Как-то группа писателей приехала в подмосковный колхоз «Серп и молот». Столичные гости рассказывали о новинках литературы, а сельчане приготовили для них небольшой концерт. В зале сидели поэт Алексей Фатьянов и журналист Юлий Филатов. На сцену поднялась девушка и объявила:

– Сейчас хор исполнит песню «Соловьи» композитора Соловьёва-Седого, слова народные.

Филатов толкнул Алексея в бок. Поэт улыбнулся и прошептал:

– Не беда, с народом можно славою поделиться.

Да, песня «Соловьи», написанная на слова Фатьянова, быстро приобрела широкую известность. А родилась она так.

В сентябре 1944 года советские войска перешли границу Венгрии и начали теснить немецко-хортистские полчища. При взятии Секешфехервара танк Фатьянова первым ворвался в город. За этот подвиг командование предоставило ему отпуск.

Поэт приехал в столицу и поселился в гостинице «Москва». Здесь он встретился со своим давнишним другом композитором В.П. Соловьёвым-Седовым, которому показал стихи, написанные на фронте. Василию Павловичу очень понравились «Соловьи» и «Ничего не говорила», которые так и просились на музыку. В тот же день на слова первого стихотворения композитор написал песню.

Вскоре в гостинице состоялся концерт, на котором Фатьянов читал свои стихи, а Соловьёв-Седой впервые исполнил «Соловьёв»: «Соловьи, соловьи, не тревожьте ребят…» После концерта к композитору подошёл статный военный, представился:

– Генерал Соколов, – и продолжил: – Песня у вас получилась замечательная, но…

Это «но» заключалось в том, что генерал посоветовал заменить слово «ребята» на «солдаты». Соловьёв возразил: мы, мол, за годы войны привыкли к слову «боец», а оно не рифмуется в стихотворении. Слово же «ребята» – сердечное, тёплое, душевное. Генерал стоял на своём. По его мнению, слово «солдаты» обрело новый смысл, стало содержательнее:

– Все мы, независимо от воинских званий, занимаемых должностей и знаков различия, – все мы солдаты героической советской армии.

Через несколько дней после этого знаменательного разговора всесоюзное радио уже передавало песню:

Авторы внемли совету генерала. Песня быстро докатилась до передовой, а солдаты разнесли её по всему Союзу.

…Судьба поэта сложилась непросто: песни на его стихи пела вся страна («На солнечной поляночке», «Давно мы дома не были», «Где же вы теперь, друзья однополчане?», «Три года ты мне снилась», «На крылечке твоём»), но его почти не печатали. При жизни не вышло ни одного сборника поэта. (Да и после смерти он не удостоился занесения в Большую советскую энциклопедию.)

Игнорирование чиновниками от литературы угнетало Фатьянова. Поэт жаловался на свою судьбу А.Т. Твардовскому. Тот утешал:

– Да тебе повезло, Алексей! Кто вспомнит обо мне через четверть века? А твои песни поёт народ.

Александр Трифонович оказался неплохим пророком: песни на стихи Алексея Фатьянова не забыты, их знает и поёт уже не одно поколение россиян.

«Нам дороги эти позабыть нельзя». Одним из первых поэтических откликов на начало Великой Отечественной войны было стихотворение В.С. Шефнера «Верим в победу!» Оно написано 23 июня в Ленинграде:

Стихотворение «Верим в Победу!» проникнуто публицистическим пафосом. В начале его поэт противопоставляет «врага» и «мирную страну», «белые ночи» и «чёрную войну», то есть войну неправедную, несправедливую, захватническую, несущую смерть и страдания, горе. О такой войне Стендаль говорил: «Всякое восстание против чужеземельных захватчиков – дело законное и есть первый долг каждого народа».

И на втором дне войны автор уверенно говорит об исходе её для врага, завершая этим своё стихотворение:

К. Симонов. Своё знаменитое стихотворение «Жди меня, и я вернусь» тоже написано в первые дни войны, о чём К. Симонов рассказывал позднее:

– Я считал, что эти стихи – моё личное дело… Но потом, несколько месяцев спустя, когда мне пришлось быть на далёком севере и когда метели и непогода иногда заставляли просиживать сутками где-нибудь в землянке или в занесённом снегом бревенчатом домике, в эти часы, чтобы скоротать время, мне пришлось самым разным людям читать стихи. И самые разные люди десятки раз при свете коптилки или ручного фонарика переписывали на клочке бумаги стихотворение «Жди меня», которое, как мне раньше казалось, я написал только для одного человека. Именно этот факт, что люди переписывали это стихотворение, что оно доходило до их сердца, – и заставил меня через полгода напечатать его в газете.

Напечатал, но не сразу: в «Красной звезде» стихотворение не приняли как слишком личное, и Симонов воспринял это как должное. Пошёл в редакцию «Правды», но не из-за стихотворения, а по другим делам. В кабинете П.Н. Поспелова, как и во всей редакции, было холодно. Пётр Николаевич сидел в синем ватничке. За разговором посетовал, что в газете мало печатается стихов, спросил, нет ли чего подходящего у Симонова. Константин Михайлович сказал, что нет.

– А мне тут товарищи говорили, что вы им читали как-то стихи, – возразил Поспелов.

Симонов неуверенно подтвердил: да, читал, но для газеты они не подходят, тем более для «Правды».

– А почему не для «Правды»? – засуетился Пётр Николаевич. – Откуда вы знаете, может быть, как раз и для «Правды»?

Не выдержав напора главного редактора главной газеты страны, Симонов прочитал свой крик души – «Жди меня». Когда кончил, Поспелов вскочил и забегал по кабинету, глубоко засунув руки в карманы своего ватника.

– А что, – сказал вдруг, – по-моему, хорошие стихи. Давайте напечатаем их в «Правде», почему бы нет?!

Для молодого поэта это была, конечно, большая честь, но и опростоволоситься не хотелось. Увидев его колебания, Пётр Николаевич вызвал на подмогу «старого зубра» редакции Е.М. Ярославского. Вдвоём довольно скоро убедили Симонова, что его стихотворение, лиричное и актуальное, должно быть напечатано как можно большим тиражом, то есть в «Правде».

По своему жанру стихотворение представляет собой любовное послание, обращение к любимой побудительно-заклинательного характера. В нём присутствуют элементы, придающие произведению характер исповеди. Присутствует в нём и гражданский мотив – выполнение героем своего долга, его вера в победу.

К. Симонов

Стихотворение построено в виде монолога лирического героя, бойца, к любимой женщине. Каждая строфа стихотворения имеет кольцевую композицию. Ключевые слова здесь – «жди меня». Каждая строфа начинается с этих срок, поэтому они звучат как заклинание. А заканчиваются строфы той же просьбой, обращённой к любимой: «Жди, когда уж надоест всем, кто вместе ждёт. Жди. И с ними заодно выпить не спеши».

Последние две строки стихотворения – апофеоз[22] русской женщины, её терпения, любви и душевных качеств. Любовь – великая сила, побеждающая смерть. Она способна сберечь воина в смертельном бою, говорит К. Симонов в стихотворении «Жди меня». Его лирический шедевр был опубликован в январе 1942 года, и именно тогда с многомиллионных газетных полос впервые зазвучали слова светлой любви и надежды.

Проникновенно, с глубоким лиризмом писала об этом стихотворении суровой поры современница поэта М.И. Алигер: «Поэт Константин Симонов стал всенародно известен. Сумел угадать самое главное, самое всеобщее, самое нужное людям тогда и тем помочь им в самую трудную пору войны. Но удалось ему это вовсе не потому, что он старался угадать, что сейчас нужнее всего людям, что сейчас может им лучше всего помочь.

Ничего подобного ему и в голову не приходило. Он написал то, что было жизненно необходимо ему самому. Выразил то, что было в эту минуту важнее всего для него самого. И только поэтому, именно поэтому стихи, написанные одним человеком, одним поэтом, одним солдатом, обращённые к одной-единственной женщине на свете, стали всеобщими, стали необходимыми людям, миллионам людей в самое тяжёлое для них время.

Сработал один из самых великих неписаных законов поэзии, ибо поэт никогда не может заранее поставить перед собой задачу написать стихи, необходимые миллионам, стихи, которые помогут этим миллионам справиться с тяжелейшей жизненной задачей. Но если он сам достаточно человечески значителен, если он вложит в свои стихи всего себя, если чувство, продиктованное ему стихами, окажется до предела сильным и огромным, стихи окажутся нужными миллионам других людей».

В том же трагическом сорок первом году Симонов написал стихотворение «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины». Оно посвящено поэту и корреспонденту А. Сучкову. По своему жанру это дружеское послание; одновременно оно напоминает исповедь лирического героя. Однако образ адресата, солдата Алёши, предельно обобщён. Перед читателями монолог лирического героя, в котором он обращается к своему другу, такому же бойцу. Этих людей многое связывает: ими пройдено немало дорог, в их душах – схожие чувства, обоим дорога Родина.

Композиционно стихотворение делится на две части. В первой поэт даёт картину народных страданий. Лирический герой стихотворения вспоминает о тяжёлых днях отступления на Смоленщине, когда войска оставляли врагу, мирное население – женщин, детей, стариков:

Вторая часть стихотворения звучит более оптимистично, появляется своеобразный лейтмотив: «Мы вас подождём». Эти слова, сказанные старухой под Борисовом, звучат как заклинание, обещание вернуться живыми. И недаром эти слова затем произносят «леса» и «пахоты». Сама Россия ждёт своих сыновей и просит их возвратиться домой. В последней строке поэт создаёт образ русской женщины, провожающей воина на битву. Образ символичен – это символ Родины, матушки России. Россия с её вековыми традициями, природой, питающая воинов своей силой, люди, отдающие жизни за Родину. Это и православная вера, помогающая в правом бою, молитвы за своих внуков. Так в стихотворении складывается единый образ России – страны могучей и сильной своей историей, своей духовностью, своими людьми.

От сердца к сердцу. Жизнь О.Ф. Берггольц сложилась трагически: в восемь лет умерла её старшая дочь Ирина, годовалой – младшая Майя. В расцвете сил и творческих замыслов был расстрелян муж – Борис Корнилов, «звонкий, чубатый, непутёвый и юный, как неперебродившее вино». Это на его слова пела вся страна в тридцатые годы:

Поэтому имя Корнилова произносили только шёпотом, а затем оно и вовсе исчезло из памяти современников.

Вскоре настали чёрные дни и для Ольги Фёдоровны: донос, арест, тюрьма. В «Попытке биографии» она писала: «В 1937 году меня исключили из Партии, через несколько месяцев арестовали. В 1939-м я была освобождена, полностью реабилитирована и вернулась в пустой наш дом».

Тюрьма на многое открыла глаза Ольге Берггольц, но не сломала её. Предвоенные годы для поэтессы стали временем внутреннего диалога с Родиной, Отчизной, страной, поиска контакта со своим временем:

Отношение Берггольц многие годы к «вождю народов» было весьма сдержанным. Характерен в этом плане её разговор с А.А. Ахматовой. Анна Андреевна, переживавшая за сосланного сына, как-то попросила:

– Оля, напиши для меня стихи о Сталине. Ну что тебе стоит… Я не могу, а если их с моей подписью напечатают, может, Лёву бы отпустили.

После долгой паузы Берггольц обронила:

– Да ведь и я не могу.

От драмы её времени поэтессу заставили очнуться только беды Великой Отечественной войны, общие тяготы и горе её народа. Уже в июне 1941 года она писала:

Берггольц стала певцом мужества и гнева, печали и веры. Она почти каждый день выступала по Ленинградскому радио, встречалась с коллективами тружеников города, красноармейцами и матросами, живо реагировала на все изменения в осаждённом городе. 8 сентября фашисты впервые сбросили на Ленинград зажигательные бомбы. У населения города не было навыков борьбы с этим оружием. Поэтому по Ленинграду было расклеено очередное «Окно ТАСС»[23], выполненное художниками В. Слыщенко и Н. Игнатьевым. Текст к нему написала Ольга Фёдоровна – «Тётя Даша на посту»:

На угон фашистами мирных жителей в Германию Берггольц ответила обращением к солдату:

Из всех видов общения с читателями Берггольц выбрала один – от сердца к сердцу. Чем доверительнее становилась интонация в её стихах, тем смелее она говорила не от принятого «мы», а от своего собственного «я». Её стихи – это обращение сестры, жены, матери.

Провожая тяжёлый, полный драматизма 1941 год, Берггольц писала:

Декабрьские дни оказались для ленинградцев действительно самыми тяжёлыми: мороз и голод, бесконечные обстрелы и бомбёжки, смерть близких людей и родственников. Но те, кто оставался на ногах, продолжали работать:

Когда Ольга Фёдоровна писала это стихотворение, умер её муж, Н.Ст. Молчанов. Блокада сплотила людей, во многих выявила высокие человеческие качества:

В «Февральском дневнике» Берггольц раскрыла «тайну» стойкости ленинградцев:

Весной 1942 года в Ленинграде побывал генеральный секретарь Союза писателей СССР А.А. Фадеев. Он слушал поэму «Февральский дневник» в авторском исполнении и так оценил её:

– «Февральский дневник» – одно из самых правдивых и проникновенных произведений о Ленинграде и о ленинградских временах блокады. Сила этой поэмы в том, что она говорит не о выдающихся людях Ленинграда, а о самом обыденном рядовом ленинградце.

Н.С. Тихонов назвал Ольгу Берггольц «голосом города-героя» и говорил о ней:

– Она, как женщина, имела право на беседу, печальную и высокую. Так она выступала по радио со стихами, обращёнными к советским людям. «Я тоже ленинградская вдова». Ни один поэт-мужчина не имел права на выражение усталости или слабости, на это имели право только женщины. Стихи её звучали в самые тяжёлые дни, как ожидание победы, как оправдание принесённых жертв во имя нашей правды и справедливости.

После окончания Великой Отечественной войны Ленгорисполком обратился к Берггольц с просьбой принять участие в создании мемориального памятника на Пискарёвском кладбище. Всей своей жизнью, личными утратами, слитностью с горожанами и воинами Ольга Фёдоровна была подготовлена к этому. И на одной из гранитных плит, убегающих вглубь грандиозного кладбища, были высечены слова эпитафии:

«Час мужества пробил». Война застала Анну Андреевну Ахматову в Ленинграде. Ольга Берггольц рассказывала о ней той поры:

– С лицом, замкнутым в суровости и гневности, с противогазом через плечо она несла дежурство как рядовой боец противовоздушной обороны. Она шила мешки для песка, которыми обкладывали траншеи-убежища.

В июле (второй месяц войны) Ахматова написала стихотворение «Клятва»:

Трагическим событиям 1941–1942 годов Ахматова посвятила цикл стихотворений «Ветер войны». Открывает цикл стихотворение «Мужество», написанное 23 февраля:

Лирическая героиня стихотворения говорит от имени всего русского народа о важности настоящего момента: в опасности судьба страны; время требует от людей внутренней целостности, душевной стойкости и героизма – «час мужества пробил». И русские люди готовы пойти на любые жертвы во имя Победы, ради родины.

Все ужасы войны люди готовы вынести ради страдания единства нации, национального самосознания, языка и культуры. Символом нации является речь, язык – «великое русское слово». Эта величайшая ценность определяет жизнь и развитие народа; именно в этом залог будущей победы.

Последнее слово в стихотворении – «Навеки!» – вынесено Ахматовой в отдельную строку. Это – клятва. Клятва в верности народу и уверенности в его победе.

…В сентябре 1941 года Ленинград постоянно бомбили, но Анна Андреевна часто выступала по радио. Жизнь Анны Андреевны была трудной, к тому же она тяжело болела. Ольга Берггольц вспоминала: «Зашла к Ахматовой, она живёт у дворника (убитого артснарядом) в подвале, в тёмном-тёмном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком. На досках, находящих друг на друга, – матрасишко, на краю – закутанная в платки, с ввалившимися глазами – Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии. Она почти голодает, больная, испуганная. И так хорошо сказала:

– Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведёт эту войну, позорную, страшную…»

Ничего хорошего в крамольной реплике великой поэтессы, конечно, не было. Это обывательская оценка политической ситуации на октябрь 1941 года. В реальности Сталин, при всех минусах его правления, оказался той исторической фигурой, которая обеспечила победу СССР над фашизмом и привела страну от сохи к атомной бомбе.

В тысячах острейших проблем, стоявших перед вождём, он не забывал даже о мелочах (с политической точки зрения). Вот что пишет об этом секретарь союза писателей России А.А. Широков: «Страдалица Ахматова страдала в писательском посёлке Комарово за государственный счёт – за ней и за другим страдальцем – Зощенко – был послан специальный самолёт, чтобы вывезти их, а не десять, к примеру, голодных детей». Вывезли по личному указанию Сталина.

Вывезли Анну Андреевну в Москву, а затем Ташкент. Там она узнала о снятии блокады с Ленинграда, на что откликнулась стихотворением «Победители»:

Стихотворение «Победители» было опубликовано в журнале «Красноармеец» и подверглось жёсткой критике. Генеральный секретарь правления Союза писателей А.А. Фадеев обвинил Ахматову в барском отношении к народу:

– Ваньки, Васьки, Алёшки, Гришки… Так барыня кличет дворовых.

Действительно, М.И. Кутузов, поздравляя солдат и офицеров с изгнанием Великой армии Наполеона из пределов России, говорил:

– Каждый из вас есть спаситель Отечества. Россия приветствует вас сим именем.

А у Ахматовой герои, отстаивавшие Ленинград, «незатейливые парнишки», то есть примитивны, обделены качествами достойного человека. В этой оплошности поэта сказалось отношение Ахматовой к советской власти, и не случайно Анна Андреевна попала под жернова государственного Молоха.

Боец в слове. В первый же день войны С.Я. Маршак посвятил этому событию стихотворение «В поход». В одном из его вариантов были такие строки:

Стихотворение было напечатано в «Правде» 24 июля под названием «В первый день войны». Его окончательный вариант был следующим:

Маршак хотел пойти в окопы, но в военкомате ему отказали:

– Вас не призвали на службу ещё в 1914 году. У вас есть более мощное оружие – ваши стихи.

Но Самуил Яковлевич рвался на фронт. Участник войны П. Лукин вспоминал: «В 7-й Бауманской дивизии (в двадцатых числах сентября 1941 года) побывал С.Я. Маршак. Это было перед суровыми испытаниями. Менее чем через десять дней началось Октябрьское наступление Гитлера на Москву с прорывом на Вязьму – Можайск. 2 сентября дивизия была окружена и вскоре потеряла в ожесточённых боях весь свой личный состав.

В дивизию Маршак был приглашён комиссаром. Мы гордились приездом Маршака. И комиссар сказал:

– А вдруг побывает Маршак да напишет стихотворение?»

И действительно, вскоре Маршак написал стихотворение «Братья – герои»:

Стихотворение было напечатано в сентябре в «Правде» под названием «Боевые товарищи» и лишь отдалённо напоминало «Братьев – героев».

Цензура обезличила стихотворение – вместо фамилий – должности: комбат, военком.

По соседству с Маршаком жили Кукрыниксы: Михаил Васильевич Куприянов, Порфирий Никитич Крылов, Николай Александрович Соколов. Последний вспоминал:

«В один из первых дней войны к нам в квартиру, где мы жили с Крыловым, пришёл Маршак и, очень волнуясь, стал говорить о том, как хорошо было бы в эти дни объединить стих и рисунок. На следующий день мы сидели за раздвинутым столом уже не трое, а четверо. Большие листы бумаги, баночки с гуашью, тушью, кистями, фотографии Гитлера, Геббельса, Геринга. Шуршат карандаши, что-то бормочет Маршак. На полу сохнет только что сделанный плакат „Окно ТАСС“, на стене висят отпечатанные плакаты рядом с мирными этюдами К. Коровина, В. Поленова, И. Левитана и хозяина комнаты – П. Крылова. С разных сторон стола сидим мы трое и Маршак. Все трудятся. Один рисует шарж на Гитлера. Двое бьются над черновиками для карикатуры в „Правду“. Рисунок и стихи должны быть сегодня сданы в редакцию».

Итог работы Самуила Яковлевича за этим столом – 150 «Окон ТАСС» только в «Правде». При этом поэт не забывал и о детях:

Переломным моментом Великой Отечественной войны стало начало 1943 года – Сталинград. В феврале в «Правде» было напечатано стихотворение «В плен», а в «Литературной газете» – фельетон «К югу от озера». Поводом для написания последнего стало стихотворение немецкого ефрейтора Шрёдера. В нём рассказывалось, как мужественно дерутся немцы с русскими зимой и летом, днём и ночью. Песня ефрейтора Шрёдера была призвана вдохновить немецких солдат, гибнувших в снегах России. Фельетон Маршака вскрывал истинное положение противника:

Конечно, не обошёл в своём творчестве детский поэт и судьбы тех, за кем было будущее, которого стремились их лишить фашистские изверги: Маршак перевёл на русский язык маленькую поэму «Домик в Литве». Это поэтический дневник шауляйского гетто (Литва), который вёл прибалтийский поэт Хитин:

В великий день 9 мая 1945 года Маршак написал стихотворение «Победа». Оно было опубликовано 10 мая на первой полосе газеты «Правда».

…На юбилейном чествовании 14 ноября 1947 года в Колонном зале Дома союзов Самуила Яковлевича называли детским писателем, поэтом, драматургом, переводчиком. На это Соломон Михайлович Михоэлс заявил:

– Я думаю, у него есть ещё более общее качество и более высокое. Маршак – знаток языков. Мало того, что он знает свой русский язык, знает английский язык, французский язык, блестяще владеет ими, – он ещё знает язык детей, знает язык советских детей и умеет разговаривать с врагами нашей Родины, умеет остро оттачивать слово, как стрелу. Именно таким воином, бойцом в слове, в искусстве он оказался во время войны.

«Шестнадцать домашних строк». Весть о начале войны А.А. Сурков получил от деда. Оно ошеломило его:

«Этого ждали давно. Уже привык каждую весну настораживаться и ожидать. И всё же принесённая дедом весть свалилась как снег на голову. Долгожданное оказалось ошеломляюще неожиданным и щемящим сердце. Остановилось дыхание…

И, может быть, от растерянности появилась острая потребность в действии. Раз война – значит, в армию. Раз в армию – значит, в Москву. Без слов Софья пошла собирать солдатское „приданое“ – обмундирование, сохранившееся со времён Финской войны. Алёшка полез за наганом, бабушка тихо всхлипывала. Только трёхлетняя Наташа, повинуясь счастью своего возраста, бегала и шумела, как будто ничего не случилось.

Ехать в Москву! Но с пустыми руками ехать нельзя. Ведь завтра надо выпускать первые военные номера газет. И я заставил себя сесть за машинку».

В один присест Алексей Александрович написал два стихотворения: «Присягаем Победой» и «Песня смелых». Оба стихотворения были напечатаны в «Правде»: первое – 23 июня, второе – 25-го. «Песня смелых» была сразу положена на музыку Виктором Белым и Сергеем Прокофьевым. Она стала первой, написанной в годы Великой Отечественной войны.

Сурков в годы войны был корреспондентом газеты «Красная звезда», «Красноармейская правда». Лучшим другом Алексея Александровича был К. Симонов. Константин вспоминал: «Вижу Суркова топающим по непролазной грязи, в обход многокилометровых пробок, в пилотке, с вещмешком за плечами. Он говорил в своих стихах от имени солдат, и к этому небесполезно добавить, что он и вёл себя на войне по-солдатски, не околачивался в штабах, не лез под крылышко к начальству, чаще многих других из нас ездил на попутных и мерял десятки километров пешком своим привычным, ходким солдатским шагом, но зато уж именно, говоря по-журналистски, брал свой материал на передовой, и, пожалуй, в большинстве случаев только там и брал его, поэтому и стихи его – по праву солдатские стихи».

В ноябре 1941 года Сурков был направлен редакцией газеты «Красноармейская правда» в Истру в связи с присвоением дивизии Белобородова звания гвардейской. В деревне Кашино, где находился командный пункт одного из полков дивизии, Сурков и его коллеги чуть не попали в окружение.

А. Сурков

Пришлось уходить за речку. «По льду, – вспоминал Алексей Александрович, – перебирались под миномётным обстрелом. Гитлеровцы не оставили нас своей „милостью“ и тогда, когда мы уже были на противоположном берегу. От разрывов мин мёрзлая земля разлеталась во все стороны, больно била по каскам. Когда вошли в новое селение, кажется в Ульяново, остановились. Самое страшное обнаружилось здесь. Начальник инженерной службы вдруг говорит Суханову: „Товарищ подполковник, а мы же с вами по нашему минному полю прошли!“

И тут я увидел, что Суханов – человек, обычно не терявший присутствия духа ни на секунду, – побледнел как снег. Он знал: если бы кто-нибудь наступил на усик мины во время этого отхода, ни один из нас не уцелел бы…»

Трагедия народа чуть не стала личной трагедией поэта. «Прогулка» по минному полю возбудила желание быть с семьёй, потянуло к жене, к детям. Томление и тоска по дому вылились в потрясающие лирические стихи:

О рождении этого стихотворения Алексей Александрович говорил: «Возможно, стихотворение, из которого родилась песня, случайно. Оно не собиралось стать песней. И даже не претендовало стать печатным стихотворением. Это были шестнадцать „домашних“ строк из письма жене. Письмо было написано в конце ноября, после одного очень трудного для меня фронтового дня под Истрой, когда нам пришлось ночью, после тяжёлого боя, пробиваться из окружения со штабом одного из гвардейских полков.

Так бы и остались эти стихи частью письма, если бы уже где-то в феврале 1942 года не приехал из эвакуации композитор Константин Листов, не пришёл в нашу фронтовую редакцию и не стал просить что-нибудь, на что можно написать песню. „Чего-нибудь“ не оказалось. И тут я, на счастье, вспомнил о стихах, написанных домой, разыскал их в блокноте и, переписав начисто, отдал Листову, будучи абсолютно уверенным в том, что хотя я свою товарищескую совесть и очистил, но песня из этого абсолютно лирического стихотворения не выйдет. Листов побегал глазами по строчкам. Промычал что-то неопределённое и ушёл. Ушёл, и всё забылось.

Но через неделю композитор вновь появился у нас в редакции, просил у фотографа Савина гитару и под гитару спел новую песню „В землянке“.

Все свободные от работы „в номер“ затаив дыхание прослушали песню. Всем показалось, что песня вышла. Листов ушёл. А вечером Миша Савин после ужина попросил у меня текст и, аккомпанируя себе на гитаре, спел новую песню. И сразу стало видно, что песня „пойдёт“, если обыкновенный потребитель музыки запомнил мелодию с первого исполнения».

Но судьба песни оказалась непростой. И в слова пытались вмешаться, и тираж пластинок с записью песни в исполнении Лидии Руслановой был уничтожен. Но вопреки всем препонам песня «пошла». Сурков вспоминал: «Некоторым блюстителям фронтовой нравственности показалось, что строки „до тебя мне дойти нелегко, а до смерти – четыре шага“ – упаднические, разоружающие. Просили и даже требовали про смерть вычеркнуть или отодвинуть её дальше окопа. Но портить песню уже было поздно, она „пошла“. А как известно, „из песни слова не выкинешь“.

О том, что с песней мудрят, дознались воюющие люди. В моём беспорядочном армейском архиве есть письмо, подписанное шестью гвардейскими танкистами. Сказав несколько добрых слов по адресу песни её авторам, танкисты пишут, что слышали, будто кому-то не нравится строчка „до смерти – четыре шага“.

„Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как есть, – мы-то ведь знаем, сколько шагов до неё, до смерти“».

Кстати. Фраза «четыре шага до смерти» появилась не случайно, не для рифмы. Вот что писала по этому поводу дочь поэта: «Отец, военный корреспондент фронтовой газеты, приехал под Истру собирать очередной материал. Немецкие танки прорывались к Москве не там, где их ждали, – по Волоколамке, а именно здесь, по незащищённой дороге. Наши, несколько человек, включая отца, застряли в окружённом фашистами блиндаже. Три пулемёта били по ним в упор. Один из тех, кто был тогда вместе с отцом, сумел гранатами подавить пулемёты. Стали выбираться к нашим, отцу помогал кто-то из молодых, ему самому из-за возраста это было трудно… В год битвы под Москвой зима упала внезапно, закрыв снегом кровь и ошмётки искорёженного металла. Они пробирались через прозрачный лес по минному полю. На расстоянии четырёх шагов один от другого. Такое было правило, чтобы, если один подорвётся, у другого был шанс уцелеть. Отец тогда произнёс: „До смерти – четыре шага“. Вся его шинель была иссечена осколками».

Поистине, эти «четыре шага» поэта стали шагами в бессмертие.

«На позицию девушка…» М. Исаковский – широко известный поэт-песенник, в своём творчестве он сумел отразить лирическую сторону национального характера русского человека – чуткое понимание красоты в природе и людях, тонкость и стыдливость чувств, любовь ко всему живому. В 1942 году он написал замечательное стихотворение «Огонёк»:

М. Исаковский

19 апреля 1943 года стихотворение «Огонёк» было напечатано в газете «Правда». Многие композиторы пробовали написать музыку к этим стихам, однако автор дошедшей до нас песни остался неизвестным. Впервые по радио песня прозвучала в 1947 году в исполнении В. Нечаева[25].

Лирический герой другого стихотворения Исаковского – «В лесу прифронтовом» (1942) – простой боец, один из многих покинувших родной дом и своих близких. Простая, бесхитростная мелодия и скромный осенний пейзаж порождают в его душе особое эмоциональное состояние. Он вспоминает о прошлой любви – «о чём-то дорогом». И это воспоминание укрепляет солдата духовно, даёт силы и мужество для того, чтобы идти в бой. Стихотворение захватывает чувством единения бойцов, фронтовым братством, пониманием друг друга без слов. Герой стихотворения и его товарищи – простые, но очень надёжные люди, любящие своих близких, свой народ и свою Родину:

Война – это трагедия для миллионов людей, и каждый боец понимал, что не сегодня, так завтра он может стать жертвой Молоха. Но внутренне преодолевая упаднические мысли и чувства, солдаты, отвергая возможность небытия, шутили:

Как позднее отмечали критики, поэту удалось выразить одну из самых замечательных черт в духовном облике народа, который в самые высокие часы истории, на гребне самых великих свершений сохранял неподдельную душевную ширь и естественность[26].

В завершающий год Великой Отечественной войны Исаковский создал тяжёлое (по содержанию) стихотворение. В год всенародного торжества, в год всеобщего опьянения победой Михаил Васильевич писал:

Герой этого стихотворения – воин-победитель, покоривший «три державы». Этот солдат спас мир от фашизма, сохранил миллионы человеческих жизней, но его собственная жизнь и судьба оказались разрушенными войной: она отняла у него и дом, и семью, отняла надежду. Пройдя всю войну, он мечтал о мирной жизни, шёл к родному дому, лелея мысли о счастье, а пришёл к могиле и пепелищу:

Впервые стихотворение «Враги сожгли родную хату» было опубликовано в 1946 году в журнале «Знамя» (№ 7). Вскоре М. Блантер положил его на музыку. Впервые рождённую песню исполнил В. Нечаев, но вскоре она была запрещена: правительство не хотело «лишних» упоминаний о миллионах сломанных судеб. Исаковский говорил по этому поводу:

– Редакторы – литературные и музыкальные – не имели оснований обвинить меня в чем-либо. Но многие из них были почему-то убеждены, что Победа исключает трагические песни, будто война не принесла народу ужасного горя. Это был какой-то психоз, наваждение. В общем-то неплохие люди, они, не сговариваясь, шарахнулись от песни. Был один даже – прослушал, заплакал, вытер слёзы и сказал: «Нет, мы не можем». Что же не можем? Не плакать? Оказывается, пропустить песню на радио «не можем».

Стихотворение подверглось нападкам официальной критики «за распространение пессимистических настроений». Песня на слова стихотворения исчезла со сцены. Только в 1960 году М. Бернес, нарушив запрет, исполнил её на Большом концерте. Песня имела успех и стала популярной.

Цикл песен, стихотворений, связанных с войной, Исаковский завершил гимном женщине – «Русской женщине» (1945), – создав им образ верной спутницы солдата, великой труженицы тыла, на плечи которой легла «безмерная тяжесть». Высокая повествовательная манера поэта делает в стихотворении значимыми самые обиходные выражения.

Героиня стихотворения предстаёт перед нами сильной, умелой, заботливой, любящей и нежной. Она мужественно переносит всё, что выпало на её долю: расставание с любимыми, родными и близкими, одиночество, печали, труды и заботы. Ей не страшна никакая работа, она всё может и всё умеет:

Но самое главное в русской женщине – её духовное богатство, её отзывчивость и любовь. В письмах она старается успокоить, поддержать любимого, защищающего Родину. И её имя укрепляет воинский дух солдат, идущих на битву:

«Бьётся в тесной печурке огонь…» А. Сурков получил широкую известность как автор стихотворения «В землянке», написанного в ноябре 1941 года. В феврале следующего передал его композитору Листову, который положил стихи на музыку. Песня «В землянке» быстро приобрела популярность и зазвучала по всей стране:

По своей форме стихотворение представляет собой монолог лирического героя, обращённый к любимой женщине (Софье Крево), и относится к интимной лирике, но в нём наличествуют военная и патриотическая темы. Построено оно по принципу антитезы. Холодная землянка, вьюга, белоснежные снега, смерть – эти образы противопоставлены бьющемуся в печурке огню, живой песне гармонии и улыбке любимой женщине. Всё это спасает героя стихотворения в страшные минуты, даёт ему веру и надежду.

Стихотворение имеет кольцевую композицию: открывается оно образом огня, символизирующим жизнь, а завершается признанием лирического героя:

Любовь – тот пламень, который согревает душу бойца, крепит его волю и даёт силы в бою.

Фрагмент рукописи

Кстати. Алексей Александрович оставил нам не только замечательное лирическое произведение, но и историю его создания:

«Расскажу историю песни, которая родилась в конце ноября 1941 года после одного очень трудного для меня фронтового дня под Истрой. Это песня „Бьётся в тесной печурке огонь…“. Если я не ошибаюсь, она была первой лирической песней, рождённой из пламени Великой Отечественной войны, принятой и сердцем солдата, и сердцем тех, кто его ждал с войны.

А дело было так. 27 ноября мы, корреспонденты газеты Западного фронта «Красноармейская правда», и группа работников Политуправления Западного фронта прибыли в 9-ю гвардейскую стрелковую дивизию, чтобы поздравить её бойцов и командиров столько что присвоенным им гвардейским званием, написать о боевых делах героев. Во второй половине дня, миновав командный пункт дивизии, мы проскочили на грузовике на КП 258-го (22-го гвардейского) стрелкового полка этой дивизии, который располагался в деревне Кашино. Это было как раз в тот момент, когда немецкие танки, пройдя лощиной у деревни Дарны, отрезали командный пункт полка от батальонов…»

«Я убит подо Ржевом». Наибольшую известность в годы войны получила поэма А. Твардовского «Василий Тёркин». Стихотворения, посвящённые апокалипсису 1941–1942 годов, родились у поэта после окончания войны: «Я убит подо Ржевом», «Лежат они, глухие и немые…», «Есть имена и есть такие даты…», «Я знаю, никакой моей вины…» Первое из них было написано в начале 1946 года. В его основе лежит поездка Александра Трифоновича подо Ржев осенью 1942 года в дивизию полковника Н.К. Кириллова. Вот как вспоминал об этом Твардовский:

– Добирались мы туда с корреспондентом «Известий» А. Тараданкиным, покинув машину в армейском «хозяйстве», сперва верхом по болотному бездорожью, потом пешком, где уже иначе было нельзя. Пришлось и полежать под артналётом вне какого-либо укрытия. Впечатления этой поездки были за всю войну из самых удручающих и горьких до физической боли в сердце. Бои шли тяжёлые, потери были очень большие, боеприпасов было в обрез – их подвозили вьючными лошадьми.

Поэт был потрясён увиденным. Вернувшись в редакцию «Красноармейской правды» (Москва, помещение газеты «Гудок»), Твардовский не смог выдавить из себя ни строчки, потребовалось три года, чтобы переживания от увиденного подо Ржевом вылились в трагические строки стихотворения:

Твардовский говорил о форме стихотворения: «Форма первого лица в „Я убит подо Ржевом…“ показалась мне наиболее соответственной идее единства живых и павших „ради жизни на земле“». В стихотворении погибший солдат разговаривает с живыми. Но условность ситуации не противоречит изображению действительности. Поэт воспроизводит характерные детали фронтовой обстановки: налёт вражеской авиации, болото как место действия, гимнастёрка. Упоминаются реальные пункты действия: Дон, Волга, Москва, Ржев, Смоленск, Урал, Берлин. Но главное, стихотворение реально передаёт чувства фронтовиков, потерявших на войне своих друзей.

Сила переживания увеличивается в стихотворении двойным эффектом – «незаконченности войны в сознании лирического героя и сознания победоносной законченности главного события автором и читателем. Получается очень сложное сочетание лирического и эпического времени»[27].

А. Твардовский

«В незавершённости мы не можем не видеть драматического начала. Стихи, остановленные на полуфразе, таят в себе загадку, скрытый смысл, который приковывает читателя». И заставляют его задуматься, добавим мы от себя.

«Его зарыли в шар земной». Буквально в первых сражениях трагического сорок первого года родился поэт С.С. Орлов. Н. Тихонов писал о нём: «Сергей Орлов принадлежал к тому героическому племени поэтов, которому выпала судьба принять самое активное участие в Великой Отечественной войне, быть свидетелем всенародного подвига, пройти через огонь жесточайших битв, гореть и не сгореть в этом огне, стать победителем, сказать о себе:

Орлов ушёл на фронт с первого курса Петрозаводского университета и до февраля 1944 года командовал танковым взводом. Был тяжело ранен, горел в танке. Его первая книга вышла сразу после окончания войны, в неё вошли стихи, написанные в перерывах между боями. Книга называлась «Третья скорость». «Третья скорость, – рассказывал поэт, – боевая скорость. На третьей скорости водили в атаку танки мои друзья-однополчане». В этой книге было напечатано стихотворение «Его зарыли в шар земной…»:

Средствами лирического обобщения Орлов создал одно из лучших произведений о советском солдате. Поэтическая мысль автора стремилась к глобальности изображения, но образ солдата остался простым, близким читателям. Стихотворение начинается и заканчивается образом земного шара. Земля сравнивается в нём с мавзолеем, и сама природа становится вечным домом погибшего. Так в стихотворении возникает мотив вечности, вечной памяти. «Давным-давно окончен бой…», но значение подвига не подвластно времени.

«В полях за Вислой сонной…» На войне формировался талант и другого поэта – Е.М. Винокурова. Евгений Михайлович рассказывал:

– Осенью того же года я уже принял артиллерийский взвод. Мне не исполнилось ещё и восемнадцати лет – передо мной стояли четыре пушки и двадцать пять взрослых человек. Я стал отцом-командиром. Весной 1944 года полк отбыл на 4-й Украинский фронт, в Карпаты. Войну закончил в Силезии. Меня оставили в кадрах, но первая же после войны медкомиссия, – и я демобилизован.

К этому времени Винокуров уже написал с десяток хороших стихотворений, о поэзии говорил:

– Поэзия – это музыка, к которой прислушивается поэт в себе самом, но это и долг, которому он подчинён; это и живописное зрелище, но и слово, несущее смысл, суть; это и галерея эпических характеров, но и призвание; это внутренний голос, но и внешний ритм. Мне давали два взаимоисключающих совета: «Ни дня без строчки» и «Пиши только тогда, когда не можешь не писать». Я – за второе.

«Я» и «мы» сливаются в стихотворении в единый голос. И этот голос проникнут пафосом патриотизма, беззаветной преданности, честности и чести, чувством братства и равенства. В целом стихотворение воспринимается как завет, завещание погибших, как реквием по ушедшим и как клятва живых в верности Отечеству:

Поразительны по своему смыслу и значению следующие строки стихотворения:

Значит, уже в сорок шестом году Твардовского мучила мысль о том, что перед жертвами Великой войны виновны все оставшиеся живыми. Но облечь эту мысль в стихотворную форму он смог только после двадцати лет раздумий и колебаний:

Трёхкратное повторение заключительной фразы весьма многозначно. Об этом же говорит и многоточие. Да, пожалуй, никто из граждан СССР не был виновен в войне и людских потерях в ней. А все вместе? Б. Можаев так понимал трёхкратное «но всё же»:

После демобилизации Винокуров вернулся в Москву и поступил в Литературный институт имени Горького. За пятнадцать лет (1951–1975) он издал 14 сборников стихов и книгу «Поэзия и мысль». В творчестве Евгения Михайловича большое место занимают стихи на тему войны, по этому поводу он писал: «Я не считаю, что ограничиваю себя, когда пишу о войне, рассуждаю о том, что было много лет назад. Совсем наоборот: стихи о той грозной, но славной поре озаряют моё творчество отблеском нашей славной истории, полнее и глубже раскрывают и мою биографию, и биографии моих сверстников. Ведь Серёжка с Малой Бронной в моих стихах – это отчасти и я сам. Только я вернулся с войны живым, а Саша Волков, которого я имел в виду, сочиняя стихотворение, погиб.

С ним и нашим общим другом Гелием Ковальским мы учились в одной школе на Арбате. У меня даже сохранилась фотография той давней поры. Кто бы мог подумать, что так всё случится: гибель друзей, тризны по ушедшим, наполненность нашей памяти ужасами войны»[28].

Друзья юности поэта стали прототипами его героев в стихотворении «Москвичи»:

Командир Андрей Эшпай положил стихотворение «Москвичи» на музыку, и оно стало песней. Лучшим её исполнителем был Марк Бернес. Тема стихотворения – судьба молодого поколения, мальчишек-москвичей, погибших на войне. Они, «Серёжка с Малой Бронной и Витька с Моховой», дороги и близки автору. Поэт писал о своих современниках, жизнь которых оборвалась в самую лучшую пору – в пору юности. Но всё продолжается уже без них: «Пылает свод бездонный»; «И ночь шумит листвой»; без них идёт кино, их подруги все замужем давно… Только горе матерей неизбывно и непреодолимо:

Десятки миллионов матерей потеряли в Отечественной войне своих сыновей и дочерей. Их горе разделял каждый из находившихся рядом. Не случайно во всех приводившихся выше стихах авторы говорят о матерях и посвящают свои произведения женщинам. В поэзии военных лет женщина – олицетворение любви, Родины и России. Поэтому художники изображают женщину с мечом в руке как символ её защитницы и хранительницы всего и вся, как олицетворение рода человеческого. Словом, военная лирика дала стране нечто титаническое.