«Значит, война! Всё-таки война!» В ночь с субботы на воскресенье Алексей Николаевич Толстой дописывал последние строки эпопеи «Хождение по мукам» – сцену доклада Г.М. Кржижановского об электрификации России. На пятом ярусе Большого театра главные герои романа – Катя и Рощин. Последний шепчет ей на ухо:

– Ты понимаешь – какой смысл приобретают все наши усилия, пролитая кровь, все безвестные и молчаливые муки… Мир будет нами перестраиваться для добра… Все в этом зале готовы отдать за это жизнь… Это не вымысел, – они тебе покажут шрамы и синеватые пятна от пуль… И это – на моей родине, и это – Россия…

– Жребий брошен! – говорил человек у карты, опираясь на кий, как на копьё. – Мы за баррикадами боремся за наше и за мировое право – раз и навсегда покончить с эксплуатацией человека человеком.

Последняя точка эпопеи, над которой писатель работал более двух десятилетий, поставлена в ночь с 21-го на 22 июня 1941 года. Многолетний труд был завершён. Короткая ночь кончалась. За окнами барвихинской дачи над сосновым бором посветлела узкая полоска неба, когда писатель вышел в столовую. Здесь его с нетерпением ждали жена, Людмила Ильинична, гостившая у неё подруга детства и Ю.А. Крестинский. Взволнованный, взбудораженный, Алексей Николаевич прочитал им заключительную сцену эпопеи.

Все, взволнованные не меньше писателя, благоговейно молчали. Любые слова в этот момент казались лишними. Близкие люди понимали, какого труда, какого напряжения воображения и мысли стоил Алексею Николаевичу завершённый труд. Но вот муки и радости созидания эпопеи позади.

Приняв поздравление присутствовавших, писатель предложил выпить. За бокалами сухого вина он заговорил о летнем отдыхе, о поездке на Селигер. И только тут все почувствовали, как Алексей Николаевич устал, вымотался. По комнатам разошлись уже засветло.

Утро было солнечное и жаркое. Толстой ещё не встал, когда на дачу пришла страшная весть – война! Включили радиоприёмник. С той станции, по которой слушали вчера изумительные мелодии И. Штрауса, теперь сквозь треск электрических разрядов доносились злобно лающие выкрики.

Стрелку приёмника перевели на московскую радиостанцию, из репродуктора донеслось:

– Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии. Весь наш народ теперь должен быть сплочён и един как никогда… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Советский солдат

«Значит, война! Всё-таки война! – подумал писатель, молча стоявший рядом с приёмником. – Они напали на нас, когда я писал последние строки своей эпопеи: „Мир будет перестраиваться нами для добра… Мы за баррикадами боремся за наше и за мировое право – раз и навсегда покончить с эксплуатацией человека человеком“».

Что-то мистическое было в этом совпадении: в день окончания выдающейся художественной эпопеи начались страдания эпопеи Великой Отечественной войны.

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Современники этого трагического события обычно вспоминают день с душевным надрывом и внутренним содроганием. Но есть и свидетельство иного рода – драматург Виктор Розов:

«Острое любопытство, как перед ожиданием какого-то грандиозного представления: что-то теперь будет, ай, как интересно! Глаза мои раскрылись шире в ожидании. Я увидел, как в первые же часы люди стали быстрее ходить по улицам, почти бегать. Возникло всеобщее возбуждение. Мы, молодёжь театра, тоже были взвинчены, возбуждены.

Огромной шумной и весёлой компанией мы ринулись в кафе-мороженое отмечать это совершившееся, но невидимое всем нам событие. Мы хохотали, острили, дурачились и закончили «торжество» тем, что разлили в высокие металлические вазочки из-под мороженого шампанское и с криками «ура!» выпили. Эта необычайность – началась война! – и сделала жизнь ещё более интересной и любопытной: я узнаю, что такое война. Вроде повезло». («Удивление перед жизнью»).

Почти три года людям вдалбливали в головы сказки о мощи Красной армии и её непобедимости: «И на вражьей земле мы врага разобьём малой кровью, могучим ударом…» В романе «Первый удар», изданном тиражом в 500 тысяч экземпляров, Красная армия за пару суток в пух и прах расколачивала фашистскую Германию.

К сорок первому году опомнились и попытались дать задний ход – встать на стезю реальности. Нарком обороны С. Тимошенко писал по поводу сборника «Этих дней не умолкает слава»: «В материалах много ненужной рисовки и хвалебности. Победа одерживается исключительно легко, просто. Всё на ура, по старинке. В таком виде воспитывать нашу молодёжь мы не можем. Авторы, видно, не сделали для себя никаких выводов из той перестройки, которая происходит в Красной армии».

Наркому вторил начальник Главного политического управления Красной армии А. Запорожец: «Сборник исходит из принципиально неверной установки о том, что наша страна – страна героев, пропагандирует вредную теорию „лёгкой Победы“». И тем самым неправильно ориентирует молодёжь, воспитывает её в духе зазнайства и шапкозакидательства. Из такого утверждения можно сделать только один ошибочный вывод: незачем вести пропагандистскую работу, направленную к воспитанию у молодёжи храбрости, мужества и геройства, поскольку каждый человек у нас и так является героем».

А на дворе уже был февраль 1941 года.

В неведении о реальных возможностях Красной армии оставалось и правительство страны. В 12:00 дня министр иностранных дел В.М. Молотов объявил по радио о нападении фашистской Германии на СССР. Обрисовав сложившиеся положение, он, в частности, заявил:

– Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, правительством дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины.

Всего и делов.

«Я на подвиг тебя провожала». 24 июня 1941 года, на третий день войны, с Белорусского вокзала столицы отошёл первый поезд на фронт. Москва провожала своих сыновей. Бойцы отъезжали под мелодию песни «Священная война»:

Её исполнял Краснознамённый ансамбль песни и пляски. В тот день этот суровый гимн повторяли пять раз. Москва клялась в любви и преданности Родине.

Первый эшелон с победителями прибыл в Москву через четыре года, 10 июля 1945-го. Москвичи встречали их на том же Белорусском вокзале, но вряд ли среди возвратившихся был кто-либо из первого фронтового поезда. Москва бурно ликовала и тихо плакала – победа стоила слишком дорого.

Кстати. Много позже широчайшего распространения и признания «Священной войны» люди узнали её авторов – В.И. Лебедева-Кумача, музыка А.В. Александрова. Через полвека сенсация: автор текста песни – безвестный учитель мужской гимназии города Рыбинска Александр Боде (1865–1939). Стихи были якобы написаны в мае 1916 года (!) и звучали так:

Журналист Владимир Шевченко, выступивший с этим открытием (которое, кстати, не так бесспорно), обвинил Лебедева-Кумача в плагиате. Но здесь возникает масса вопросов. Первый: почему А. Боде не опубликовал эти стихи за четверть века? Второй: а опубликовал он вообще что-нибудь? Известен ли он как поэт?

Но даже если текст «Священной войны» и позаимствован Лебедевым-Кумачом, это не отменяет существа дела: песня с первых дней Великой Отечественной войны стала народной. Она в буквальном смысле слова вдохновляла на ратный труд и подвиг. Она стала неотъемлемой частью тяжелейших лет нашей истории, одной из скромных страниц её героической летописи. И людей мало интересует, кто её автор. Песня вошла в кровь и плоть не одного поколения, стала душой народной, и плюнуть в эту душу сомнительными «открытиями» сегодняшнего дня едва ли кому удастся.

Это тот же самый случай, как переименование городов. Хоть трижды объявляй Петербург святым (Санкт), народ знает и помнит, что миллион советских граждан вымер не в городе Петра, а в Ленинграде. Хоть захлебнись от избытка «демократии» и «свободы слова», но народ не переубедить, что коренной переворот в Великой Отечественной войне произошёл под Волгоградом, а не в результате Сталинградской битвы. Так и с гимном Отечественной «Священная война». Не удастся бросить тень на святое современным борзописцам и грязекопателям.

«Я им отвечу». В ночь с 21-го на 22 июля 1941 года фашистская авиация совершила первый массированный налёт на столицу. В эти тревожные ночные часы члены Государственного комитета обороны во главе со Сталиным находились на командном пункте.

В последующие дни бомбардировки города продолжались. Фашисты ликовали, предвкушая победу. Геббельс вещал по радио: Москва превращена в руины, Кремль стёрт с лица земли, электростанция разрушена, в городе прекратилось движение. Об этом же извещалось в немецких листовках, которые сбрасывались на позиции советских войск. В столицу полетели запросы: «Как там Москва?»

Редактор «Красной звезды» Д.И. Ортенберг вызвал А.Н. Толстого, усадил в отдельной комнате и молча положил перед ним пачку листов с текстами радиоперехватов. Когда он через полчаса заглянул к писателю, тот встретил его короткой репликой:

– Я им отвечу!

Алексею Николаевичу предоставили редакционную машину, и он объехал весь город. Итогом стала статья «Несколько поправок к реляциям Геббельса», опубликованная 29 июля. Откровенно, ничего не утаивая, Толстой писал: «Вот два обгорелых дома, на их крыши свалился фашистский бомбардировщик, далеко от центра города разрушены здания детской больницы и клиники. Разрушено большое здание школы. От прямого попадания бомбы обрушилось крыло драматического театра. Разрушений, в общем, так немного, что начинаешь не верить глазам, объезжая улицы огромной Москвы».

Целёхонькой стояла Центральная электростанция города. По всем маршрутам бесперебойно ходил городской транспорт. И, наконец, сердце столицы – Кремль. «Кремль с тремя соборами хорошего древнего стиля, с высокими зубчатыми стенами и островерхими башнями, столько веков сторожившими русскую землю, и чудом архитектурного искусства псковских мастеров – Василием Блаженным, – как стояли, так и стоят», – заключал писатель свой обзор состояния прифронтового города.

На удивление врагу противовоздушная оборона советской столицы оказалась весьма эффективной. Спустя пятьдесят лет после суровых испытаний 1941 года заместитель командующего войсками Московского округа ПВО генерал-лейтенант А.Я. Костин привёл весьма показательные цифры:

– Давайте сравним, – говорил Алексей Яковлевич, – например, число домов, разрушенных авиацией за годы войны в Москве, Берлине, Лондоне. В столице Англии полностью или частично пострадало около 39 тысяч зданий, в столице Германии – около 40 тысяч. В Москве – 69 зданий повреждено серьёзно, 110 – частично и 165 жилых домов разрушено.

То есть общее число разрушенных и повреждённых домов Москвы (335) составило менее одного процента от аналогичных потерь Берлина или Лондона. Цифра, конечно, впечатляющая, говорящая о том, что победа под Москвой закладывалась за полгода до начала Московской битвы.

Каждый на своём посту. Ровно через месяц после начала Великой Отечественной войны столица подверглась налёту фашистской авиации. Первым поэтическим откликом на это трагическое событие стало стихотворение москвича Георгия Шенгели. Вот оно:

«Я заявляю». Известие о начале войны с фашистской Германией застало А.Н. Толстого на даче. Писатель сразу решил ехать в Москву. Ожидая машину, вышел в сад, к своим любимым розам. Работая, разговаривал с секретарём Ю.А. Крестинским.

– Алексей Николаевич говорил, как всегда, образно, неторопливо, внешне спокойно, – вспоминал Юрий Александрович. – Только по тому, как щёлкал секатор в его руках, захватывая подчас больше ростков, чем нужно, было видно, насколько он взволнован, как напряжённо думает о войне.

Не заходя домой, в московскую квартиру, Толстой направился в радиокомитет, а оттуда – в редакцию «Правды». 27 июня в центральной газете страны появилась первая военная статья писателя «Что мы защищаем». Но в основном Алексей Николаевич сотрудничал в военные годы с «Красной звездой». Первые материалы писателя в этой газете печатались 24-го, 29-го и 30 июля.

В середине августа в газете была опубликована статья Толстого о средствах фашистов на оккупированных ими советских землях. Впрочем, писатель оговаривался: «Зверями вас называть нельзя, – дикие звери жестокие, но они не убивают для наслаждения убийством и не проливают крови себе подобных. Нельзя вас назвать и сумасшедшими, – вы совершаете зверства обдуманно и планомерно».

Последние слова – «обдуманно и планомерно» – точно отражали фашистскую политику геноцида, проводившуюся нацистскими заправилами на захваченных территориях. Их не смог оставить без внимания даже главарь фашистского ведомства лжи Й. Геббельс, который обвинил Толстого в клевете и работе окровавленным пером. Писатель ответил на это статьёй «Лицо гитлеровской армии».

Материалы для Алексея Николаевича собирали несколько корреспондентов «Красной звезды». Они встречались с советскими воинами, вырвавшимися из вражеского плена, нашли письма, дневники и фотографии, принадлежавшие самим гитлеровцам, беседовали с партизанами. Всё это послужило основой для работы Толстого, прозвучавшей набатным колоколом.

«Заявляю на весь мир, – писал он, – всем, всем гражданам и воинам свободных стран, борющихся с фашизмом, а также германскому народу, я заявляю: немецкие солдаты и охранные отряды фашистов совершают столь непостижимые уму зверства, что – прав Геббельс – чернила наливаются кровью, и будь у меня угрюмая фантазия самого дьявола, мне не придумать подобных пиршеств пыток, смертных воплей, мук, жадных истязаний и убийств, какие стали повседневными явлениями в областях Украины, Белоруссии и Великороссии, куда вторглись фашистско-германские орды».

Мир ещё не знал о майданских и освенцимских, о керченских рвах и бабьих ярах, но писатель уже предвидел это и предупреждал, что фашистские варвары не остановятся ни перед чем в своём оголтелом стремлении к мировому господству.

Статья «Лицо гитлеровской армии» была опубликована 31 августа сразу в трёх газетах – в «Правде», «Известиях» и «Красной звезде».

В конце сентября главному редактору «Красной звезды» позвонил секретарь ЦК ВКП(б) А.С. Щербаков и сказал, что есть решение эвакуировать Толстого с семьёй.

– Как же так? Почему? – удивился он.

Почувствовав в голосе Давида Иосифовича протестующие нотки, Щербаков пояснил суть решения:

– Он ведь не только ваш корреспондент, но и… Толстой. Нельзя рисковать его жизнью.

Через день после этого разговора Алексей Николаевич зашёл в редакцию притихший, расстроенный, смущённый столь неожиданным поворотом судьбы.

– Выгоняют меня из Москвы, – пожаловался он.

Писатель сообщил, что его эвакуируют в Горький. Конечно, бить баклуши он там не будет.

– Еду работать. Буду писать. Для вас, для фронта, – решительно заявил Толстой.

В эти последние дни пребывания в столице Алексея Николаевича видел К.А. Федин. Константин Александрович тоже отмечал оживлённость Толстого, его решительность и твёрдую веру в победу.

– Две вещи скажутся в этой войне, – говорил он, – величие собственной исторической стратегии и ожесточение народа. Страшен русский человек в ожесточении, страшен! Лихо придётся немцу, ой, лихо!

Обещание, данное газете, писатель сдержал. В октябре – ноябре в «Красной звезде» были напечатаны его статьи «Нас не одолеешь!», «Москве угрожает враг», «Кровь народа», «Родина». Предпоследняя из них появилась в середине октября в самые тревожные для столицы дни. В ней Толстой писал о тех жертвах, которые перенёс народ за первые месяцы войны. Говоря о том, что это ещё не предел потерь и народ готов на ещё большие жертвы, писатель уверенно заявлял: «Но жертвы самой большой, но Москву в жертву мы не принесём. Пусть Гитлер не раздувает ноздри, предвкушая этот жертвенный день. Звёзды над Кремлём кинжальными лучами указывают русским людям: „Вперёд! Вперёд на сокрушение врага! Вперёд – за нашу свободу, за нашу великую Родину, за нашу святыню – Москву!“»

Этот призыв писателя прозвучал почти за два месяца до начала контрнаступления советских войск под Москвой.

В праздничном номере газеты (7 ноября) была опубликована статья «Родина». Она покорила и взволновала читателей величавым, былинно-эпическим слогом писателя, вызвала исключительный резонанс в тылу и в армии. Пророческие слова Толстого: «Мы сдюжим!» – приобрели символический смысл. Современник вспоминал:

– Эти слова я потом читал в заголовках и «шапках» фронтовых и армейских газет, на транспортах по дорогам войны; они звучали как клятва в бою, на собраниях и митингах защитников столицы, на второй год войны – под Сталинградом, везде, где шла жестокая борьба с врагом.

…А.Н. Толстой был истинным патриотом своей страны. Жить вне её не мог просто физически. Возвращаясь из эмиграции в 1922 году, писал: «Совесть меня зовёт не лезть в подвал, а ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрёпанный бурями русский корабль».

Он честно выполнил наказ, данный самому себе. «Гвоздики» замечательного русского писателя поистине оказались золотыми. Это романы «Хождение по мукам» и «Пётр I», это его страстная военная публицистика!

Право на жизнь. 13 февраля 1944 года исполнилось 175 лет со дня рождения И.А. Крылова. Союз писателей готовился отметить юбилей великого баснописца, и у Сергея Михалкова родилась мысль: а не попробовать ли себя на этом поприще? В 30-м и начале 40-х годов сатира на внутренние темы не очень-то поощрялась высокими инстанциями СССР. «Язык Эзопа – анахронизм. Жанр басни устарел, и возрождать его нет смысла». Бывали случаи, когда лиц, смело бравшихся за сатирическое перо, привлекали к уголовной ответственности.

Михалков к этому времени был уже дважды лауреатом Сталинской премии, а потому решил рискнуть. К концу года он написал две первые басни, но предложить их какой-либо редакции без хорошей поддержки не решался, поэтому отослал их на суд… Сталина. Ответа долго ждать не пришлось: 7 января 1945 года в газете «Правда» были опубликованы басни «Заяц во хмелю» и «Лиса и Бобёр»:

Не та война. В предпоследний год Великой Отечественной войны на экраны столицы вышел фильм Ивана Алексеевича Пырьева «В шесть часов вечера после войны». Зрители с надеждой встретили фильм, носивший такое обнадёживающее название, и не подозревали, что оно взято знаменитым кинорежиссёром из одноименного стихотворения Евгения Долматовского. Правда, поэт написал его в… 1940 году.

– Что за несуразица? – может резонно удивиться читатель.

Но всё объясняется просто: стихотворение Долматовского было посвящено предшествующей войне, советско-финской, которую А. Твардовский метко назвал «войной незаметной». Но и эта «малая» и незнаменитая война дорого обошлась советскому народу.

с пессимизмом вопрошал поэт. Кинорежиссёр же придал этим строкам совершенно другой, мажорный тон.