Одной из первых на начавшуюся войну откликнулась Анна Ахматова. Уже в июле 1941 года она писала:

Ольга Берггольц писала о поэтессе той поры: «С лицом, замкнутым в суровости и гневности, с противогазом через плечо, она несла дежурство как рядовой боец противопожарной обороны. Она шила мешки для песка, которыми обкладывали траншеи-убежища».

Как-то Берггольц зашла к Ахматовой и поразилась: «Она живёт у дворника в подвале, в тёмном-тёмном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком. На досках, находящих друг на друга, – матрасишко, на краю – закутанная в платки, с ввалившимися глазами – Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии. Она почти голодает, больная, испуганная. И так хорошо сказала:

– Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведёт эту войну, позорную, страшную…»[32]

Из монолога Анны Андреевны, который одобрила гостья («так хорошо сказала»), следовало, что Гитлер и Сталин – одно и то же. То есть великая поэтесса частично отметала политический режим, установленный в СССР. На Лубянке о сём ведали и глаз не спускали с писательской элитки[33]. Все годы своего существования Союз писателей и его «филиалы» находились под бдительным наблюдением КГБ. Ю.М. Оклинский писал в своём исследовании «Загадки советской литературы: «Многих писателей с семьями – Федина, Пастернака, Леонова, Асеева, Исаковского и др. – с продвижением немцев к Москве эвакуация занесла в провинциальный городок на Каме Чистополь (Татария). В результате здесь создалось то, чего прежде не могли представить даже самые смелые фантазии, – мощное отделение Союза писателей из первачей-„олимпийцев“. Для здешних глухих и сонных мест оно работало необычайно активно. Возглавлял организацию и наиболее активно работал Федин. Происходящее с особой тщательностью вынюхивали и отслеживали сексоты. Между тем К.А. вёл себя неосторожно. И собственные взгляды порой выражал резко».

Так, пребывая на лечении в Италии, писал 19 ноября 1933 года автору романа «Мы» Замятину о своих последних московских впечатлениях: «Был у Горького в Горках и на Никитской. В последний раз – на вечере с участием трёх членов правительства, самых высоких[34]. Братья-писатели вели себя унизительно. Алёша шутовал[35], скоморошничал всю ночь. Другие – петушками. Или кто как мог. Обстановка предельно грустная, но, так сказать, показательная».

Это о встрече верхушки советского руководства с другими наставниками народа, выразителями его дум и чаяний! Впрочем, в архиве КГБ хранились и более сильные документы, компрометировавшие классика советской литературы.

В декабре 1937 года Борис Пильняк, автор «Повести непогашенной луны», дал следующие показания на Федина:

– С Фединым я особенно близок. Мы с ним часто вели разговоры о невыносимом режиме в партии, о том недоверии, которым окружён человек. Этот режим рассматривался нами как террор. Если у Федина вначале было возмущение против Троцкого, «этой обезьяны, которая сидит за границей и добивается власти в России, не спрашивая нас, хотим ли мы сидеть под его пятой», то аресты, непонятные и необъяснимые, обернули Федина против всей партии – Сталина и Ежова, как выполнителя воли Сталина. Мы сходились на том, что партии нет, что есть один Сталин, что положение в партии и стране грозит катастрофой. Федин боялся войны с немцами: «Когда эта семидесятимиллионная масса, голодная и убеждённая в своём нацизме, железным сапогом раздавит Россию».

В июле 1943 года наркомат госбезопасности СССР рассматривал Федина как врага советской власти и серьёзную опасность для неё. В секретном документе управления контрразведки наркомата «Об антисоветских проявлениях и отрицательных политических настроениях среди писателей и журналистов» о нём говорилось: «Федин К.А., писатель, до 1918 года был в плену в Германии, поклонник „немецкой культуры“, неоднократно выезжал в Германию и был тесно связан с сотрудниками германского посольства в СССР».

В этом документе приводились и крамольные высказывания писателя, зафиксированные сексотами:

– Всё русское для меня давно погибло с приходом большевиков. Теперь должна наступить новая эпоха, когда народ больше не будет голодать, не будет всё с себя снимать, чтобы благоденствовала какая-то кучка людей (большевиков). За кровь, пролитую на войне, народ потребует плату, и вот здесь наступит такое…

– Нас отучили мыслить. Если посмотреть, что написано за эти два года, то это сплошные восклицательные знаки…

– Ничего мы сделать без Америки не сможем. Превратившись в нищих и прося рукой подаяния, – вот в таком виде мы сейчас стоим перед Америкой. Ей мы должны поклониться и будем ходить по проволоке, как дрессированные собаки.

В конце 1943 года вышел первый том мемуарной работы Федина «Горький среди нас», в следующем году появился второй том. На них и отыгрались власти предержащие. Первыми на писателя обрушились партийные органы. В «Правде» появилась разгромная статья «Ложная мораль и искажённая перспектива», в газете «Литература и искусство» – «Вопреки истории». Затем последовали устные проработки автора на писательских собраниях. Черту под ними подвёл нарком госбезопасности В.И. Меркулов:

«Книга Федина о Горьком плохая. Недопустимо опубликование писем и высказываний Горького без учёта, что это в итоге исказит образ Алексея Максимовича. Горький не сразу стал тем писателем и учителем жизни, которого высоко чтит советская страна. И бестактно сейчас, в интересах личной писательской биографии, публиковать то, что было сказано Горьким совсем в другое время, на иной стадии нашей общественной и литературной жизни.

У меня тоже есть письма Горького, воспоминания о беседах с ним, но я не предаю и не предам этот материал гласности в интересах сохранения в народе цельного образа великого писателя, пришедшего к полному единению со своим народом, с партией, с советским государством».

«Смешны и оголённо ложны все разговоры о реализме в нашей литературе. Может ли быть разговор о реализме, когда писатель принуждается изображать желаемое, а не сущее? Печальная судьба реализма при всех видах диктатуры одинакова. Это требование фальсификации истории. Горький – человек великих шатаний, истинно русский, истинно славянский писатель со всеми безднами, присущими русскому таланту, – уже прилизан, приглажен, фальсифицирован, вытянут в прямую марксистскую ниточку. Хотят, чтобы и Федин занялся тем же!»

В информационной записке Меркулова от 31 октября 1944 года на имя А.А. Жданова, идеолога партии и секретаря ЦК, Константин Александрович именовался озлобленным внутренним эмигрантом. В записке приводилось высказывание писателя о советской литературе:

«Сижу в Переделкино и с увлечением пишу роман, который никогда не увидит света, если нынешняя литературная политика будет продолжаться. В этом писании без надежды есть какой-то сладостный мазохизм. Пусть я становлюсь одиозной фигурой в литературе, но я есть русский писатель и таковым останусь до гроба – верный традициям писательской совести. Не нужно заблуждаться, современные писатели превратились в патефоны. Пластинки, изготовленные на потребу дня, крутятся на этих патефонах, и все они хрипят совершенно одинаково.

Леонов думает, что он какой-то особый патефон. Он заблуждается. „Взятие Великошумска“ звучит совершенно так же, как „Непокорённые“ Б. Горбатова или „Радуга“ В. Василевской. На музыкальное ухо это нестерпимо.

Пусть передо мной закроют двери в литературу, но патефоном быть я не хочу и не буду им. Очень трудно мне жить. Трудно, одиноко и безнадёжно».

По наработкам Л. Берии Федину грозило нечто большее, чем отлучение от литературы: готовилось «дело» об антисоветском писательском центре. Крутые меры по «промывке» мозгов литературных работников обдумывал Сталин. Анархия войны и хмель замаячившей победы кружили головы думающих людей. Родились иллюзии на изменения положительного курса. Проявилась тяга к англосаксонской демократии и европейским рыночным отношениям. Эти тенденции требовалось пресечь на корню. Для серьёзного разговора в Кремль был вызван генеральный секретарь Союза писателей СССР А.А. Фадеев. Сохранился его рассказ о встрече с вождём[36] в феврале 1945 года:

«Меня вызвал к себе Сталин. Он был в военной форме маршала. Встав из-за стола, он пошёл мне навстречу, но сесть меня не пригласил (я так и остался стоять), начал ходить передо мною:

– Слушайте, товарищ Фадеев, – сказал мне Сталин, – вы должны нам помочь.

– Я коммунист, Иосиф Виссарионович, а каждый коммунист обязан помогать партии и государству.

– Что вы там говорите – коммунист, коммунист. Я серьёзно говорю, что вы должны нам помочь как руководитель Союза писателей.

– Это мой долг, товарищ Сталин, – ответил я.

– Э, – с досадой сказал Сталин, – вы все там в Союзе бормочете „мой долг“, „мой долг“… Но вы ничего не делаете, чтобы реально помочь государству в его борьбе с врагами. Вот вы, руководитель Союза писателей, а не знаете, среди кого работаете.

– Почему не знаю? Я знаю тех людей, на которых я опираюсь.

– Мы вам присвоили громкое звание генерального секретаря, а вы не знаете, что вас окружают крупные международные шпионы. Это вам известно?

– Я готов помочь разоблачать шпионов, если они существуют среди писателей.

– Это всё болтовня, – резко сказал Сталин, останавливаясь передо мной и глядя на меня, стоявшего почти как военный, держа руки по швам. – Это всё болтовня. Какой вы генеральный секретарь, если вы не замечаете, что крупные международные шпионы сидят рядом с вами.

Признаюсь, я похолодел. Я уже перестал понимать самый тон и характер разговора, который вёл со мной Сталин.

– Но кто же эти шпионы? – спросил я тогда.

Сталин усмехнулся одной из тех своих улыбок, от которых некоторые люди падали в обморок, и которая, как я знал, не предвещала ничего доброго.

– Почему я должен вам сообщать имена этих шпионов, когда вы обязаны были их знать? Но если вы уж такой слабый человек, товарищ Фадеев, то я вам подскажу, в каком направлении надо искать и в чём вы нам должны помочь. Во-первых, крупный шпион – ваш ближайший друг Павленко. Во-вторых, вы прекрасно знаете, что международным шпионом является Илья Эренбург. И наконец, разве вам не было известно, что Алексей Толстой – английский шпион? Почему, я вас спрашиваю, вы об этом молчали? Почему вы не дали нам ни одного сигнала? Идите, – повелительно сказал Сталин и отправился к своему столу. – У меня нет времени больше разговаривать на эту тему, вы сами должны знать, что вам следует делать».

Обвинив главу Союза писателей в том, что он знал о существовании под носом у него «шпионского гнезда» (Эренбург, Толстой, Павленко[37]), Сталин выпихнул его из своего кабинета, не дав открыть рта. Ему были нужны не оправдания Фадеева, а документ от него о врагах партии и народа, обосновавшихся в Союзе писателей («вы сами должны знать, что вам следует делать»). Не зря вождь дважды попрекнул писателя его званием генерального секретаря – отрабатывать его надо.

Высокий пост не радовал писателя. Валерия Герасимова, его первая жена, говорила, что подобные шельмования заставляли Фадеева с рыданиями кататься по полу, повторяя:

– Не могу… больше я не могу.

После сильных потрясений Фадеев уходил в «пещеру», то есть пил, затем болел и лечился. К счастью для него и русской литературы, Сталин не решился дать добро на раскручивание «дела» об антисоветском писательском центре. Во-первых, в феврале 1945 года умер А.Н. Толстой, один из главных фигурантов замышляемого судебного процесса. Но главное, конечно, то, что реально полностью изменилась политическая ситуация в мире. Страна-победительница в послевоенном мире. Да и невыгодно было обнажать внутреннюю слабость режима расправой над духовными лидерами страны. К тому же не за горами был Нюрнберг – процесс над реальными международными преступниками.