«Задушили в подворотне». 9 мая 1945 года корреспондент газеты «Красная звезда» Василий Гроссман говорил с тревогой:
– Неужели мы уступим писателям будущих поколений честь рассказать об этом миру?
Этот вопрос прозвучал со страниц «Литературной газеты» в День Победы СССР в Великой Отечественной войне. В статье «Труд писателя» подполковник Гроссман писал: «Вот оно и пришло, время нашей ответственности. Отдаём ли мы себе отчёт в размерах и тяжести этой ответственности? Принимаем ли огромность благородной и совсем не лёгкой работы? Понимаем ли мы, что нам, никому иному, пришло время вступить в сражение с силами забвения, с медленным и неумолимым течением времени. Мы – очевидцы и свидетели того, как чёрное, мировое зло ворвалось на простор Европы, сокрушая, испепеляя добро, мораль и самую жизнь».
Великой войне Гроссман посвятил дилогию: «За правое дело» и «Жизнь и судьба». Работал над ними, по его признанию, шестнадцать лет. 24 октября 1959 года сообщал С.И. Липкину: «Закончил работу над третьей частью[38]. Правил, сокращал, дописывал. Вот и пришло моё время проститься с людьми, с которыми был связан каждый день на протяжении шестнадцати лет. Странно это, уж очень мы привыкли друг к другу, я-то, наверное».
Первая книга дилогии была опубликована в 1952 году в номерах с седьмого по десятый журнала «Новый мир».
В романе «Жизнь и судьба» война была изображена очень реалистично и во многом на бытовом уровне, как трагедия простых людей. Дм. Быков[39] об этой стороне романа писал: «Жизнь и судьба беспрерывных трагедий: ад фашистского лагеря, ад колымского лагеря, ад гетто, ад лубянской камеры…»
Словом, в романе было то, что советская власть афишировать не хотела, и у Гроссмана были большие сомнения насчёт прохождения его детища через цензуру. Липкину он говорил:
– Я не переживаю радости, подъёма, волнений. Но чувство хоть смутное, тревожное, озабоченное, а уж очень серьёзное оказалось. Прав ли я? Это первое, главное. Прав ли перед людьми, а значит, и перед Богом? А дальше уж второе, писательское – справился ли я? А дальше уж третье – её судьба, дорога. Но вот сейчас я как-то очень чувствую, что это третье, судьба книги, от меня отделяется в эти дни. Она осуществит себя помимо меня, раздельно от меня, меня уже может не быть.
Как в воду глядел писатель. Судьба у романа оказалась тяжёлой. Гроссман отнёс рукопись в журнал «Знамя». Кожевников, его главный редактор, долго не мог принять никакого решения. Наконец отнёс рукопись в КГБ. В один из февральских дней 1961 года на квартиру Гроссмана пришли двое в штатском и предъявили ордер на изъятие романа «Жизнь и судьба». Забрали все машинописные экземпляры и первоначальную рукопись, черновики глав, не вошедших в роман, и все подготовительные материалы, эскизы и наброски.
Когда незваные гости ушли, Гроссман позвонил своему другу С.И. Липкину: «Приезжай сейчас же».
– Я понял, – вспоминал Семён Израилевич, – что случилась беда. Но мне в голову не приходило, что арестован роман. На моей памяти такого не бывало. Писателей арестовывали охотно, но рукописи отбирались во время ареста. Только недавно я узнал, что ещё в 1926 году изъяли рукопись у Булгакова.
На ночь глядя к Василию Семёновичу приехал Твардовский. О неожиданном визите главного редактора журнала «Новый мир» Гроссман поведал тому же Липкину:
– Он сказал, что роман гениальный. Потом, выпив, плакал: «Нельзя у нас писать правду, нет свободы». Говорил: «Напрасно ты отдал бездарному Кожевникову. Ему до рубля девяти с половиной гривен не хватает. Я бы тоже не напечатал, разве что батальные сцены. Но не сделал бы такой подлости, ты меня знаешь».
Смеясь, Гроссман мне рассказывал: «Как всегда, водки не хватило. Твардовский злился, мучился. Вдруг он мне заявил: „Все вы, интеллигентики, думаете только о себе, о тридцать седьмом годе, а до того, что Сталин натворил во время коллективизации, погубил миллионы мужиков, – до этого тебе дела нет“. И тут он стал мне пересказывать мои же слова из „Жизни и судьбы“. „Саша, одумайся, об этом я же написал в романе“. Глаза у него стали сначала растерянными, потом какими-то бессмысленными, он низко опустил голову…»
Н.С. Хрущёв
По собственному выражению Гроссмана, его «задушили в подворотне». Поэтому ни у нас, ни за рубежом об аресте романа «Жизнь и судьба» не знали, хотя автор и боролся за возвращение своего детища. Обращался за помощью к члену ЦК КПСС Д.А. Поликарпову (он заведовал культурой), к секретарю управления Союза писателей СССР Маркову, секретарю управления Союза писателей РСФСР Сартакову, к председателю правления Московского отделения Союза писателей Щипачёву. Всё было тщетно. Решил обратиться к самому Хрущёву, направив к первому секретарю ЦК КПСС обстоятельное письмо. Что и сделал спустя год после ареста рукописи. Коротко рассказав о сути дела, Гроссман писал:
«Я хочу честно поделиться с Вами моими мыслями. Прежде всего должен сказать следующее: я не пришёл к выводу, что в моей книге есть неправда. Я писал в своей книге то, что считал и продолжаю считать правдой, писал лишь то, что продумал, прочувствовал, перестрадал.
Моя книга не есть политическая книга. Я, в меру своих ограниченных сил, говорил в ней о людях, об их горе, радости, заблуждениях, смерти, я писал о любви к людям и о сострадании к людям. В моей книге есть горькие, тяжёлые страницы, обращённые к нашему недавнему прошлому, к событиям войны. Может быть, читать эти страницы нелегко. Но, поверьте мне, – писать их было тоже нелегко. Но я не мог не написать их.
Я начал писать книгу до XX съезда партии, ещё при жизни Сталина. В эту пору, казалось, не было ни тени надежды на публикацию книги. И всё же я писал её. Ваш доклад на XX съезде придал мне уверенности. Ведь мысли писателя, его чувства, его боль есть частица общих мыслей, общей боли, общей правды.
Я предполагал, отдавая рукопись в редакцию, что между автором и редактором возникнут споры, что редактор потребует сокращения некоторых страниц, может быть, глав. Редактор журнала „Знамя“ Кожевников, а также руководители Союза писателей Марков, Сартаков, Щипачёв, прочитавшие рукопись, сказали мне, что печатать книгу нельзя, вредно. Но при этом они не обвинили книгу в неправдивости. Один из товарищей сказал:
– Всё это было или могло быть, подобные изображённым людям также были или могли быть.
Другой сказал:
– Однако печатать книгу можно будет через 250 лет.
Ваш доклад на XXII съезде с новой силой осветил всё тяжёлое, ошибочное, что происходило в нашей стране в пору сталинского руководства, ещё больше укрепил меня в сознании того, что книга „Жизнь и судьба“ не противоречит той правде, которая была сказана Вами, что правда стала достоянием сегодняшнего дня, а не откладывается на 250 лет. Тем для меня ужасней, что книга моя насильственно изъята, отнята у меня. Эта книга мне так же дорога, как отцу дороги его честные дети. Отнять у меня книгу – это то же, что отнять у отца его детище.
Вот уже год, как книга изъята у меня. Вот уже год, как я неотступно думаю о трагической её судьбе, ищу объяснения происшедшему. Может, объяснение в том, что книга моя субъективна? Но ведь отпечаток личного, субъективного имеют все произведения литературы, если они не написаны рукой ремесленника. Книга, написанная писателем, не есть прямая иллюстрация к взглядам политических и революционных вождей. Соприкасаясь с этими взглядами, иногда сливаясь с ними, иногда в чём-то приходя в противоречие с ними, книга всегда неизбежно выражает внутренний мир писателя, его чувства, близкие ему образы и не может не быть субъективной. Так всегда было. Литература не эхо, она говорит о жизни и о жизненной драме по-своему…
Почему же на мою книгу, которая, может быть, в какой-то мере отвечает на внутренние запросы советских людей, книгу, в которой нет лжи и клеветы, а есть правда, боль, любовь к людям, наложен запрет, почему она забрана у меня методами административного насилия, упрятана от меня и от людей, как преступный убийца? Вот уже год, как я не знаю, цела ли моя книга, хранится ли она, может быть, она уничтожена, сожжена?
Если моя книга – ложь, пусть об этом будет сказано людям, которые хотят её прочесть. Если книга моя – клевета, пусть будет сказано об этом. Пусть советские люди, советские читатели, для которых я пишу 30 лет, судят, что правда и что ложь в моей книге. Но читатель лишён возможности судить меня и мой труд тем судом, который страшней любого другого суда, – я имею в виду суд сердца, суд совести. Я хотел и хочу этого суда.
Мало того, что книга моя была отвергнута в редакции „Знамя“, мне было рекомендовано отвечать на вопросы читателей, что работу над рукописью я не закончил ещё, что работа эта затянется на долгое время. Иными словами, мне было предложено говорить неправду. Мало того, когда рукопись моя была изъята, мне предложили дать подписку, что за разглашение факта изъятия рукописи я буду отвечать в уголовном порядке…
Как же понять, что в наше время у писателя производят обыск, отбирают у него книгу, пусть полную несовершенства, но написанную кровью его сердца, написанную во имя правды и любви к людям, и грозят ему тюрьмой, если он станет говорить о своём горе.
Я прошу Вас вернуть свободу моей книге, я прошу, чтобы о моей рукописи говорили и спорили со мной редакторы, а не сотрудники Комитета государственной безопасности.
Нет смысла, нет правды в нынешнем положении, в моей физической свободе, когда книга, которой я отдал свою жизнь, находится в тюрьме, ведь я её написал, ведь я не отрекался и не отрекаюсь от неё. Прошло двенадцать лет с тех пор, как я начал работу над этой книгой. Я по-прежнему считаю, что написал правду, что писал я её, любя и жалея людей, веря в людей. Я прошу свободы моей книге».
Хрущёв передал письмо Суслову, секретарю ЦК по идеологии, и тот около трёх часов беседовал с писателем. Суть разговора Василий Семёнович пересказал Липкину: «Партия ценит такие произведения Гроссмана, как „Народ бессмертен“, „Степан Кольчугин“, военные рассказы и очерки. Что же касается „Жизни и судьбы“, его публикация нанесёт вред коммунизму, советской власти, советскому народу». В качестве компенсации за потерю этого произведения Суслов обещал содействовать изданию сочинений Гроссмана в пяти томах: «Издадим пятитомник, а о романе и не думайте».
Как не думать о том, чему писатель посвятил практически всю жизнь? Мысли о насильно исторгнутой книге язвили и немало поспособствовали уходу из жизни выдающегося писателя[40].
Писатель ушёл из жизни, так и не увидав свою главную книгу изданной. Впервые роман «Жизнь и судьба» вышел в 1980 году во Франции, где он стал бестселлером. С восторгом приняли известие об этом и на родине Гроссмана:
– Какое счастье, какое возвышающее нас счастье! Когда я узнал об этом, сердце моё, больное моё сердце забилось по-молодому, и слёзы на глазах загорелись не старческие, а молодые, счастливые. Неужели мой друг оттуда, из элизиума, не видит, не радуется вольной поступи своего детища?[41]
Сразу после окончания работы над романом Василий Семёнович говорил Липкину:
– Судьба книги от меня отделяется в этот день. Она осуществит себя помимо меня, раздельно от меня, меня уже может не быть.
Но полностью полагаться на судьбу Гроссман не стал, а завещал друзьям издать роман любой ценой, пусть даже переправив его за границу, что и сделал писатель Владимир Войнович (рукопись романа хранилась у Липкина, микрофильмы с машинописных листов делал Сахаров).
Роман называли эпическим и сравнивали с эпопеей Л.Н. Толстого – «Война и мир» нашего времени. Заголовки газетных статей вещали: «Великий русский роман», «Роман, продолжающий великие русские традиции», «Титан в сердцевине тьмы»… Словом, страна Бальзака и Стендаля, Флобера и Пруста поняла и оценила творение Гроссмана. На родине двухвековой срок издания романа «Жизнь и судьба» был прерван горбачевской перестройкой в 1988 году. Поздновато, но лучше, чем никогда.