В мае 1956 года москвичи могли наблюдать на вечернем небе космическую гостью – огромную комету, разбрызгивавшую фейерверки красноватых искр. Особенно хорошо она была видна за городом.

В Переделкино в это время находились писатель Ю.К. Олеша и поэт В.А. Луговской. Юрий Карлович следил за небесной странницей с детским восторгом и любопытством. Владимир Александрович, напротив, был мрачен.

– Не к добру, не к добру появилась эта красавица-гостья, – рычал он своим раскатистым львиным басом. – Непременно должно случиться что-то трагическое, что-то несущее нам невосполнимые потери.

Как в воду глядел поэт. Вечером 13 мая в Переделкино узнали о трагическом конце А.А. Фадеева. В предсмертном обращении к ЦК КПСС Александр Александрович писал: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено…»

Для отечественной литературы это была тяжёлая утрата. Но, что интересно, смерть Фадеева стала первой в очереди потерь, последовавших за ней. Сам Луговской умер спустя год, не дожив месяц до своего 56-летия. Напророчил.

В воспоминаниях Гр. Я. Бакланова «Жизнь, подаренная дважды» запечатлён следующий эпизод из нелёгкого бытия первого секретаря Союза писателей СССР: «Александр Трифонович Твардовский рассказывал мне, как был у него разговор с Фадеевым про аресты, какие идут по стране. Я выясню, сказал Фадеев, и при следующей встрече разъяснил: арестовано всего… Он назвал цифру с точностью до единицы: девятьсот с чем-то человек. Миллионы уже сидели по лагерям, миллионы расстреляны, уморены голодом – девятьсот с чем-то…

– Если ты не веришь, – тебе не место в партии.

Вот так он сказал. И взгляд у него был в тот момент… Впрочем, я и сам наблюдал у него этот взгляд человека, который всё человеческое оставил за чертой, переступил».

Оказалось – не переступил, не выдержал двоедушия, а перед кончиной ещё и поднёс душу высшему руководству КПСС, этого ордена меченосцев XX столетия. О предсмертном письме Александра Алексеевича Фадеева массы узнали только через треть столетия после его гибели – «Правда», 20 сентября 1990 года:

«Письмо это долгие годы считалось утраченным. Поиски его не прекращались, и многие писатели, деятели культуры просили предать этот волнующий документ гласности. Письмо удалось обнаружить в архивах – оно публикуется в только что подписанном к печати очередном номере общественно-политического еженедельника „Гласность“ (он выходит в свет 20 сентября).

Кровью сердца легли на бумагу слова: „Лучшие кадры, литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих…“ До рокового выстрела 13 мая 1956 года оставались считаные часы, а может, минуты – Александр Фадеев признавался в своей горькой исповеди: „Литература – эта святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа“.

А на последней, пятой странице – последняя роковая черта: „Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл“. Избавление от „этого гнусного существования“ он принял „с превеликой радостью“.

Была последняя надежда „хоть сказать это людям, которые правят государством“, но – увы – в течение трёх лет, несмотря на просьбы, его так и не приняли.

Он просил похоронить его рядом с матерью.

Когда Александра Фадеева не стало, проведённым расследованием было установлено, что за день до трагического выстрела у себя на московской квартире он долго беседовал с С. Маршаком и Н. Погодиным. Затем, вечером, вместе с сыном уехал на дачу в Переделкино.

Секретарь А. Фадеева позже рассказывала, что после встречи с С. Маршаком он долго не мог успокоиться – не действовали никакие снотворные. По признанию домработницы, утром 13 мая он заходил на кухню, но от завтрака отказался. Выглядел очень взволнованным.

Около 15 часов в кабинет вошёл одиннадцатилетний сын Миша и увидел отца мёртвым с огнестрельной раной. В кабинете было письмо, адресованное Центральному комитету партии…

Газета „Гласность“ публикует его полностью на 6-й странице – там, где обычно печатаются неизвестные и малоизвестные документы, материалы из архивов. Еженедельник, под названием которого стоит разъяснительная строка „Информация, мнения, комментарии“, помимо острых писем трудящихся, интервью с видными политическими и общественными деятелями, статистическими и другими материалами, регулярно открывает перед читателями архивные тайны.

Как сообщил главный редактор „Гласности“ Ю. Изюмов, поиск неизвестных документов истории – одно из постоянных направлений работы редакционного коллектива. Готовятся к печати, в частности, страницы личных архивов Сталина, Троцкого Бухарина, Ежова…»

Это информация ТАСС – Телеграфного агентства Советского Союза. А вот само письмо А.А. Фадеева:

«Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, – физически истреблены или погибли, благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; всё остальное, мало-мальски способное создавать истинные ценности, умерло, не достигнув 40–50 лет.

Литература – эта святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых „высоких“ трибун – таких как Московская конференция или XX партсъезд – раздался новый лозунг „Ату её!“ Тот путь, которым собираются исправить положение, вызывает возмущение: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же затравленности и потому не могущих сказать правду, – выводы глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических привычек, сопровождаются угрозой, всё той же „дубинкой“.

С каким чувством свободы и открытости мира входило моё поколение в литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные произведения мы создавали и ещё могли бы создать!

Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожили, идеологически пугали и называли это – „партийностью“. И теперь, когда всё это можно было бы исправить, сказалась примитивность, невежественность – при возмутительной доле самоуверенности – тех, кто должен был бы всё это исправить. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в роли париев и – по возрасту своему – скоро умрут. И нет никакого стимула в душе, чтобы творить…

Созданный для большого творчества во имя коммунизма, с шестнадцати лет связанный с партией, с рабочими и крестьянами, одарённый Богом талантом незаурядным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может породить жизнь народа, соединённая с прекрасными идеалами коммунизма.

Но меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плёлся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком, неисчислимых бюрократических дел. И даже сейчас, когда подводишь итог жизни своей, невыносимо вспоминать всё то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических порок, которые обрушились на меня, – кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться в силу подлинности и скромности внутреннего глубоко коммунистического таланта моего. Литература – этот высший плод нового строя – унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать ещё худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды.

Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.

Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение трёх лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять.

Прошу похоронить меня рядом с матерью моей.

А. Фадеев»

Предсмертное письмо большого писателя – знаковый документ, и главное в нём, на наш взгляд, вот это пророчество: «От них[42] можно ждать ещё худшего, чем от сатрапа Сталина». Это худшее началось с секретного доклада Хрущёва на XX съезде КПСС (март 1956 года) и закончилось сознательным развалом СССР в декабре 1991 года.

* * *

Для людей, бывших в довольно тесных отношениях с Фадеевым, он остался загадкой – твердокаменный коммунист, человек железной воли – и вдруг такой финал!

– Александр Александрович, – удивлялся современник, – при всех к нему симпатиях, всё-таки оставался фигурой не до конца разгаданной. Из тех, с кем люби, да оглядывайся. От него можно было ожидать всякого. Порывистый и властолюбивый, многолетний генсек Союза писателей, любимец женщин, с молодым лицом и седым зачёсом густых откинутых назад волос, он умел держаться на людях, умел выступать. С трибун говорил высоким тенором, пуская то властные, то лирические фиоритуры. Причём, случалось, умел со страстью утверждать не то, что думал и к чему был действительно привязан душой. А даже прямо противоположное. Таким примером внушал, что это свойство умелого партийного лидера.

Фадеев вырос в семье профессиональных революционеров. В шестнадцать лет (1917) вступил в партию большевиков. В Гражданскую войну партизанил на Дальнем Востоке, принимал участие в подавлении Кронштадтского мятежа.

Рано выделился на литературном поприще: в 1927 году страна зачитывалась его романом «Разгром». Годом раньше молодой писатель вошёл в состав руководства российской Ассоциации пролетарских писателей. С высокой трибуны РАПП наставлял свою паству на твёрдый творческий путь. Больше двадцати лет Фадеев главенствовал в Союзе писателей: заместитель председателя (1934–1939), секретарь, секретарь правления.

Роман «Молодая гвардия» стал классикой при жизни автора, хотя и доставил ему немало горечи, так как по указанию Сталина Фадееву пришлось переделывать его: вымучивать эпизоды о мнимом руководстве партии комсомольским подпольем; по поводу чего говорил К.А. Федину, что превращает «молодую гвардию в старую». С Константином Александровичем у Фадеева были тесные дружеские отношения. В Переделкине они с соседской простотой захаживали друг к другу в гости. Один из таких визитов Федин зафиксировал в дневнике 24 сентября 1955 года:

«Суббота… около полудня, когда я сидел за рукописью, пришёл Фадеев. Конечно, он понял, что я занят, извинился, сказал, что сейчас же уйдёт, но зашла речь о том, что же я пишу, и он попросил, чтобы я прочитал, и я не устоял, и волнение, разговор о прочитанном, похвала, ещё больше разволновавшая, и затем ещё дальше зашедший разговор – всё это кончилось обедом с ним вдвоём».

В своей многогранной деятельности выделил этот визит и Фадеев. «Единственное, что было хорошим, – итожил он, – это в конце сентября, когда я уже заболел, но был ещё крепок на ногах, зашёл я к Федину, и он прочёл мне чудесный отрывок из нового романа».

Обоих писателей объединяло и то, что Фадеев был ближайшим другом Твардовского, с которым бок о бок работал Федин. Александр Александрович импонировал Федину, как натура глубоко поэтическая, и он говорил по этому поводу:

«Фадеев был богато наделён чуткостью к искусству. Он ненасытно любил театр, музыку, живопись. И я уверен – больше всего он любил поэзию. Не столь уж часто встречаешь у прозаиков страсть к чтению стихов. Фадеев читал их именно со страстью, слушал, как музыкант слушает оркестр, ценил, как поэт ценит поэтов.

У него была редкостная память на прекрасное: он держал в ней песни, стихи, прозу, он слово в слово мог повторять целые страницы из великих писателей, философов, политиков. Он знал множество книг по содержанию, толпы героев по именам… Весь этот мир его памяти не был библиотекой, из которой не берут книг… Этот мир был деятельной душой художника…»

За бронированной важностью высокого функционера скрывалась тонкая и противоречивая натура, снедаемая внутренним противоречием между политиком и человеком, между писателем и государственным деятелем. И.Г. Эренбург вспоминал:

– Фадеев иногда говорил о какой-либо книге: «Конечно, талантливо… Но поймите меня правильно – дело не в абсолютных оценках. Есть государственная точка зрения, и в этом плане книга вредная…»

Приводил Илья Григорьевич и другой пример – казус с Пастернаком:

– В беседах со мной он часто любовно отзывался о писателях, которых был вынужден публично осуждать. Помню нашу встречу после доклада Фадеева, в котором он обличал «отход от жизни» некоторых писателей, среди них Пастернака. Мы случайно встретились на улице Горького возле дома, где я живу. Александр Александрович уговорил меня пойти в кафе на углу, заказал коньяк и сразу сказал: «Илья Григорьевич, хотите послушать настоящую поэзию?..» Он начал читать на память стихи Пастернака, не мог остановиться, прервал чтение только для того, чтобы спросить: «Хорошо?» Это было не лицемерием, а драмой человека, отдавшего всю свою жизнь делу, которое он считал правым.

Из жизни Фадеев ушёл так и не разгаданный современниками. Федина поразила одна деталь, связанная с кончиной Александра Александровича: на столике, стоявшим рядом с постелью почившего, стоял портрет Сталина. Константин Александрович недоумевал:

– Не знаю, что он этим хотел сказать.

Самоубийство многолетнего главы самой популярной идеологической организации страны нутром старого подпольщика понял Молотов, бросивший на похоронах писателя: «Это он не в себя стрелял, это он в партию стрелял!»

Надгробное слово над могилой усопшего произнёс К.А. Федин. Оно было человечным и возвышенным:

– Фадеев умел завоёвывать друзей и умел быть другом… – мягко говорил он. – За трагической чертой, которая безжалостно и жутко отделила Александра Фадеева от нас, он остаётся в нашем сознании прежним – весёлым, красивым, пышущим красками жизни, со своими незабываемыми россыпями пронзительно звонкого смеха, другом, товарищем, прекрасным талантливым писателем.

Всю свою жизнь Александр Александрович Фадеев оставался верен изначальным мечтам и целям Октябрьской революции. Ради этих идеально понятных норм он пустил себе пулю в сердце.

* * *

Маршак – К.И. Чуковскому, 10 мая 1960 года

«Фадеев накануне самоубийства пришёл ко мне и застал у меня Тамару Григорьевну[43]. Он был немного более сдержан, чем всегда, но по его виду я никак не мог предположить, что передо мной человек, который на другой день лишит себя жизни.

Он подробно расспрашивал меня о моём здоровье, о том, куда я намерен поехать лечиться. А я заговорил с ним о Твардовском, с которым он незадолго перед этим серьёзно поссорился. Мне очень хотелось их помирить. Не желая мешать нашему разговору, Тамара Григорьевна поспешила проститься с нами, и я вышел проводить её. В коридоре она сказала мне вполголоса, но твёрдо и уверенно:

– Не говорите с ним ни о себе, ни о Твардовском. Вы посмотрите на него!

Она заметила то, что как-то ускользнуло от меня, знавшего Фадеева гораздо больше и ближе».