается, уходит от всего на свете, как бы закапывается в темноту, тяжкую, вязкую, уже почти без счёта и учёта времени. Так было ведь при первом снятии, когда он не поехал на заседание секретариата ЦК партии. И вот теперь всё повторяется…

А.Т. спустился со второго этажа, тяжёлый, мрачный, недовольный.

– Какие новости? Что привезли? – спросил недружелюбно, зло.

– Новостей никаких особенно, – сказал я.

– Тогда зачем приехали?

М.И. всплеснула руками: „Хорош, к нему приехали товарищи, а он так встречает“. Но А.Т. снова повторил:

– Новостей, значит, никаких. Зачем приехали?

М.И. бросилась расставлять тарелки, чтобы поскорее пригласить всех за стол, может, там уладится. В это время пришёл Сергей Антонов. Печальный, стареющий. Посмотрел печально на А.Т. Грустно поздоровался с нами. Стал рассказывать, что сегодня его вызывал Воронков (оказывается, он тоже ходил к Воронкову с требованием созвать правление Союза). Воронков сказал ему, что Солженицын распространяет письма и т. д. Антонов резонно заметил, что он ничего не хочет знать, а ставит себя в положение любого рядового человека, который ничего не знает, никакой подоплёки, и вдруг узнаёт об исключении по таким-то и таким-то мотивам, которые звучат для него неожиданно. Воронков: „Народ знает отлично, в чём дело, почему его исключили“. И тут же театрально вскинув руки, вызвал секретаршу и вскричал: „Ну почему же я до сих пор не имею этого письма Солженицына, которое передают все зарубежные радиостанции!“ Короче говоря, Антонов ушёл от него несолоно хлебавши, но, как говорит, не согласившись с Воронковым. „Я остаюсь при своём мнении“.

А.Т. слушал это без всякого интереса. И снова спросил: „Зачем приехали?“ – и потом тише, чуть ли не просяще: „Уезжайте“. Мы переглянулись: надо уезжать. Пошли. Он холодно простился. М.И. вышла чуть ли не со слезами: „Вы извините, пожалуйста“. Я: „Да разве, М.И., об этом речь. Какие тут этикеты сейчас…“ А.Т. тоже вышел: проверить, уходим ли мы и что говорим. Бог мой!»

Под Новый год в редакции «Нового мира» читали тезисы ЦК КПСС, опубликованные к столетию со дня рождения В.И. Ленина. Один из них гласил: «Партия отвергает любые попытки направить критику культа личности и субъективизма против интересов народа и социализма, в целях очернения истории социалистического строительства, дискредитации революционных завоеваний, пересмотра принципов марксизма-ленинизма».

По воспоминаниям Кондратовича, Твардовский даже потемнел, услышав это. «„Любые попытки“, – повторил он. – Так это значит – ничего нельзя».

Тем не менее Александр Трифонович ещё пытался добиться разрешения на издание поэмы «По праву памяти». 27 января 1970 года у него состоялся долгий разговор с К.В. Воронковым, одним из секретарей Союза писателей. Константин Васильевич откровенно заявил ему:

– Поверь мне, Александр Трифонович, если это[60] дойдёт до секретариата ЦК, я ведь знаю лучше вас, как будет там обстоять дело. Ваш вопрос будет 79-м. И будет докладывать не Шауро, а тот же Суслов. А это… Он встанет и скажет: «За границей опубликована поэма Твардовского. (Он не скажет, в искажённом виде и прочее.) Твардовский же вместо того, чтобы дать оценку этому политическому факту, упрямится и настаивает на публикации этой поэмы в Советском Союзе (и тоже не будет говорить, что она стояла в журнале, в такие детали они не ударяются). Я думаю, что надо указать товарищу Твардовскому – и… «всё будет обсуждено за полторы минуты». Воронков прав – жаловаться некуда. Я чувствую, что они расставили мне силки.

4 февраля без ведома главного редактора от работы в журнале «Новый мир» были освобождены: Кондратович, Лакшин, Виноградов, Марьямов и Сац – костяк редакции журнала, опора Твардовского. Александр Трифонович сразу объявил о том, что он подаёт в отставку, но ещё неделю задержался, ожидая ответа Брежнева на своё обращение к нему. Не получив оного, 12 февраля подал заявление об уходе.

14 февраля Кондратович сделал последнюю запись в «Новомирском дневнике»:

«Сегодня уже гудит радио, все без исключения станции говорят о том, что Твардовский занимал должность двенадцать лет и „пытался связать коммунизм со свободой творчества“. „Отставка его является крахом такого рода иллюзий“ (Париж). Би-би-си сообщает, что об отставке Твардовского пишут сегодня все английские газеты. Корреспондент „Обсервера“ заявляет, что отставка Твардовского произвела в Москве тяжёлое впечатление. „Будущее советской литературы теперь закрыто плотной завесой тумана…“ Другой корреспондент пишет, что в Москве не столько удивляются, что Твардовский теперь ушёл, а тому, как он долго сохранял позиции. „Ошибкой Твардовского было то, что с уходом Хрущёва он не понял, что часы советской литературы переведены назад. Яростное сопротивление новым веяниям, в литературе особенно, стало нарастать после вторжения советских войск в Чехословакию“. Ещё один корреспондент пишет, что Твардовского дважды снимали с должности, один раз в 1954 году… После 1958 года, когда он вновь пришёл в журнал, он опубликовал множество лучших произведений советской литературы, в частности „Один день Ивана Денисовича“. „С именем Твардовского были связаны надежды советской литературы, и теперь они погасли на многие годы“. „Просвет в будущее советской литературы исчез“.

…Много о мужестве и твёрдости Твардовского, о его верности правде. Часто цитируют его слова из статьи к 45-летию журнала („Всякая правда нам на пользу…“). Все мрачно смотрят на будущее и говорят о победе сталинских элементов».

Ограничимся следующим примером. 18 марта 1967 года в секретариате правления Союза состоялось обсуждение работы журнала «Новый мир». На этом мероприятии присутствовал весь состав журнала, а секретариат был предварительно ознакомлен с подробной справкой отчётом, тем не менее доклад главного редактора журнала продолжался более часа. Протоколировал ход заседания К.В. Воронков:

«Доклад А.Т. Твардовского, по мнению выступавших товарищей, был довольно откровенным, доверительным по тону. Факты свидетельствовали о том, что журнал за последние годы внёс заметный вклад в советскую литературу, опубликовав немало высокохудожественных произведений. А.Т. Твардовский подчеркнул, что редколлегия понимает свою задачу как стремление воплотить генеральную линию партии наиболее действенными, творчески живыми литературными приёмами. Ему представляется, заявил он, что только таким образом каждый из журналов будет иметь своё неповторимое лицо.

Далее А.Т. Твардовский сказал, что, будучи редактором журнала, он по отношению к публикуемым в нём произведениям испытывает чувство соавторства. По его мысли, это, возможно, снижает остроту его критического взгляда, и он отнюдь не склонен утверждать, что в журнале „Новый мир“ не публиковалось произведений неудачных и слабых. Он выразил надежду, что нынешнее обсуждение поможет выявить недостатки и просчёты в работе журнала.

Говорил А.Т. Твардовский взволнованно и не раз подчёркивал, что и он сам, и коллектив сознают, что в работе журнала есть ошибки и упущения, и они готовы выслушать самую резкую критику, лишь бы диктовалась она соображениями партийной заботы о литературе.

В заключительной части доклада Твардовский познакомил секретариат с планами журнала на 1967 год, назвал новые произведения ряда известных писателей, отвечающие, по мнению Твардовского, высоким идейно-художественным требованиям редакции.

Выступления товарищей были содержательны, отличались критической заострённостью, принципиальностью и доброжелательством. Было высказано много убедительных мнений по отдельным произведениям, опубликованным в „Новом мире“. Товарищи, характеризуя их негативную окраску, отмечали, что хорошо бы журналу, владеющему „воинствующим пессимизмом“, овладеть „воинствующим оптимизмом“, подвергли обстоятельному анализу отдел критики, на ряде примеров показали пристрастность суждений о творчестве отдельных писателей, приводящих в итоге к узости взгляда на многообразие литературных явлений, указали на шаткость некоторых эстетических позиций журнала. Говорили о важности партийной позиции каждого литературно-художественного печатного органа и на примерах показали допущенные просчёты журнала, за которые хватаются даже те силы, против которых выступает сам Твардовский. Было отмечено, что попытка редакции бесстрастно относиться к провокационной болтовне за рубежом о „либеральной“ направленности журнала недопустима и ставит редакцию в ложное положение.

В заключительном слове А. Твардовский поблагодарил всех выступающих за честную и принципиальную оценку работы журнала и заверил секретариат правления Союза писателей, что ни одна существенная мысль, высказанная на обсуждении, не будет предана редакцией забвению».

СП СССР регулярно проводил съезды и пленумы, выборы правления и ревизионной комиссии. Выборными были и должности руководства Союза, но кадрами ведал ЦК ВКП(б) (КПСС), и нельзя не признать, что творческий союз отчасти походил на «министерство литературы». В то же время разве не с добрыми чувствами вспоминают сегодня писатели Литературный институт имени Горького, в котором многие из них учились, или Высшие литературные курсы, тоже принадлежавшие СП СССР? Или, к примеру, Всесоюзные совещания молодых писателей.

В заслугу СП СССР можно поставить и советскую школу перевода, признанную во всём мире. В полной мере мы её оцениваем сейчас, когда сталкиваемся с переводными книгами в исполнении коммерческих издательств. В СССР были прекрасно переведены и изданы огромными тиражами все крупнейшие писатели мира. Был налажен обмен визитами с писателями других стран, советские писатели принимали участие во всех международных конгрессах интеллектуалов.

Вспомним и коллективные поездки писателей по всему Советскому Союзу, массовые встречи с читателями, масштабные и популярные в народе праздники литературы. В переводе на русский язык издавались книги, написанные более чем на ста языках народов СССР. Писатель, которого на родном языке печатали небольшим тиражом, по числу читателей обретал в переводе на русский язык многомиллионную аудиторию. А с русского его переводили и на языки народов мира.

Но Твардовский стойко придерживался принятой линии следовать правде жизни, а не заранее заданным представлениям о ней, неким как бы узаконенным нормам освещения её в литературе.

– Читатель остро нуждается в полноте правды о жизни, – говорил Александр Трифонович. – Ему претит уклончивость и непрямота художника. Задача литературы не в том, чтобы сопровождать, иллюстрировать средствами художественного изображения уже принятые решения, оформлять готовые общеизвестные положения. Настоящую помощь партии и народу писатель оказывает тогда, когда честно и смело изучает глубинные явления жизни, изображает нечто важное, новое, о чём, может быть, ещё и речи не было в ежедневной печати, в каких-либо документах и узаконениях.

В феврале 1966 года были осуждены Синявский и Даниэль – семь и пять лет лишения свободы со строгим режимом. Суд над ними был первым после смерти Сталина политическим процессом и преследовал цель показать, что о «либерализации» надо забыть.

Осуждение Синявского и Даниэля Александр Трифонович воспринял как нечто личное: «В газетах уже сомкнулись волны над судьбой тех двоих, а они где-то близко, далеко ли. Там где-то со своими вещевыми мешочками, в которых всё, что тебе осталось для жизни, – всё на тебе или под головой на нарах. А впереди – семь и пять».

О конце «либерализации» свидетельствовали и материалы XXIII съезда КПСС (март – апрель), на котором из уст ряда влиятельных лиц прозвучала резкая критика по адресу «Нового мира», не захотевшего отказаться от своей установки на полноту правды о прошлом и настоящем, а Твардовский «выпал» из состава ЦК.

Параллельно с обострением критических оценок как отдельных публикаций журнала, так и его общественно-эстетической позиции вообще во всё большем числе органов литературной и партийной печати «Новый мир» всё сильнее испытывает на себе цензурный гнёт.

Были и другие «радости». С 1 октября «Новый мир» исключили из рекомендательных списков для бюджетной подписки в армии и школах. На очередном совещании в Кремлёвском театре секретарю правления Союза писателей Г. Маркову был задан вопрос:

– Когда и какие меры будут приняты в отношении «Нового мира»?

– Будем обсуждать, дело это непростое, трудное.

– Своим судом судить, народным!

Секретарь ЦК компартии Грузии Д. Стуруа заявил:

– Ряд материалов «Нового мира» содержат в себе критику колхозного строя с чисто кулацких, эсеровских позиций. Мы говорим, и это правильно, что нужен особый подход к творческим организациям, деятелям литературы и искусства. Но это не значит, что мы должны вводить у нас такие порядки, при которых каждый волен пропагандировать свои мысли.

27 января 1967 r. в «Правде» появилась большая редакционная статья «Когда отстают от времени», где «Новый мир» был подвергнут весьма жёсткой критике. Признавая, что «журнал опубликовал ряд высокохудожественных произведений», орган ЦК вместе с тем категорически осуждал его общественные позиции. Вот некоторые выдержки. «К сожалению, из нашей многообразной действительности внимание „Нового мира“ привлекают не факты и явления, показывающие, что из всех испытаний наша партия и народ выходили ещё более закалёнными и сильными, с непоколебимым революционным оптимизмом, а в большинстве случаев лишь явления одного ряда, связанные с теневыми сторонами, с разного рода ненормальностями, с болезнями бурного роста». В этой связи резкой критике были подвергнуты повести «Мёртвым не больно» В. Быкова и «Из жизни Фёдора Кузькина» В. Можаева. «Не проявляя заботы об отборе для публикации в журнале лучших произведений широкого жизнеутверждающего плана, отображающих то новое, что создано и повседневно создаётся трудом, борьбой нашего народа, журнал впадает в удручающее однообразие, искажение правды. Впрочем, путешествуя по дорогам, которые пройдены, и замечая на них почти исключительно следы ошибок, а не свидетельства беспримерных подвигов народа, „Новый мир“ и не может преподнести своим читателям ничего иного, кроме горестных, а порою и устрашающих назиданий. <…> Редакция „Нового мира“ проходит мимо героики и романтики.

Более того, журнал не упускает возможности едко поиронизировать, а то и поиздеваться над произведениями, опубликованными в других органах печати, если там делается попытка – пусть и не всегда удачная – утвердить героическую тему, показать героический характер. Сотрудничающие в „Новом мире“ литературные критики нередко поднимают на пьедестал произведения, однобоко изображающие тяжёлые ситуации в нашем прошлом, разного рода „узкие места“, а то и „задний двор“. Взамен революционера и борца такие критики на первый план выдвигают персонажей, обиженных судьбой, людей с ущербной психологией и моралью, общественно пассивных, этаких откровенных „антигероев“. Защите этих позиций посвятил многие страницы в журнале критик В. Лакшин». И вывод – редакция главной газеты страны по содержанию материалов, публиковавшихся в журнале «Новый мир»: «Чрезмерное акцентирование на отрицательных фактах, настороженность в изображении положительных явлений, упорство в отстаивании ошибочных позиций – именно это сейчас наиболее характерно для журнала „Новый мир“».

Словом, поучений и упрёков в адрес журнала и его главного редактора хватало. И это нашло отражение в стихотворении 1966 года «В самый угол шалаша»:

1965 год оказался тяжёлым: дело Синявского и Даниэля, запрещение в Театре сатиры постановки по поэме «Тёркин на том свете» (имела шумный успех), вынужденный уход из редакции журнала заместителя Твардовского А.Г. Дементьева и ответственного секретаря Б.Г. Закса, уничтожение тиража 10-го номера «Нового мира». 8 января нового года Александр Трифонович писал к И.С. Соколову-Микитову:

«Ах, дорогой мой, Иван Сергеевич! He сетуйте на меня, что не поздравил Вас нынче с Новым годом: как раз в канун этого года закружилась над журналом и над моей головой такая метелица (и до сих пор порошит), что я, вопреки своему обычаю, никого уж и не поздравлял, – ей-богу, не до того было» (соч., т. 6. с. 416).

1967 год оказался не легче. 15 марта состоялось заседание секретариата Союза писателей СССР по вопросу о работе журнала «Новый мир». Поводом этому послужила история с десятым номером журнала, пущенным под нож. Цензура запретила интереснейшие дневники военных лет Константина Симонова, сняв их уже с номера. Это привело к уничтожению тиража. Такое было лишь сорок лет назад, в 1926 году – из-за публикации в «Новом мире» повести Бориса Пильника «Повесть непогашенной Луны», содержавшей намёк на подозрительные обстоятельства смерти народного комиссара по военным и морским делам М.Ф. Фрунзе.

Заседание открыл секретарь правления Союза писателей Г.М. Марков: «Вопрос, который мы сегодня рассматриваем, готовился уже давно. Однако были разного рода причины, которые привели к тому, что он откладывался. На повестке у нас сегодня два вопроса: вопрос о работе „Нового мира“ – сообщение А.Т. Твардовского, и второй вопрос – некоторые наши предсъездовские дела. Разрешите мне предоставить слово Твардовскому».

Твардовский: «Я хочу начать с одного признания, которое основано на многолетней редакторской практике. Дело в том, что у этой работы есть своего рода соблазн: постепенно то, что печатается в журнале, осаждается в твоём сознании, и создаётся ощущение, что ты вроде автор всего того, что напечатано в журнале, или по крайней мере соавтор, и с очевидной остротой воспринимаешь и то, когда бранят, и то, когда слушаешь похвалу журналу, и относишь это как бы к самому себе. Что же мы такое – „Новый мир“? Что это за журнал? С одной стороны, очевиден факт, что по крайней мере две трети художественных произведений, привлекавших в последнее время самый широкий читательский интерес и составляющих неотъемлемую часть того, чем в нашей литературе вправе гордиться общество, появилось на страницах „Нового мира“. (Я точен.)

А. Твардовский

Казалось бы, что же, хорошо. Передовой советский журнал, заслуживающий всяческого одобрения.

С другой стороны, деятельность этого журнала как в печати, так и в устных публичных высказываниях характеризуется как порочная, очернительская (такие факты есть, такие выступления в печати). И выходит, что послушать одних, послушать читателей, писателей, посмотреть редакционную почту, – хороший журнал, вызывающий широкий интерес не только художественной своей частью, но и публицистикой (что куда большая редкость); а если послушать других, то журнал публикует как на подбор вещи сомнительные, принижающие нашу действительность, ориентирует на Запад, отбирает произведения, способные вызвать у советских людей настроения безысходности.

Часто говорят: „Линия „Нового мира“. И чаще всего под этим имеется в виду линия дурная, порочная, противопоставляющая себя линии нашей партии в литературе. Подразумевается вообще, что само по себе наличие линии – это уже что-то греховное, противопоказанное советскому журналу.

Здесь, на мой взгляд, сказывается смешение понятий. Линия партии в литературе у нас одна, обязательная для всех журналов и газет. Но линия журнала – это частное, конкретное выражение линии партии, это лицо журнала, более или менее определившееся в единстве его идейно-эстетических пристрастий и принципов. Журнал, не имеющий такой линии, – это издание безликое, неразборчивое относительно формы и содержания публикуемых произведений, то есть серый журнал, каких у нас, к сожалению, достаточно.

„Новый мир“ открыто заявляет о своих идейно-эстетических пристрастиях и воспринимает как похвалу странные упрёки в том, что он „гнёт свою линию“. „Гнуть свою линию“ – значит быть принципиальным, держаться того, в чём убеждён и что усвоено из того учения, которое всесильно, потому что верно.

Для меня лично всегда было ясно, что в области эстетики марксизм-ленинизм отдаёт предпочтение реализму, жизненной правде, проникновению в сложность явлений подлинной действительности, какая она есть, а не какой она может быть представлена, ибо воздействовать на действительность можно, именно видя её, а не заменяющую её схему. Всё это элементарно. И меньше всего является открытием „Нового мира“. „Новый мир“ лишь в меру своих возможностей старался давать на своих страницах произведения реалистического толка, правдиво свидетельствующие о подлинной сложности и противоречивости жизненных явлений. Разумеется, такая тенденция не имеет ничего общего с пошлым критиканством, с нарочитым выискиванием тёмных закоулков.

Мы держимся линии реализма, правдивого отображения действительности, верности великим заветам русской классической литературы. Придерживаемся традиции повышенной требовательности к мастерству, нетерпимости к фальши и серости во всех её видах и модификациях и тлетворного эстетического величия Запада, того самого Запада, приверженностью к которому нас понаслышке попрекают. И мы знаем, что именно по этой причине нашей повышенной требовательности мы не можем не снискать обид и нареканий со стороны известной части литераторов, чьи рукописи редакция вынуждена была отвергнуть.

Если говорить о том, с чего практика „Нового мира“ берёт начало, если говорить о его линии, то можно указать на очерк Овечкина „Районные будни“, опубликованный в 1952 году и впервые в советской литературе коснувшийся неблагополучия в сельском хозяйстве и несовершенств тогдашнего руководства колхозами.

Этот исходный для „Нового мира“ материал породил новую полосу в нашей очерковой литературе и целую плеяду мастеров, таких как Дорош, Л. Иванов, Можаев, Ю. Черниченко. В. Овечкин первый в полный голос сказал о том, что более углублённо, конкретно и практически думает и сегодня партия и народ. Им начался, по сути, новый период в истории нашего очерка. Г. Троепольский, В. Тендряков, С. Залыгин и ряд других писателей-деревенщиков вышли тогда на передний край борьбы.

Но я бы не ограничил значение очерков Овечкина рамками только очеркового жанра. В истории светской литературы это значение представляется настолько бесспорно положительным, что „Литературная газета“, не задумываясь, приписала заслугу опубликования этого очерка „Правде“. Это высшая похвала. Именно с опубликования этого очерка журнал приобретает все более определённый облик по всем своим разделам.

Он выступил с критикой неправомерно расхваленных произведений деревенской темы, таких как „Кавалер Золотой Звезды“, вскрывая их фальшь и неправдоподобность.

Журнал опубликовал на своих страницах произведения прозы, посвящённые тому же жизненному материалу, но иного подхода к действительности. В этом ряду стоят „Не ко двору“ В. Тендрякова, „Записки агронома“ Троепольского, повести Айтматова (кстати, дебютировавшего у нас и напечатавшего всё, что он написал, на страницах „Нового мира“), „Память земли“ В. Фоменко, „На Иртыше“ С. Залыгина и „Вологодская свадьба“ Яшина.

Необходимо отметить, что все эти писатели дебютировали или выступали на страницах „Нового мира“ со своими наиболее значительными вещами. По-разному были встречены эти произведения.

Одни – разносной критикой, другие – похвалой. Но для нас, редакции журнала, может быть, в силу чувства соавторства, которое питаем мы к страницам своего журнала, они предстают в единстве своей направленности, и при всём разнообразии письма и различном уровне они являют собой то, что называют „линией „Нового мира“. Пусть нам не всегда удавалось быть последовательными до конца, пусть мы имели промахи и ошибки, но журнал в целом уже не оставляет сомнений относительно своей „линии“.

Можно было бы посвятить несколько слов мемуарному жанру, который получил заметное развитие на страницах нашего журнала. Здесь также были вещи, которые встретили безоговорочное одобрение, – как „Записки“ Героя Советского Союза М. Галлая, как „Чёрные сухари“ Е. Драбкиной, как „Невыдуманные рассказы“ адмирала флота И. Исакова и другие. И были вещи, которые вызвали критику разных оттенков: и Эренбург, и главы воспоминаний Горбатова и т. д.

Точно так же и по разделу критики в библиографии – разноречивость большая, противоположные мнения, иногда диаметрально противоположные, мы всё время выслушивали. Вот я вскользь сказал относительно того Запада, которому журнал будто бы привержен. Или иногда нам говорят, что вот вас на Западе любят и это нехорошо.

Тут мне хочется сказать, что, во-первых, нас никогда так не хвалили на Западе, как представителей нашего музыкального искусства, как Шостаковича или ансамбль Моисеева. Но значит ли это, что, раз Запад хвалит, значит, надо их ущемлять?

Наконец, Запад признаёт наших классиков, признаёт многое из современной нашей литературы. Запад признаёт Шолохова, которому присуждена Нобелевская премия. Должно ли сделать вывод, что это нехорошо, что это повод для нападок? Вроде бы нет. А между тем для журнала „Новый мир“ на практике это именно так.

Кроме того, Запад тоже разный. Одной из слабостей нашего журнала является то, что мы не нашли тона. Мы умеем разговаривать с нашими недругами, но с друзьями мы ещё не нашли тона. Это – дело очень деликатное и тонкое.

Вот сейчас я, товарищи, приближаюсь к одному очень деликатному пункту моего изложения. Я и промолчать о нём не могу, потому что недоговорённость и неясность не ведут к пользе для дела.

Обдумывая всю в целом практику журнала за последние годы, мы не можем не заметить, что по странности нас критикуют с какой-то недоговорённостью, скрывая куда более тяжкие прегрешения журнала, чем те, которые высказываются вслух. Мы не можем не догадаться, что имеется в виду из того неназываемого, несказуемого. Речь идёт о Солженицыне.

Вот вопрос, который я здесь, в своём кругу, могу поставить, и хотелось бы, чтобы мне также сказали об этом. Было ли ошибкой напечатание в 1962 году повести „Иван Денисович“, или, наоборот, это было заслугой журнала. (Насколько может считаться заслугой напечатание с ведома и одобрения ЦК КПСС рукописи, не требующей особых усилии по её редактированию.) Хотя теперь можно услышать из устных сообщений, что якобы Твардовский подсунул эту рукопись Хрущёву, как будто я имел такую фантастическую возможность.

Обходить этот вопрос нельзя. Если ответ будет у большинства товарищей такой, что напечатание „Ивана Денисовича“ было ошибкой, то разговор упрощается. А ежели нет, тогда можно и поговорить. И даже с толком.

Замечу кстати, что ни моё предисловие, с которым была опубликована повесть Солженицына, ни статья моя по случаю юбилея журнала не содержали в себе тех крайне завышенных похвал „Ивану Денисовичу“, какие раздавались из других органов нашей печати, в первую очередь со страниц „Правды“, посвятившей этой вещи три статьи, из которых только одна, последняя, содержит некоторые критические замечания.

Известно также, что повесть Солженицына получила чрезвычайно высокую оценку почти во всей коммунистической печати мира (за исключением Китая и Албании).

Для меня лично было и остаётся очевидным, что значение этой небольшой по объёму повести в нашем литературном развитии огромно, что она оказала и оказывает влияние на целый ряд других, причём наиболее талантливых художников. Например, её влияние сказалось на повестях Чингиза Айтматова, в частности, на повести „Прощай, Гюльсары!“ (спросите Айтматова, он скажет), на повести Можаева „Из жизни Фёдора Кузькина“, отчасти замолчанной, отчасти обруганной, чрезвычайно ценной повести, по крайней мере по заявлению читателей.

Вот на этот вопрос, товарищи, нужно ответить. Хуже нет молчания. Хуже нет обстоятельств, когда появляются табуированные имена.

У меня в интервью, данном „Литературной газете“, было имя Солженицына (кстати, никаких претензий у меня нет к Александру Борисовичу – всё напечатано в точности), но я не мог не внять просьбе сотрудника, который говорил: давайте Солженицына опустим. И я понял так: мы не знаем.

Не знаю, может быть, среди присутствующих никто не читал его „Раковый корпус“. Тут, может быть, есть отклонения от прямой, доброй дороги, но нехорошо, когда в таком собеседовании мы будем избегать правды, и я бы хотел услышать прямые, откровенные суждения. Это было бы ценно. Я хочу услышать: что, это было ошибкой писателя бездарного и ничего не дало, кроме вреда? Я и это могу услышать и не умру на месте.

От постановки <проблемы> „Одного дня Ивана Денисовича“ я обязан перейти к поэме „Тёркин на том свете“. Здесь есть люди, которые знают историю этой вещи. Они знают, что у меня была попытка опубликовать эту вещь в первом, гораздо более несовершенном варианте. Слава Богу, что она не была опубликована в том варианте. В своё время поэма была осуждена, и меня первый раз снимали из „Нового мира“ за „Тёркина на том свете“ и за „линию“. „Линия“ уже намечалась в течение ряда лет, когда я писал „За далью – даль“. Я продолжал работу над поэмой, и в 1963 году я получил возможность напечатать её в „Известиях“ и „Новом мире“. К этому времени я снова был редактором.

Поначалу поэму встретили приветливо, но были выступления резко отрицательные. Я не жалуюсь, я считаю это нормальной литературной жизнью. Но потом наступило и длится доныне молчание вокруг этой поэмы, изредка прерываемое немногословными изустными характеристиками её, как „пасквиля“ на советскую действительность.

Известно, что Театр сатиры поставил эту поэму, не инсценировку, не переделку. Как получилось у них? Не знаю, я не компетентен, но спектакль был отличный, билеты невозможно было достать. Спектакль сейчас снят тоже в полном молчании. Газета „Труд“, журнал „Театр“ по поводу этого спектакля дали по два абзаца, и говорилось там, что поэма-то хорошая, но спектакль вынул душу и превратил в нечто отрицательное. Я по этому поводу воспользовался страницами „Литературной газеты“, чтобы сделать разъяснение: топите вместе, если поэма дурна, с этого начинайте.

С Солженицыным именно так: мы будем подбирать потом листочки, а теперь делаем всё, чтобы заколотить в гроб. Этого не нужно очень много усилий, человек он очень больной. Это наполняет мою душу горестными чувствами. И опять молчок.

Я кончаю. Этот год, как ни трудно по разным обстоятельствам начинался, сверх всяких ожиданий обещает быть – только бы не сглазить – весьма урожайным…»

В обсуждении работы журнала новый мир приняли участие 11 человек. Первым предоставили слово драматургу Салынскому.

А.Д. Салынский: «Во-первых, хочу сказать, что мне просто по-человечески понравились интонации, в которых излагал свои мысли Александр Трифонович, а главное, задушевность, ясность, откровенность перед товарищами в том, что действительно составляет смысл жизни журнала и его жизнь как редактора журнала. <…> И нам нужно искренне и серьёзно поговорить о судьбе журнала, о его будущем с позиций, которые будут, безусловно, партийными. <…> Безусловно, у каждого должна быть своя линия, иначе журнал не журнал… Это бесспорная вещь, и я думаю, что было бы странно, если бы мы поставили вопрос так, что журнал должен развиваться в направлении, которое мы ему совместно во всех звеньях взвесили и подсказали.

По существу некоторых вопросов.

Во-первых, было бы странно, если бы мы сейчас, люди не такие молодые и искушённые политическим опытом, понадеялись бы, что Запад не использует в дальнейшем наши ошибки и наши достижения в своих пропагандистских целях. Любой наш шаг. <…> И бояться, что Запад так или иначе обращает свои пропагандистские, злостные, провокаторские усилия для того, чтобы охватить журнал „Новый мир“, – бояться этого нечего. <…> Нужно просто это понимать, давать этому оценку и заниматься этим как одной из сторон нашей жизни, в том числе пропагандистской работы. <…>

Кстати, о Солженицыне. Было бы странно, если бы мы сегодня, после того как мы всерьёз поняли, что это действительно интересное, сложное и очень неожиданное явление в литературе, вдруг сказали, что нет, повесть Солженицына – плохая повесть. Конечно, это отличная повесть. Но вопрос в том, что в то же время эта повесть по причинам, не зависящим от литературы и от „Нового мира“, была подхвачена и вокруг неё была создана атмосфера шумихи. „Новый мир“ здесь ни при чём, он напечатал повесть как повесть. А потом статьи в „Правде“, статья Вадима Кожевникова в „Коммунисте“ подняли эту повесть на невероятную высоту. Мы, литераторы, должны думать о том, что есть самое главное – правда жизни, правда литературы, рассчитанная на долгие годы, а не на тот момент, когда пропагандистские силы подхватывают ту или иную повесть и сделают её великой или, наоборот, уронят в наших глазах.

О „Василии Тёркине на том свете“. Я смотрел спектакль в Театре сатиры. <…> Это был очень интересный спектакль, прекрасный спектакль. И там не было ничего такого, что претило бы вкусу, что было бы против поэмы. Это была поставленная поэма, причём я отметил такие детали, что те актёры, которые комментировали спектакль, одетые в военную форму, они это делали с такой силой, это были красивые люди, одетые в военную форму, мужчины и женщины, которые вступили в строй спектакля и говорили мужественные, патриотические слова. Они давали спектаклю очень хороший, оптимистический тон. Вдруг кому-то не понравилось, начали шуметь, вокруг спектакля нездоровая атмосфера создалась. Недавно в горкоме партии обсуждался репертуар юбилейного года, и товарищ Егорычев[61] обращался к Плучеку: „Если спектакль не может идти – так катите его“. А спектакль закрыли. Полное изумление, непонимание, что происходит. <…> Меня удивило, что возникает поворот в судьбе крупных явлений театрального искусства от цензуры.

Совсем недавно цензура, продержав три месяца пьесу Розова „Традиционный сбор“, разрешила её ставить. Это хорошая пьеса, талантливо написана, политически выверена душой автора. Там нет того, что может быть воспринято чересчур мрачно… Пьесу три месяца держали, и только вмешательство ЦК заставило разрешить пьесу. Цензура уже не по существу идеологии вмешивается, а в художественную ткань. Была такая простая вещь. В пьесе „Варшавская мелодия“ Леонида Зорина есть такая фраза в последнем монологе: „Я завтра утром должен позвонить Акопову“. Зорин с огорчением рассказывал, что цензура через редактора передала, что эту фразу вычёркивает, так как эта фраза делает будничным героя. Какое дело цензуре, делает будничным или не делает! Это железная фраза: „Я завтра утром должен позвонить Акопову“. До чего дошло, Акопову нельзя позвонить! В пьесе даже Акопова нет, но выбрасывается цензурой, ей это кажется будничной фразой».

…Следующим выступал Чаковский. Он затронул два вопроса: вечный – о правде – и литературный – о герое произведения. Размышления о правде он закончил вопросом к коллегам:

– Говорили – процветающее колхозное крестьянство. А последующие пленумы ЦК показали, что оно не такое процветающее. Говорили – великий вождь, вождь всех народов. А оказалось – не такой великий. Говорили, что при Хрущёве исключена возможность культа и т. д., а оказалось, что она не исключена. Кто же прав? Правы ли газеты сегодняшние, которые в очередной раз утверждают, что сегодня всё правильно делается? Или прав «Новый мир», который каждый раз противопоставляет какую-то большую правду правде каких-то фактов?

Возьмём вопрос о положительном герое. Казалось бы, это чисто теоретический вопрос. Сколько мы об этом писали? Образ положительного героя – это вошло в набор обязательных условий в нашей литературе. Но я думаю, что «Новый мир» поступает неправильно, когда он касается этой проблемы. Неправильность заключается в том, что объективно вы противопоставляете правду, пропагандируемую «Новым миром», некоей официальной правде, которая выражается в наших статьях, в газетах, в партийных выступлениях, в речах руководителей.

Вот вы говорите, что правда едина и нечего говорить о правде факта, правде больших обобщений и т. д. Есть настоящая, подлинная правда. Разрешите мне привести пример, наиболее близкий «Новому миру». Возьмите вопрос о культе личности. Допустим, кто-то написал бы статью, что у нас были злоупотребления, преступления, лагеря и т. д., и на этом поставили бы точку. Это была бы правда? Да, правда. Но это была бы правда факта. Причём вредная, потому что могли бы найтись люди, которые бы доказывали, что это происходит потому, что плохие начальники лагерей и т. д. Когда же партия вскрыла причины культа личности и назвала условия, при которых он не может повториться, это уже была бы большая правда. <…> Как же можно всё время говорить, что не нужно противопоставлять, что есть правда одна и понимать её нужно каждый раз в практическом её выражении.

Забота советской литературы о советском герое, герое, достойном подражания… Это небезразличный вопрос. А вы в статьях «Нового мира» не раз отстаиваете мысль, что теория подражания герою рассчитана на лёгкую переметчивость, рассчитана на пассивного читателя, и требование в литературе дать образец для подражания на практике сводится к условной фигуре идеального героя. <…> Понятно, что в этих случаях само понятие «социалистический реализм», то есть реализм, предполагающий воинствующее отношение к действительности на научной марксистской базе, выпадает совершенно из терминологии «Нового мира». Я не занимался специально этим вопросом. Но чрезвычайно редко можно увидеть на страницах «Нового мира» слова «социалистический реализм».

Н.С. Тихонов: «<…> Александр Трифонович выступил с большой искренностью. Мне показалось, что он всю душу кладёт. <…> И мне кажется, что перед ним как прообраз стоят журналы, ведомые писателями прошлого века, которые вкладывали в свой журнал борьбу за передовые идеи своего времени, борьбу со всем реакционным. Ничего плохого в этом нет, потому что он берёт хороший пример. Но ввиду того, что получается журнал воинствующий, он невольно является журналом разоблачительного характера. <…> Но к этому воинствующему пессимизму нужно обязательно добавить воинствующий оптимизм, потому что журнал должен стать проводником наступательных идей, а не только разоблачающим. Получается так, что по линии художественной читатель имеет хорошее чтение, что он имеет замечательных авторов, журнал заботится о том, чтобы подтянуть бывших провинциальных авторов и т. д. Но этот разоблачительный подбор, который там был, он слишком велик, он преобладает.

Вот пример с Солженицыным. Кто говорит, что нельзя было печатать? Но журнал довёл Солженицына до высшей точки. Он выставил его на Ленинскую премию. „Иван Денисович“ был провозглашён единственным произведением советской литературы, достойным этой премии. Комитет состоял из ста человек, совершенно разных людей, но с этим никто не мог согласиться».

Л.Н. Новиченко: «Я читаю журнал с огромным интересом. Я прочитал неизвестного автора – небольшой рассказ Макарова „Дома“. Действие происходит где-то в глубинке. Но до того беспросветно в смысле бедности, экономического положения и даже одичавшей семьи в отношениях друг с другом. Сын замахивается кулаками на отца, мать – пьяница. Это какое-то вырождение, и картина вырождения не только физическая, но и нравственная. <…> Я не хочу автору приписать враждебные тенденции, но объективно получается очень тягостно.

Пусть бы это было отдельной случайностью, но я вспоминаю и другие вещи. Конечно, Семин – это не Макаров, это честное произведение, но нет там тех обобщений, которые хотелось бы видеть. Я думаю, не лишены оснований некоторые серьёзные претензии и к повести Быкова, писателя, которого я очень уважаю, но писателя, который в данном произведении проявил в значительной степени односторонний взгляд на события. Наряду с большим звучанием настоящей советской литературы создаётся некий „обертон“ – дополнительный тон, который я лично не могу принять.

Я считаю, кстати, что самым интересным разделом в „Новом мире“ является раздел мемуаров и публицистики. Я здесь вижу личные симпатии и эстетические пристрастия главного редактора. Ему претит, очевидно, всякая сочинённость, и он предпочитает этой сочинённости, которая бывает фальшивой, настоящие документы из жизни, и эти документы из жизни „Новый мир“ умеет подбирать, умеет делать и выпускает их прекрасно. В частности, я говорю о последней незаконченной публикации Емельянова[62]. Действительно, это написано без претензий, но вы видите за этой фигурой судьбы народные».

В вопросе об А.И. Солженицыне Леонид Николаевич занимал жёсткую позицию и открыто заявил Твардовскому, что ему лучше пересмотреть своё отношение к А.И.

Он вовсе не назвал коммунистической позицией авторскую позицию повести Солженицына. И если Александр Трифонович будет настаивать на своих прежних оценках повести Солженицына как какого-то сверхобычного явления, мерой которого нужно измерять явления нашей литературы, «если вы будете и сейчас настаивать на этом, вы очень усложните и свою, и нашу позицию».

В.М. Озеров: «По-моему, острый интерес к журналу объясняется не только тем, что здесь печатаются очень сильные, превосходно написанные литературные произведения. Интерес объясняется тем, что журнал остро ставит актуальные проблемы времени, что он к ним возвращается постоянно, что это нередко те проблемы, которые волнуют широкие круги общественности у нас и за рубежом. Это нередко нерешённые проблемы, а иногда те проблемы, которые по-разному решаются в разное время.

Вопрос я ставлю заострённо. И мне хочется не самому на него ответить. Может быть, ответят товарищи из „Нового мира“: верно ли, что линия показа правды нашей жизни ограничена показом тех явлений, о которых порой нервозно, порой подчёркнуто мы говорили 10 лет тому назад? Не стоит ли „Новому миру“ подумать, что их программа должна быть шире? Жизнь богаче, полнокровнее, и сегодня требуются не только указания на недостатки.

И ещё один совет. Мне кажется, что редакция „Нового мира“ должна вести и контрпропаганду. Почему вы принимаете (на страницах журнала не видно, что не принимаете) гнусные заявления буржуазной печати о „Новом мире“?

Многие произведения берут. Может быть, это даёт основание для таких выводов, а другие, может быть, не дают. Где вы опровергаете? Вы стыдитесь уточнить свою линию?»

Н.М. Грибачёв: «Я хочу высказать несколько мыслей, предварительно ответив на некоторые вопросы, которые поставил Александр Трифонович. Было ли ошибкой опубликование „Ивана Денисовича“?

Я уже высказывался на Ленинском комитете. Я считаю, что это хорошее художественное произведение, за исключением частностей бранного характера. Но я считал и считаю, что ему в критике придали не то значение, которое оно имело для нашей литературы. То, что поднята лагерная тема, меня не смущает. Кто-то уже сказал, что об этом там или тут говорить нужно, – от истории не уйти. Но само отношение к Солженицыну у меня сложное в результате того, что я читал другие его произведения – „Первый круг“ и „Пир победителей“.

Относительно „Тёркина на том свете“. Я уже высказывался по этому поводу у Поспелова, когда шёл разговор по первому варианту[63]. Мне вот что кажется. В связи с созданием „Тёркина на том свете“ произошло расщепление образа Тёркина, которого я очень люблю. Я считаю, что в поэзии это самое лучшее произведение. Но для меня, по моему личному восприятию, произошло расщепление Тёркина. Он здесь не находит работы для своего характера, загруженного интеллектуальной деятельностью. <…> Всё время двоится Тёркин в разных ситуациях. Я говорил это когда-то и повторяю сейчас, и ничего для меня в связи с этим не изменилось».

Относительно заграницы и реакции на то, что говорится за рубежом о «Новом мире»:

«О „Новом мире“ говорится много. Пишет не только журнал „Грани“, но и газета „Посев“, занимаются им и в Калифорнии, и в Мюнхенском институте по изучению СССР. Были солидные статьи по выступлениям „Нового мира“. <…> Такие вещи журналу надо изучать и анализировать, а в отношении некоторых вещей и насторожиться. <…> Использование наших материалов должно нас всерьёз интересовать.

По журналу. Здесь упоминались произведения Можаева, Макарова и других применительно к колхозной теме. Лично эти произведения в „Новом мире“ глубоко огорчали, но не потому, что я считаю плохим произведением „Из жизни Фёдора Кузькина“ или что эти факты выдуманы и т. д. Нет. Ситуация там вполне реалистическая, против этого возразить ничего нельзя. Написано это живо, интересно. Хорошо читается. Но тут возникает вот какая мысль. А где в журнале произведения другого плана, показывающие поступательное развитие жизни, с широким общественным дыханием, не замкнутое? Таких ярких произведений нет. И получается однобокость.

Лозунг „полной правды“, лозунг „правда жизни“ довольно всеобъемлющие, нуждаются в серьёзном уточнении и вряд ли могут быть основой программы. Жизненная правда, или правда времени, заключается не в правде фактов и не в постановке полной правды, так как любая критика к любому произведению может предъявить претензии, что это неполная правда».

К.В. Воронков[64]: «Хочу зачитать несколько строк из того, что мы получили несколько дней назад, – это сообщение Би-би-си, переданное 4 марта в 17 ч 45 мин. Там сказано: „Мы коснёмся главной, передовой статьи еженедельного литературного добавления в газете „Таймс“. Статья посвящена последним тенденциям советских литературных кругов и начинается словами: „В ноябре исполнится 50 лет установления советского строя. Возникает вопрос, как этот юбилейный год будет отмечен в русской литературе? Последние номера „Нового мира“ – этого мощного оплота русской либеральной мысли – создают не вполне ясное, но в общем успокоительное впечатление“. Статья подчёркивает, что, „несмотря на критику в газете „Правда“, либералы в „Новом мире“, по-видимому, не приведены к молчанию путем запугивания“. Таких выступлений буржуазных брехунов немало. А коллектив редакции молчит, не реагирует. Это неправильно. Это несвойственно нашей боевой советской печати. Нам, к сожалению, не известен ни один документ редакции, который давал бы оценку критике и намечал практические меры к исправлению недостатков. Скажем, собралось бы заседание коллектива редколлегии, чтобы поговорить о том, что журнал критиковали на XXIII съезде партии, какие мы сделаем выводы. Нам, секретариату, об этом неизвестно. Журнал не докладывал об этом секретариату. Журнал не выступал по этому вопросу в печати.

Я полностью согласен с Виталием Михайловичем (Озеровым), который говорил о том, что журнал несправедливо молчит по поводу брехни буржуазной прессы, не подаёт своего голоса. В свою очередь, и секретариат ни разу за последние два-три года не встречался с коллективом редакции, с редакционной коллегией, ни разу не поговорил по-настоящему с коллективом редакции и в первую очередь с редколлегией по всем этим вопросам. Я уверен, что у себя вы говорили, но нам это неизвестно».

Л.С. Соболев: «Хочу сказать тебе, Александр Трифонович, ты должен знать об этом не только как один из лучших советских поэтов, человек, создавший образ Тёркина, Тёркина, который для десятков миллионов людей, и молодых, и старых, является непревзойдённым типом советского воина, – ты должен знать об этом как редактор одного из самых популярных журналов… Происходило интервью в большой японской газете. Показали фотографию каких-то молодых людей, которые стояли у памятника Пушкину и кричали: „Свободу Синявскому и Даниэлю!“ – и меня спросили: „Как вы объясняете, что у вас разделяются на консерваторов и либералов?“ Я отшутился.

Но потом задали другой вопрос: „Как вы можете объяснить, что Александр Твардовский, который является редактором самого прогрессивного, самого либерального журнала, выведен из состава членов ЦК Коммунистической партии Советского Союза?“ Я занял юмористическую позу и сказал, что я, человек глубоко беспартийный, не знаю, как делается в Центральном комитете, и мне помог Ю. Барабаш[65] который сказал, что всё время обновляется состав, что у нас нет впечатления, что Твардовского вывели за либерализм, что он единственный редактор, что он ведёт линию, которая может победить, – линию партии, линию нашей литературы. Это первый факт. Второй факт. Осака. Там было совещание с людьми. И там ко мне подошёл один пожилой человек. Разговор шёл такой: „Мы же все знаем, что у вас есть две литературы. Есть одна литература, подчинённая партии, а есть литература свободная, которую мы называем „Новым миром“. И тут я должен сказать, что, несмотря на все мои споры, несмотря на моё категорическое утверждение, что таких вещей у нас не бывает, но такие суждения бытуют на разных континентах.

Я об этом решил сказать потому, что мы этого не можем допускать. Мы не можем допускать, чтобы славное имя журнала похабилось различными людьми, которые такие вещи говорят. Здесь Тихонов сказал удивительную вещь, которую я себе записал. Он сказал, что если есть воинствующий пессимизм, то должен быть и воинствующий оптимизм, которого в журнале нет».

А.А. Сурков: «Дорогие товарищи! Мы собрались здесь, немолодые литераторы, у которых должно быть повышенное чувство ответственности за судьбы нашей литературы, а следовательно, за один из популярнейших наших журналов. Поэтому надо как-то логично говорить. Нельзя с истерикой приходить на серьёзное обсуждение впервые в практике нашего секретариата за последние годы, притом одного из самых сложных организмов в духовной жизни нашей литературы.

Что же касается до самого „Нового мира“, то тут у меня есть всякое. Когда идёт вопрос о том, является ли столбовой дорогой нашей литературы „Один день Ивана Денисовича“, то я нахожусь в некоторой оппозиции к точке зрения редакции „Нового мира“. Но это ни в малой мере не ставит вопрос, надо или не надо было напечатать эту повесть в журнале „Новый мир“. Мне кажется, не просто по произволению такого экстравагантного политического деятеля, как Хрущёв, а в силу исторических обстоятельств эта или другие вещи на эту тему должны были появиться в нашей литературе, так как после XX съезда была атмосфера большой и серьёзной переоценки многих серьёзных вещей и не могли не появиться произведения подобного рода в нашей литературе. И тут появился „Тёркин на том свете“. Я согласен с Николаем Семёновичем, что, может быть, надо было тот круг сатирических наблюдений за нашей действительностью не связывать с традициями и вошедшим в духовную жизнь всего народа образом Василия Тёркина, солдата той большой войны. Но в принципе эта вещь тоже должна была закономерно появиться в нашей литературе».

Г.М. Марков: «Я хотел бы защитить или, во всяком случае, открыть редакционной коллегии и главному редактору журнала одно очень крупное достижение журнала „Новый мир“, о котором здесь почему-то не было сказано. Это единственный литературно-художественный журнал, который из года в год ведёт очень серьёзную работу, связанную с развитием производительных сил в стране. <…> Считаю, что этот раздел „Нового мира“ находится на очень высоком уровне. Заметки Козлова и Румера о хозяйствовании, Первушина о направлении главного удара[66], статья Лагунова – молодого тюменского автора. Дело в том, что в этих статьях поставлено очень много существенных практических вопросов, которые имеют решающее значение для образования новых экономических районов. Я не говорю уже о такой интересной вещи, как публикация очерка Верховского <…>

Но дальше я должен сделать одно очень резкое критическое замечание в адрес редакции журнала „Новый мир“. <…> Не мне учить, что в нашей стране сложилось определённое понятие об общественном такте. Общественный такт состоит в том, что, если тебя критикуют, если к тебе обращаются не с плохими чувствами, а с добрыми, – надо на это реагировать, тем более когда это делает широкая партийная общественность.

Что же произошло: семь делегатов XXIII съезда так или иначе упоминали о „Новом мире“, упоминали в общем контексте, что наша литература растёт, но огорчительно то-то и то-то. Надо было предполагать, что если не в апреле, то в мае, июне последует какое-то более широкое, более развёрнутое выступление редакции по этому поводу. Этого не произошло. Создалось нехорошее впечатление, которое я пытался развеять. <…> Второй раз это произошло после того, как прошла серия идеологических совещаний. Иногда они шли очень остро, иногда с ненужными обобщениями, иногда с нужными и отражали всю сложность не только литературных проблем, но и идеологии, в которую литература втыкается очень просто и неразрывно. Вы знаете, что очень многие, начиная от секретаря ЦК и кончая рядовыми коммунистами, на партийных собраниях говорили по поводу выступлений, связанных с залпом „Авроры“, с двадцатью восемью панфиловцами[67] и т. д., то есть то, что вы сами признали. Нужно на это тоже отвечать. На Всесоюзном идеологическом совещании, где я выступал и где бы очень сложно было какие-то моменты объяснять, потом подошла целая группа людей, которые хотели больше понять, что было сказано с трибуны.

Я считал для себя обязательным это замечание высказать. И думаю, что время ещё не ушло высказаться по этому вопросу. Сейчас народ образованный. Всё замечают. Когда говоришь: „Очевидно, в следующем номере ответят“, – они говорят: „Нет, не ответят, в поддержку себе уже письмо напечатали…“ Может быть, можно к этому присовокупить мысль, которую выдвигали товарищи, о большей оперативности, когда дело касается, наших идеологических позиций. Я не хочу допустить такой мысли, что у „Нового мира“ может быть какая-то другая идеологическая позиция, кроме позиции нашей партии. Но, очевидно, настало такое время, когда действительно нужно реагировать. <…>

О Солженицыне. Я считаю, что здесь дан ответ исчерпывающий. Да, эта вещь появилась в тех условиях, когда это было целесообразно, важно и нужно. Можно ли на этом основании солженицынскую вещь поднять и, как с хоругвью, идти с ней в будущие времена? Очевидно, нет. Новые времена, новые критерии и новые события в самой литературе, которые выдвигают более зрелые вещи. Но должен вас упредить: положение с Солженицыным сложное… Пусть это останется между нами, но его вещи печатают за границей, и „Раковый корпус“ в том числе. И он ведёт себя нехорошо. Был бы правильный вывод, если бы в ближайшее время собралась небольшая группа с ним, поскольку он член Союза. А член Союза имеет не только права, но и обязанности. Позовём его и поговорим. Надо иметь в виду, что, какая бы биография ни сложилась у Солженицына, ему общество советское и литература выразили большое доверие. Мы понимаем, что у этого человека жесточайшие обиды были в прошлом пережиты, но в нём должно проснуться новое начало. Я считаю этого человека талантливым, но, очевидно, эти свойства, это начало пока мы в нём не пробудили, и давайте сделаем попытку, поборемся. Настало время, когда не надо по первому поводу списывать с корабля, надо бороться за людей, воспитывать и разъяснять, как ни казённо звучат эти слова.

Я не скрою, что и вокруг Синявского мы разошлись с рядом людей… Это вопрос немалый, и над ним предстоит поработать.

Мне не нравится, что в свете последних публичных выступлений – у меня к этому есть данные – товарищ Солженицын машет и так и этак, не щадя никого, в том числе и тех, кто на его плечо положил дружескую руку и помогал. Это не годится. Значит, надо человеком заняться всерьёз».

Последним слово взял ещё раз А.А. Сурков, выступивший в защиту Твардовского по делу Синявского и Даниэля: «Тут ставится вопрос об отношении Твардовского к делу Синявского и Даниэля. В ноябре 1965 года в отеле „Лютеция“ в Париже Твардовский и я впервые задолго до процесса на пресс-конференции отвечали по этому вопросу. Я не помню текстуально, как отвечал Твардовский, но ни один реакционный журналист не посмел воспользоваться его ответом, чтобы что-то напечатать на страницах своих газет, потому что это были ответы, которые мог дать только настоящий писатель-коммунист».

В заключительном слове Твардовский поблагодарил выступающих за доброжелательное отношение к журналу «Новый мир» и конструктивную критику: «Я выслушал здесь многие высказывания, многие суждения о журнале. Право, я мог бы сейчас отнять у вас ещё час на объяснения, частичные возражения, но вряд ли это будет продуктивно.

Я приношу самую искреннюю признательность всем принявшим участие в обсуждении, особенно тем товарищам, которые высказались. И я заявляю, что у меня и у моих соредакторов нет основания предполагать какую бы то ни было неискренность или какие-нибудь косвенные соображения, которые были бы в основе высказанных суждений.

Я хочу заверить секретариат, что ничто из существенного, высказанного здесь, не будет упущено из внимания редакцией в её дальнейшей работе. А если что-то было сказано и не совсем так, чтобы полностью соответствовало действительности, то и от этого нас не убудет.

Спасибо, товарищи!»

Вывод секретаря правления Союза писателей по обсуждению работы журнала «Новый мир» был следующий. В ряде произведений односторонне освещается наша действительность, обедняется образ советского человека. В этой связи острому критическому разбору были подвергнуты рассказы А. Макарова, повести В. Сёмина, Б. Можарова и некоторые другие произведения. Резкое осуждение получила статья А. Кардина «Легенды и факты», проникнутая необоснованным пересмотром и принижением революционных и героических традиций народа.

Отмечалось также, что редколлегия «Нового мира» слабо реагировала на критику недостатков в работе журнала со стороны общественности. Но ожидаемого разгрома не последовало. На следующий день после заседания секретариата Александр Трифонович писал Б. Шинкубу: «Только вчера, кажется, закончилась длинная серия мытарств с журналом. Прошло обсуждение журнала в секретариате Союза, утверждены представленные мной члены коллегии (Ч. Айтматов, Б. Дорош, М. Хитров).

Авось, ещё потянем, поработаем» (сочинения, т. 6, с. 252).

«Идёт задушение журнала», – открыто заявил Александр Трифонович Г.М. Маркову и К.В. Воронкову, посетившим редакцию «Нового мира» вскоре после прошедшего заседания секретариата правления Союза. И хотя работа журнала была одобрена, с критикой её Твардовский не согласился, ибо был твёрдо убеждён в том, что искусство должно быть абсолютно свободно.

«В сущности, если не вилять и не применяться к вынужденной роли, то я, в общем смысле, целиком на стороне автономии искусства. Только показания независимого от государственного партийного регламента искусства в пользу социализма и коммунизма – только они имеют действенную силу и чего-нибудь стоят.

Там, где нет автономии, искусство умирает, как у нас (имея в виду так называемое партийное искусство и в Китае). Оно не может быть придатком, „помощником“, – оно может оказывать действительную помощь, могучую, безусловную, но не в качестве „помощника“ по должности, по штатному расписанию. По должности „партийное искусство“ – прибежище всего самого подлого, изуверски-лживого, своекорыстного, безыдейного по самой своей природе».

Ответом на критику работы журнала, сопроводившуюся пустыми комплиментами, поэт ответил в начале апреля стихотворением «Такою отмечен я долей бедовой…»

Съесть не съели, но до «русской болезни» довели.

Демичеву доложился:

– Около месяца кошмарное бытие. Пропустил все предсъездовские встречи с руководством, на съезд писателей явился в предпоследний день.

– Что же так, Александр Трифонович?

– Ослабел.

– Нужно держаться.

– Да. Многомесячная психологическая бомбёжка, – сорвался.

– Но ведь любовь народная остаётся, а это главное, – подковырнул Демичев.

Итак, редактор самого популярного журнала проигрывал встречу с руководством страны, не участвовал в работе IV всесоюзного съезда писателей и пропустил ажиотаж, вызванный письмом А.И. Солженицына к съезду. Первой из основных тем «Письма» было «то нетерпимое дальше угнетение, которому наша художественная литература из десятилетия в десятилетие подвергается со стороны цензуры… Не предусмотренная конституцией и потому незаконная, нигде публично не называемая, цензура под затуманенным именем „Главлита“, тяготеет над нашей художественной литературой и осуществляет произвол литературно неграмотных людей над писателями» С большой силой и убедительностью развив этот тезис, автор резюмировал: «Я предлагаю Съезду принять требование и добиться упразднения всякой – явной или скрытой – цензуры над художественными произведениями, освободить издательства от повинности получать разрешение на каждый печатный лист».

29 мая состоялось первое очередное заседание секретариата, и на нём Твардовский был уже во всеоружии и защищал Александра Ивановича:

– Он затравлен, загнан. Он в качестве какого-то изгоя существует среди нас. Не называя, его имя вычёркивают отовсюду. Ведь как бы то ни было, но ему это ужасно. Писатели должны иметь способность вообразить себя на месте товарища, неизвестно, что в таком случае человек сделал бы. Если он делает неверные движения, то нельзя на него обрушиваться в таком случае с мечом.

Между тем положение самого Твардовского было довольно шатким. В мае по докладу отдела культуры и пропаганды ЦК КПСС было дано указание обсудить вопрос о руководстве журнала «Новый мир», «имея в виду новые кандидатуры на пост главного редактора и его заместителей».

Журналу вышла боком и близость к Солженицыну: стало известно, что его произведения начали печатать за границей. Вдобавок в верхах военных возмутились опубликованной в «Новом мире» повестью И. Грековой «На испытаниях»: «дегероизация!»; «клевета на армию!» – Последовали разносные статьи в «Красной звезде», «Литературной России» и «Русской речи». Запретили спектакль в Театре на Таганке по повести Можаева о Фёдоре Кузьмине, публиковавшейся в «Новом мире».

Взялись за публицистику журнала – часть тиража одного из номеров пошла под нож из-за… статьи о Гитлере. «Написано так, что возникает много аналогий с нашей партией…» В редакцию явилась комиссия проверять партийную работу. Допытывалась, почему журнал не отвечает на критику в печати и на похвалы в зарубежных изданиях, и – вдруг исчезла.

– Ждут указаний, – резюмировал Александр Трифонович.

Прояснить ситуацию Твардовский пытался через Демичева, но министр затягивал с аудиенцией. От обращения к Кириенко или к Суслову отказался:

– Вижу, что ничего не могут. Плыви сам и тони сам.

Позвонил Л.И. Брежневу. Леонид Ильич был любезен и доброжелателен, давно, мол, хотел встретиться. Пообещал принять. «Какое ликование было в редакции, – вспоминал В.Я. Лакшин. – Женщины, прознав о звонке, едва ли не целовались и ходили все улыбающиеся с раскрасневшимися лицами. Кто знает, может быть, журнал наш ещё потянет?» Ждали и надеялись долго – и вдруг: «Фон для беседы нехорош. С Чехословакией дела всё грознее». Андрей Михайлович Турков, биограф поэта, писал о его реакции на ввод советских войск в Чехословакию: «В тетради тех дней – строки, захлебнувшиеся, словно подавленное рыдание»:

В те же дни А. Бек записывал: «Он пьёт и плачет». Присланное ему «коллективное обращение к чехословацким писателям Твардовский подписывать отказался. «Его содержание представляется мне весьма невыгодным для чести и достоинства советского писателя», – заявил он.

Заместитель Твардовского А.И. Кондратович записывал 22 августа: «Вчера настаивали из райкома, чтобы мы провели собрание в поддержку действий наших войск и правительства. Долго спорили. Что делать? Не проводить? Значит, сразу же партбилеты на стол, и конец журналу. Мы все думаем, что даже в этой тяжкой обстановке журнал дороже. Он важнее всех нас вместе взятых. Я не хочу оправдывать себя или других, но в нашем положении идти на самоубийство бессмысленно».

Журнал ещё полтора года продержался под началом Твардовского. За это время в нём были опубликованы: записки Александра Трифоновича «С Карельского перешейка», «Белый пароход» Айтматова, «Круглянский мост» Н. Барынской, «Юность в Железнодольске» Н. Воронова, «Три минуты молчания» В. Гладимова, «Пелагея» Ф. Абрамова. Был напечатан ряд острых полемических статей: Г. Берёзкина, А. Берзер, М. Злобиной, С. Рассадина.

На повторное изгнание Твардовского из журнала всё же не решились, стали изводить его «мытьём и катаньем». В марте 1969 года ему предложили пополнить коллегию «Нового мира» совершенно одиозными лицами. Александр Трифонович категорически отказался от такого «укрепления» редакции и настаивал на возвращении Дементьева и утверждении своим заместителем Лакшина.

Давление на журнал усилилось. 5 марта «Литературная газета» опубликовала письмо «земляков» Н. Воронова, «глубоко возмущённых» его повестью «Юность в Железнодольске». «Литгазету» поддержала «Правда». Заодно напомнила о том, что «Новый мир» неоднократно подвергался критике, и подытожила: «Общественность вправе ожидать, что редакция наконец делает верные выводы из этой критики».

14 мая Воронкову поручили передать Твардовскому желание ЦК КПСС о его уходе в отставку, посулили министерский оклад – 500 руб. в месяц как одному из секретарей правления Союза писателей, без необходимости появляться на работе. Александр Трифонович заявил на это, что о «должности с твёрдой ставкой» и речи быть не может, судьба журнала должна стать предметом серьёзного обсуждения в секретариате:

– Пусть мне объяснят, за что меня снимают!

Мужество этого человека поражает. Он не только воспротивился воле руководства партии, но и смог в условиях систематической нервотрёпки закончить в апреле две первые главы поэмы «По праву памяти». 23-го их получила редакция «Нового мира», 30-го была готова вёрстка поэмы (предназначалась для майского номера журнала).

1968 год заместитель Твардовского А.И. Кондратович проводил следующей записью в «Новомирском дневнике»:

«Более мрачного года, чем 68-й, я не знаю. Был 37-й, но он был скрыт от многих. Был 52-й, но 53-й унёс Сталина, и забрезжила надежда. 68-й – крах последних иллюзий и надежд.

Будем жить. Постараемся сделать всё что можно. Хотя живём уже в бескислородной атмосфере. Впору надевать противогазы. Отовсюду тянет смердящим духом истлевшего Сталина. И дух этот пытаются представить как благовоние».

Свои дневниковые записи Алексей Иванович издал под названием «Последний год». Они о последнем годе (1969-м) существования журнала «Новый мир» под руководством Твардовского и передают духовную атмосферу, царившую в коллективе журнала. 14 января Кондратович записывал: «Мы вроде смертника. Нам терять нечего. И в этом наше великое преимущество: мы можем разговаривать так, как мы думаем. Это удивляет, обескураживает начальство и заставляет их побаиваться нас. Стань мы немножко другими, начни подлаживаться – и нас тут же растопчут. А нас боятся растоптать, хотя очень хотят и, скорее всего, когда-нибудь сметут. Но тоже со страхом и опаской: даже самый глупый из них чувствует за нами силу правды, силу будущего, которая неотвратимо на них наползает, даже когда мы отступаем».

Коллектив журнала жил в напряженном ожидании того, что день грядущий им готовит. Нервы руководства были напряжены, ничего хорошего не ждали, но держались, работали.

13 февраля Твардовский попал в кунцевскую больницу с переломом кости. 24-го к нему приехали Вл. Лакшин и Кондратович, привезли 12-й номер журнала.

– Всё ещё выходит, – удивился Александр Трифонович. – Странно всё это как-то.

Лакшин ответил на это:

– Иногда кажется, что мы уже давно не существуем, а оказывается, живы и выпускаем ещё книжки, и журнал живёт.

– Это верно, – согласился Твардовский. – Я тут даже написал стишки, и там есть строка, написанная с этого: «Порой мне кажется, что я не живу, что мёртв я…» Но вот выпускаем журнал. Странно… А ведь должны нас снять. Давно должны. Снять главного, разогнать коллегию.

Из мартовских записей Кондратовича:

«10/III – 69 г. Ездил к А.Т. в Пахру. Он выписался из больницы, но ещё придётся ходить в гипсе недели три.

12/III – 69 г. Вчера позвонили С.X.[68] из бухгалтерии и сказали, что они слышали, что А.Т. болен, и потому не будут выписывать ему зарплату. С.X. заявила, что он болен, но всё время работает, и вообще, он имеет право не являться на работу каждый день.

Вот уже как пошло. Кто-то донёс, кто-то хочет выслужиться. Это первый случай за всю работу А.Т. в „Н. м.“». Симптом.

13/III – 69 г. Я рассказал А.Т., что у нас едва ли пройдёт рецензия на книгу «Большевистская партия в борьбе с царской цензурой». А.Т.: „Только подумать, до чего мы дожили, уже надо спасать царскую цензуру. Не дай бог, если подумают, что наша цензура похожа на ту“».

14 мая К.А. Воронков передал Твардовскому требование ЦК о его отставке. Чего ждали и не желали – сбылось. Но вопрос о причине оставался. Желали знать формулировку причины. Кондратович писал:

«A.T., или не желая говорить, или всё ещё сам не представляя важности события. не отвечает и говорит, что Воронкову это поручили, что он сам расстроен и ему трудно было выполнять это поручение. „Ты пожалей его, пожалей!“ – взорвалась Мария Илларионовна. И действительно, в самом деле, пожалеть его не хватает.

А.Т. клонит куда-то совсем не туда. Говорит, что читал Воронкову свою поэму и тот чуть не прослезился. („Он ведь тоже сын попа или с попами водился“, – смеётся дурным смехом.)

М.И.: Поверил ему и растрогался. Обрадовался, нашёл слушателя и раскис.

А.Т. только слабо машет рукой.

– От чьего имени передавал он предложение? – спрашиваем его.

А.Т.: Он говорит, что от отдела, но согласовано с Петром Ниловичем.

– Но почему, какие мотивировки?

А.Т.: Ведь он говорит, что и там, наверху, говорят, что это единственный советский журнал с мировой славой.

– Но если журнал так хорош, – спрашиваем мы, – зачем же вам уходить?

А.Т.: Ну ладно, ребята, я поеду сейчас на дачу…

Приехали в редакцию. Все спрашивают. Приходится врать, делать весёлые лица.

Мол, предложили подумать о новом составе кабинета, но, в общем, ничего особенного.

15/V – 69 г. А работать уже не хочется. Уже не читается. Читаю по инерции. Но уже что-то надломилось. Ясно, что конец. Надо только встретить его достойно. Только об этом и речь, и все мысли. Об этом мы говорили сегодня с Дементьевым. Он-то всё знает. Сегодня он целый час ходил и разговаривал с А.Т. Настроение? Нормальное. Пока он не собирается подавать заявления, хочет подумать. Но нам Дементьев сказал: „Ребята, собирайте вещички. Дело ваше пропащее“».

Твардовский держался три недели. Оставлять журнал было жалко, но положение казалось безвыходным, и он решил уступить властям предержащим.

«Жить уже нельзя». Сподвижники уговаривали Твардовского не спешить с уходом: причин для этого нет. Александр Трифонович покраснел и начал взрываться, перешёл на крик:

– У меня есть собственное достоинство, и если мне говорят: «Пойди вон!» (снова повторял) – то я не буду говорить: «Простите меня, я буду хорошим, другим, но только оставьте». Нет, в таких случаях уходят. Да если бы я даже умолил их, толку бы от этого никакого не было, жизни бы не было никакой. Её и так уже давно нет. Разве я собирался уходить раньше, хоть знал, что моего ухода ждут с нетерпением? Но я ещё чувствовал, что как-то можно жить. Теперь я чувствую, что жить уже нельзя. Цикл завершился. (Это тоже повторял.) Насильно мил не будешь. Я уже не говорю о том, что я просто устал. Я уже написал проект письма и в понедельник покажу его вам. Оно достаточно ясно говорит о том, почему я ухожу.

Волокита с уходом Твардовского продолжалась девять месяцев. В конце концов, по указанию сверху Федин собрал секретариат Союза писателей, и на нём наметили кандидатуры взамен сподвижников главного редактора журнала «Новый мир». Александру Трифоновичу сообщили об этом 5 февраля 1970 года. Это известие вызвало в редакции немалую перепалку.

– Часа в два, – вспоминал А. Кондратович, – А.Т. попросили приехать. Уехал. Мы ходили с напряжением. Был он недолго. Вернулся. Молча прошёл в кабинет. Сел. Мы сидим ждём, что скажет.

– Так вот, вчера был секретариат. Без меня. И решено освободить Кондратовича, Лакшина, Виноградова, Марьямова и Саца.

Ну и ну! Я смотрю на Лакшина, он вроде бы готов к такому сообщению, он кандидат на снятие номер один, – и то он побледнел.

Молчим. Кто-то спрашивает: «А кого дают вместо нас?»

А.Т.: Дают? Мне уже не важно, кого дают. Я заявил, что подаю заявление об уходе… Дают Большова. Да нет, они уже все утверждены.

– Без вас?

Взрыв.

– Неужели вы не понимаете, что, конечно, без меня? Всё решили без меня! Константин Александрович Федин решил. Он председательствовал…

Выясняется, что решение вроде не совсем окончательное. А.Т. ещё предложили новый вариант редколлегии с тем, чтобы он подумал.

А.Т.: А что тут думать?

Думать ещё можно. Ещё остаётся один последний шанс – письмо. Надо всё-таки посылать. Но А.Т. в таком состоянии, что говорить ему об этом невозможно.

Литературная Москва гудела. К. Симонов послал в «Литературную газету» письмо, в котором как секретарь Союза писателей протестовал против неконструктивности действий секретариата. Кроме того, снятие сотрудников журнала проходило без ведома и присутствия Твардовского, секретаря Союза и главного редактора, что само по себе беспрецедентное нарушение устава Союза писателей и демократии.

Такие же письма написали Сурков и Исаковский и послали их в ЦК КПСС. Решился, наконец, отослать Брежневу давно написанное письмо и Твардовский. Ответа ждал две недели, высиживая в редакции до шести часов. Ответом генерального секретаря стало его соглашение на отставку Твардовского.

20 февраля Александр Трифонович попрощался с коллективом «Нового мира». После этого в его кабинете собралось ближайшее окружение Твардовского. Решили ехать к одному из присутствовавших. Выпив, Александр Трифонович заговорил о журнале:

– Я почти двадцать лет жизни отдал журналу. – И начал считать: сколько было в первый заход, сколько – во второй. Получилось что-то около восемнадцати лет (правильно – семнадцати). – Треть моей жизни. Не только сознательной. Вообще треть.

Подъехал Сац. Потом тут же появился Дементьев. И Дементьев предложил: «Давайте договоримся: каждый год, пока живы будем, собираться 20 февраля. Всем нашим наличным составом. Пусть это будет новомирский день». Предложение было трогательным. Я[69] знаю, что А.Т. не любит театральные эффекты, а в таком предложении есть какой-то элемент театральности, а лучше сказать – затрёпанности, даже инфантильности. Ну, казалось бы, чего нам, старым и седым, договариваться как юношам? Но тут и А.Т. растрогался и поддержал Дементьева. Вот и перевернулась почти уже окончательно, да что почти – окончательно наша долгая, странная, горькая, и печальная, и трижды радостная страница…

Памятник А. Твардовскому и В. Тёркину

* * *

Весть об отставке Твардовского стала мировой сенсацией. Гудели все радиостанции Европы и Нового Света. Корреспондент «Обсервера» заявил: «Будущее советской литературы теперь закрыто плотной завесой тумана». Многие указывали на то, что редактор «Нового мира» пытался «связать коммунизм со свободой творчества», что «отставка его является крахом такого рода иллюзий».

Один корреспондент вспомнил время, предшествовавшее появлению Брежнева: «Ошибкой Твардовского было то, что с уходом Хрущёва он не понял, что часы советской литературы переведены назад. Яростное сопротивление новым веяниям, в литературе особенно, стало нарастать после вторжения советских войск в Чехословакию»[70].

Зарубежные корреспонденты дружно хоронили советскую литературу: «С именем Твардовского была связана надежда советской литературы, а теперь она погасла на многие годы», «Просвет в будущее советской литературы исчез».

Русская литература выдержала нанесённую ей травму, а Твардовский не смог. Великого поэта убили, «отняв у него его детище, его страсть – его журнал».