«Голос из бездны небытия». 19 марта 1938 года в Ленинграде был арестован поэт Николай Алексеевич Заболоцкий. На следующий день состоялся его первый допрос.

«Вопрос: Вы арестованы как участник антисоветской организации. Следствие предлагает вам дать полные и правдивые показания по этому вопросу.

Ответ: К антисоветской организации я не принадлежал, и о существовании таковой мне не известно.

Вопрос: Это неверно. Располагаем достоверными данными о том, что вы с группой своих политических единомышленников вели активную антисоветскую деятельность.

Ответ: Никакой антисоветской деятельностью я не занимался.

Вопрос: Вы напрасно запираетесь. Учтите, что ваши единомышленники арестованы и дают показания, изобличающие вас как участника антисоветской организации, в составе которой вы вели преступную деятельность. Будете говорить правду?

Ответ: Я это отрицаю. К контрреволюционным организациям я никогда не принадлежал.

Записано с моих слов верно и мною лично прочитано.

Н. Заболоцкий».

Допрос продолжался трое суток. Заболоцкий вспоминал: «Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, так как я не мог более переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали. На четвёртые сутки, в результате нервного напряжения, голода и бессонницы, я начал постепенно терять ясность рассудка. Помнится, я уже сам кричал на следователей и грозил им. Появились признаки галлюцинации: на стене и паркетном полу кабинета я видел непрерывное движение каких-то фигур.

Вспоминается, как однажды я сидел перед целым синклитом следователей. Я уже нимало не боялся их и презирал их. Перед моими глазами перелистывалась какая-то огромная воображаемая мной книга, и на каждой её странице я видел всё новые и новые изображения. Не обращая ни на что внимания, я разъяснял следователям содержание этих картин».

Допрос завершился избиением подследственного: «Меня швырнули в другую комнату. Оглушённый ударом сзади, я упал, стал подниматься, но последовал второй удар – в лицо. Я потерял сознание. Очнулся я, захлёбываясь от воды, которую кто-то лил на меня. Меня подняли на руки и, мне показалось, начали срывать с меня одежду. Я снова потерял сознание. Едва я пришёл в себя, как какие-то неизвестные парни поволокли меня по каменным коридорам тюрьмы, избивая меня и издеваясь над моей беззащитностью».

Из следственной камеры поэт попал в тюремную больницу. Врачи констатировали потерю рассудка. Поэтому, когда поэт пришёл в себя, физического воздействия к нему больше не применяли, но допросы продолжались. Ибо на руках у следователя был документ, позволявший избегать этого.

«Психическое состояние. Прибыл Заболоцкий в судебно-психиатрическое отделение 23 марта. Первые часы отличались приподнятым состоянием, ослабленным самообладанием: много говорил, касался интимности ближайших переживаний. Легко, с чувством воспроизводил воспоминания о семье, которые смягчали его душевное состояние. Ориентировка в текущем и своём положении сохранена была полностью, с редкой чувственной реакцией на это. Первую ночь спал мало, с просыпаниями.

В дальнейшем Заболоцкий вял, подавлен, что постепенно сменилось обычным тонусом: стал общаться, много занят своим здоровьем, заинтересован испытанием, причём сомневается, что врачи хорошо постигнут его болезнь, мнительно предсказывает себе повторение психотических вспышек.

Никаких чувственных обманов, также извращённых восприятий, бредовых толкований за период испытаний у Заболоцкого не наблюдалось. Припадков не было.

Физическое состояние. При поступлении обнаружены довольно обширные кровоподтёки: на левой ягодице, у правого соска, на правом предплечье. Менее крупные и не первой свежести – рассеяны у кистей рук, кое-где по телу и у левого глаза. Видимых признаков перелома костей не обнаружено. Во внутренних органах без особых отклонений.

Заключение. Основываясь на изложенном, экспертиза заключает: Заболоцкий перенёс острое психотическое состояние по типу реакции с перемежающимся сумеречным изменением сознания. В настоящее время Заболоцкий душевно здоров и вменяем. Проявляет черты невропатии. В период правонарушения Заболоцкий был также душевно здоров и вменяем».

После психушки допросы продолжались, но Николай Алексеевич несколько приспособился к ним.

Последующие ряд суток был взволнован: почти не спал, мало ел, начал ощущать острое умственное истощение, сосредотачивался с трудом. Наряду с душевным напряжением чувствовал необычные физические ощущения тёплых волн от ног к груди, подкатывания спазмов к глотке, оттягивания головы назад, онемение конечностей, наплывающие рыдания. Отвлекался от тягостных ощущений причинением себе боли, укусом, например, пальца, также уклонением в воспоминания о семье, представляя её ярко в воображении.

Углубившись, чувствовал даже присутствие дочки, мысленно развёртывал всё поведение её. Чтоб не очнуться, избегал смотреть на следователя. В своём сознании чувствовал какое-то раздвоение – переживал счастье, поглощённый домашними сценами, с другой стороны, понимал, «что всё видимое – подобие сна, а явь ужаснее». Ловил себя на смешении и отождествлении истинных фактов и кажущихся, так, записи протоколов принимал за собственную служебную переписку, представлял себя на службе, и одновременно мелькало, что он в заключении и слышит выкрикивания по фамилии заключённых в коридоре. В случае засыпания виделись кошмары, вроде заключения в каменный мешок, под морское дно.

В вину Заболоцкому ставилась его поэма «Торжество земледелия»:

«Поэма „Торжество земледелия“, написанная в 1929–1930 годах и напечатанная в 1933 году в ленинградском журнале „Звезда“ – поэма на тему о тожестве коллективизации, полная утопических мечтаний о золотом веке, когда возродится вся природа, руководимая свободным человечеством, когда исчезнет не только насилие человека над человеком, но и насилие человека над природой, уступив место добровольному и разумному сотрудничеству.

То, что произошло вслед за выходом в свет этой поэмы, было для меня полной неожиданностью и большим ударом. Центральный орган „Правда“ поместил резкую статью, в которой поэма расценивалась как враждебное, кулацкое произведение. Критика получила установку, грозные статьи последовали одна за другой. Оглушённый, я замолчал. Что случилось? Меня не поняли? Почему так извратили суть моей поэмы, весь дух моего произведения?

Должен признаться, что смысл происшедшего далеко не сразу был осознан мной. Я был твёрдо уверен, что нашёл новое слово в искусстве. Уже многие мне подражали; на меня смотрели как на зачинателя новой школы. Большие писатели, авторитетные люди читали наизусть мои стихи. Менее всего я считал себя антисоветским человеком. Я осознавал свою работу как обогащение молодой советской поэзии.

Книжные представления о том, что новое слово в искусстве не сразу признаётся, – ещё довлели надо мной. И я решил ждать, ища сочувствия у окружающих».

«Решил ждать, ища сочувствия». 1933 год. Страшный голод по деревням и сёлам. Только что организованные колхозы на грани развала, а тут печатается поэма под издевательским названием, в которой проповедуются совершенно непонятные пролетариату цели преобразования сельского хозяйства. Критики тщетно искали в поэме отражение действительности: классовую борьбу, победные рапорты об урожаях, руководящую роль партии в преобразовании сельской жизни. Вместо этого – мечты о научной организации жизни землян, жалобы быка и коня на их убогое существование, проблемы воспитания… животных.

Одной из первых обрушилась на поэму и её автора Е. Усиевич – «Под маской юродства» («Литературный критик», 1933, № 4). В статье замелькали следующие определения: «злобная карикатура на социализм», «пасквиль на коллективизацию сельского хозяйства», «мы должны с ним драться, разоблачать его как врага». И общий вывод критика: «Заболоцкий развил враждебную пролетариату идеологию, начав с поэтической пропаганды субъективного идеализма и закончив пародией, циничным издевательством, как над материализмом как основой мировоззрения пролетариата, так и над его политической борьбой и над осуществлением им строительства социализма. Он сделал это под маской формалистических вывертов».

«Литературная газета» за 17 июня писала в обзоре журналов о поэме «Торжество земледелия»: «Социалистическое торжество земледелия, достигаемое через единение животных с людьми, трактор в роли освободителя домашних животных от рабства – это не просто заумная чепуха, а политически реакционная поповщина, с которой солидаризируется на селе кулак, а в литературе – Клюевы и Клычковы».

Главный критический удар по Заболоцкому был нанесён центральной газетой партии: 21 июля «Правда» вышла со статьёй В. Ермилова «Юродствующая поэзия и поэзия миллионов». Она начиналась пространной цитатой слов Сталина о разоблачении скрытых врагов: «Нынешние кулаки и подкулачники, нынешние антисоветские элементы в деревне – это большей частью люди тихие, сладенькие, почти святые. Чтобы разглядеть такого явного врага и не поддаться демагогии, нужно обладать революционной бдительностью, нужно обладать способностью сорвать маску с врага».

Рассуждения самого Ермилова сводились к тому, что таким врагом стал Заболоцкий, поэма которого «Торжество земледелия» – явный пасквиль на коллективизацию сельского хозяйства. А потому надо гнать из поэзии метлой шутовство и юродство, к которым сводится творчество Заболоцкого. Призыв «гнать!» был основой содержания критики Ермилова.

В следующем выступлении «Правды» (30 августа[14]) Заболоцкий уже причислялся к таким врагам революции, как Мережковский, Бердяев, Философов. Отнесение поэта в «Правде» (!) к врагам народа серьёзно травмировало Николая Алексеевича, и он практически перестал писать стихи, хотя некоторую поддержку близких ему людей имел. 11 мая, сразу после выхода журнала «Звезда», Б.М. Эйхенбаум писал Заболоцкому:

«„Торжество земледелия“ – это большое, монументальное искусство. Для меня это – Бах, как Рубенс, как Дюрер, как Шиллер отчасти. Это звучит как „Песня о колоколе“. Я читаю без конца и учу наизусть. Мне после этого стало бодрее жить. Как хотелось бы прочитать эту вещь в неизменном виде».

30 мая 1934 года на Всесоюзном поэтическом совещании Н.С. Тихонов заявил: «Заболоцкому нужно поставить перед собой вопрос: а что дальше? Потому что поэту с таким богатым арсеналом выразительных средств остаётся или совершить внутреннее самоубийство, уничтожить этот арсенал, истощив его на произведениях, непригодных для нас, или же подумать о том, как выйти из этого положения».

Николай Алексеевич, довольно стойко воспринимавший удары критики, после заявления секретариата Союза писателей Ленинграда понял: в создавшихся условиях невозможно войти в литературу с произведениями оригинального направления. Пришёл спад творчества, хандра, разочарование.

Пока Заболоцкий ждал и искал сочувствия, органы собирали на него материал. Первый, справочного характера, там получили за полгода до ареста поэта. Его представил ответственный редактор журнала «Звезда» Н. Лесючевский и писательница Е.М. Тагер:

«В стихотворном разделе „Звезды“, редактируемом Тихоновым, появилась издевательская поэма Заболоцкого „Торжество земледелия“, поднятая на щит, невзирая на свою явную контрреволюционность, Эйхенбаумом и Н. Степановым. Вообще, вся одиозная контрреволюционная фигура Заболоцкого долгое время держалась на признании его Тихоновым».

Более пространны показания писательницы Е.М. Тагер:

«Вокруг Тихонова Н.С. примерно с 1931 года группировались антисоветски настроенные писатели: Заболоцкий Н.А., Корнилов Б.П., Добычин Л.И., Мандельштам О.Э., Колбасьев С.А., Эрлих В.И., Дмитроченко И.Т. Тихонов и его группа пользовались большим вниманием и поддержкой Бухарина, безотказно печатавшего их литературные произведения на страницах „Известий“.

В своей контрреволюционной деятельности группа имела отчётливо правое направление. Произведения её участников имели контрреволюционный кулацкий характер. Связь нашей антисоветской организации с националистически настроенными писателями Грузии была установлена в 1933 году и с того времени, до моего ареста, регулярно поддерживалась участниками организации Лифшицем, Тихоновым, Заболоцким, Спасским».

Впрочем, Лесючевский быстро поправился, превзошёл Тагер в старании угодить власть имущим (боялся за свою карьеру) и накатал следующее откровение:

«В 1929 г. („Звезда“, № 10) и в 1933 г. („Звезда“, № 2 и 3) были напечатаны куски из поэмы Заболоцкого „Торжество земледелия“. Это – откровенное, наглое контрреволюционное „произведение“. Это – мерзкий пасквиль на социализм, на колхозное строительство. Если принять во внимание, что первый отрывок из „Торжества земледелия“ напечатан в год великого перелома, то особенно станет ясна субъективная, сознательная контрреволюционность автора поэмы, его активно враждебное выступление против социализма в один из острейших политических моментов.

Выписывать цитаты из „Торжества земледелия“ не имеет, в сущности, смысла, так как вся поэма, от первой до последней строчки, – грязный пасквиль брызжущего слюной ненависти врага. Но всё же для примера приведу две цитаты.

Вот „картина“ коллективизированной деревни, „картина“ „торжества земледелия“:

А вот „итог“ достижений социализма по Заболоцкому:

Только заклятый враг социализма, бешено ненавидящий советскую действительность, советский народ, мог написать этот клеветнический, контрреволюционный, гнусный пасквиль».

По существу, Лесючевский взял на себя роль осведомителя. Его последняя «справка» о Заболоцком относится к 3 июню 1938 года:

«В последующие годы Заболоцкий декларировал отход от своих старых позиций, „перестройку“. Не подлежит сомнению, что это была лишь маскировка притаившегося врага. В самом деле, разве можно было бы в 1937 г. опубликовать такие откровенно воинственно-контрреволюционные стихи, как „Торжество земледелия“?

Теперь Заболоцкий пишет „иные“ стихи. Он даже – публикует оды в честь вождей. Но сколько в этих „одах“, по существу, равнодушия, искусственного, мнимого „огня“, т. е. лицемерия! А основными для Заболоцкого этих лет являются „пантеистические“ стихи, в которых под видом „естествоиспытателя“, наблюдающего природу, автор рисует полную ужаса, кошмарную, гнетущую картину мира советской страны.

За „животными“ без труда можно расшифровать людей, охваченных коллективизмом, людей социализма.

Или ещё более откровенные строки:

Таким образом, творчество Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма».

22 июня проходил последний допрос Заболоцкого:

«Вопрос: На предыдущих допросах вы не дали показаний о своей антисоветской деятельности. Предлагаем вам прекратить запирательство и дать исчерпывающие показания о своей антисоветской деятельности.

Ответ: Никакой антисоветской деятельностью я не занимался.

Вопрос: Вы даёте неправильные показания. Следствию известна ваша принадлежность к антисоветской группе правых, существовавшей среди писателей г. Ленинграда. Признаете вы это?

Ответ: Нет, отрицаю. Ни к какой антисоветской группе я никогда не принадлежал и о существовании такой группы ничего не знал.

Вопрос: Вам известна Тагер Е.М.?

Ответ: Да, писательницу Тагер Е.М. я знаю. Живём мы с ней в одном доме. Близкого знакомства я с ней не имел.

Вопрос: Тагер Е.М. на допросе от 11 июня 1938 г. о вашей антисоветской деятельности показала:

– Вокруг Тихонова Н.С. примерно с 1931 г. группировались антисоветски настроенные писатели: Заболоцкий Н.А., Корнилов Б.П… Тихонов и его группа пользовались большим вниманием и поддержкой Бухарина… В своей контрреволюционной деятельности группа имела отчётливо правое направление.

Вы и после этого будете отрицать свою контрреволюционную деятельность?

Ответ: Мои литературные произведения «Столбцы» и «Торжество земледелия» действительно являются формалистическими. В этом я признаю свою политическую ошибку, о чём я заявлял в своих выступлениях, устных и печатных. Но ещё раз заявляю, что ни в какой антисоветской организации я не состоял.

Вопрос: Вы вновь пытаетесь скрыть свою антисоветскую деятельность. На том же допросе Тагер показала:

– Тихонов всячески продвигал в литературу Заболоцкого Н.А. – автора ряда антисоветских произведений. После провала «Торжества земледелия» Заболоцкого Тихонов Н.С. и другие участники нашей антисоветской организации немедленно приняли меры к его реабилитации, объявив о «неудаче» Заболоцкого. В спешном порядке были организованы «покаянные» выступления Заболоцкого.

Рекомендуем вам прекратить попытки запирательства и рассказать следствию о своей преступной деятельности.

Ответ: Я выступал с признанием своих политических ошибок через три года после опубликования «Торжества земледелия», на дискуссии о формализме. Никто к этому выступлению меня не понуждал, выступал я по собственной инициативе. Со стороны Тихонова в части продвижения меня в литературу я никаких попыток не чувствовал.

Вопрос: Лившица Бенедикта Константиновича вы знаете?

Ответ: Да, литератора и переводчика Лившица Бенедикта Константиновича я знаю. Моё знакомство было поверхностным.

Вопрос: Лившиц Б.К. на допросе 11 января 1938 г. о вашей антисоветской деятельности показал:

– Мы проводили контрреволюционную агитацию в основном двумя путями: в печати и путём устных высказываний. В ленинградских журналах печатаются контрреволюционные произведения Корнилова, Заболоцкого и других участников организации. Мы искусственно привлекали внимание к творчеству таких писателей, как Корнилов, Куклин, Тагер, Заболоцкий, являвшихся участниками организации. Их произведения, глубоко враждебные всему подлинно советскому, подымались нами на щит.

Прекратите запирательство и дайте исчерпывающие показания о вашей антисоветской деятельности.

Ответ: Ещё раз заявляю, что участником какой бы то ни было контрреволюционной организации я не был и о существовании таковых ничего не знал».

Итак, следователи узрели в поэме «Торжество земледелия», посвящённой коллективизации, намёк на оболванивание народа, крестьян, лишённых своих хозяйств и согнанных в чуждые им коллективные объединения. Впрочем, по мнению исследователей творчества Заболоцкого, «Торжество земледелия» было лишь поводом к аресту: метили в Н.С. Тихонова, издавшего крамольную поэму. Бывший «белый» офицер и автор «Браги», по мнению НКВД, был подходящей кандидатурой на роль организатора заговора.

Но Николай Алексеевич не дал следствию желательных показаний, за что и получил пять лет заключения. В лагере ему повезло – попал не на общие работы, а в проектное бюро чертёжников. Этим судьба сохранила его, полагал поэт.

На поселении. Логично, но было и нечто другое, выделявшее Заболоцкого в окружавшей действительности. Алла Марченко, горячая почитательница Заболоцкого, вспоминала:

– В самом конце 1957 года меня зазвали в литобъединение «Магистраль» – на Заболоцкого. Не помню, как и какие стихи читал поэт, а вот лицо его… это было особое, отдельное лицо, оно не отражало, а излучало свет, не яркий, но «немигающий», не просто не подвластный «простым и грубым людским страстям», но и обладающий как бы властью укрощать их, останавливать «цепную реакцию зла». Не этот ли несказанный свет и берёг его даже там, в бездне тюремного и лагерного ада, где, как утверждает Варлам Шаламов, единственным чувством, которое остаётся с узником до конца, была злоба?

Но лучше всех знала Николая Алексеевича его супруга. Когда Адриан Македонов, первый биограф поэта, спросил, что больше всего было характерно для выражения лица Заболоцкого, Екатерина Васильевна ответила: «Просветлённость!»

Обаяние Николая Алексеевича было исключительным. В страшные 1930-е годы за него ходатайствовали П. Антопольский, Н. Асеев, А. Гитович, М. Зощенко, В. Каверин, Н. Степанов, Н. Тихонов, К. Чуковский, В. Шкловский, Е. Шварц. Личное письмо Сталину написал литературовед В. Десницкий, знавший вождя по подпольной работе. Для того времени это был беспрецедентный случай в писательском сообществе. Дело пересмотрели, но приговор оставили в силе.

Впрочем, его единомышленников по обэриутскому братству Д.И. Хармса и А.И. Введенского постигла более трагическая участь – умерли в лагере. На их смерть поэт откликнулся стихотворением «Прощание с друзьями»:

Сам Николай Алексеевич в 1943 году вышел на поселение. Подводя итоги пятилетнего заключения, он писал жене Екатерине Васильевне: «Время моего душевного отчаяния давно ушло, и я понял в жизни многое такое, о чём не думал прежде. Я стал спокойнее, нет во мне никакой злобы, и я любил эту жизнь со всеми её радостями и великими страданиями».

Николай Алексеевич принял тюремные годы как трагическую неизбежность и примирился с этим, но лишь мысленно, лишь умом. Эмоционально, чувственно случившееся ещё долгие годы вопияло в нём:

Смерть двух узников ГУЛАГа, забытых в снежной пустыне, вырастает в этих строках до космических масштабов. Вселенная оплакивает людей в своём немыслимом великолепии, в своей отрешённости от их страданий и мук.

Из заключения Заболоцкий писал: «Горько становится: не имею возможности писать. И приходит в голову вопрос – неужели один я теряю от этого? Если бы я мог теперь писать – я бы стал писать о природе. У ног природы и счастье, и покой, и мысль».

К сожалению, несчастья народа и трагедию его личности не излечивает и Природа. И эта сторона бытия зачастую становилась для мечущейся души поэта источником страданий. Какой покой, какая умиротворённость, например, в его стихотворении «Журавли»:

Конечно, в заключении было не до творчества, и только выйдя на поселение, Николай Алексеевич смог вернуться к нему. Это было продолжение работы (прерванной арестом) над переводом на современный русский язык «Слова о полку Игореве». Делалась она в трудной бытовой обстановке – вечерами, при недостатке всего и вся. Материальное положение обострилось больше с приездом жены и детей. Поэтому Заболоцкий писал профессору Л.Н. Степанову: «Пусть эта моя работа (перевод „Слова“) будет последним моим печальным приветом вам, мои друзья, потому что разрываться надвое я больше не буду, не хватит сил. Ибо нужно сохранять жизнь в семье, а моя литература больше не в силах приносить пользу, наоборот – она требует дополнительной работы и расходов…»

Да и самочувствие у Заболоцкого было неважно. «Здоровье моего сердца, – говорил он позднее, – осталось в содовой грязи одного сибирского озера».

На поселении Николай Алексеевич потихоньку отходил от лагерного кошмара.

Большую роль сыграла в поддержке морального состояния поэта Ленинградская писательская организация. Уже в декабре 1939 года по запросу прокуратуры в Ленинградском отделении Союза писателей была создана специальная комиссия для оценки творчества и общественного лица Заболоцкого. В неё вошли: И.А. Груздев, Ф. Князев, М.Л. Лозинский, Л.Н. Рахманов, Н.Л. Степанов. Заключение было следующим:

«Работа Заболоцкого в советской литературе, его творческая деятельность, его участие в общественной жизни Союза писателей, его облик как человека и гражданина не давали никаких оснований для сомнений в том, что он является подлинным советским писателем, прямым и искренним человеком, заслуживающим уважение знавших его».

В январе следующего года дело Заболоцкого с благоприятным заключением о его пересмотре Ленинградской прокуратурой было переслано прокурору СССР Панкратову. В июле на имя Екатерины Васильевны пришёл ответ: дело Заболоцкого перепроверено, установлено, что он осуждён правильно. Ответ прокуратуры не удовлетворил супругу поэта, и 18 октября она обратилась за помощью в наивысшую из возможных инстанций:

Многоуважаемый Иосиф Виссарионович!

Посылаю Вам тоненькую книжечку стихов Н. Заболоцкого. Отдельные строчки из этих стихотворений даже сейчас, когда Заболоцкий больше двух с половиной лет в заключении, читаются по радио, – так близки они нашей жизни.

Я умоляю Вас о внимании к делу поэта Заболоцкого. Больше года я ходатайствую о пересмотре дела Н.А. Заболоцкого и добиться пересмотра не могу. Материалы по делу переданы мною на имя т. Поскребышева, но никакого ответа я не имею.

Зная Вашу любовь и внимание ко всем людям, я решаюсь тревожить Вас и просить Вашей помощи.

Помогите мне вернуть сыну и маленькой дочери отца и снять с советского поэта позорное клеймо врага народа.

С глубоким уважением и любовью: Е. Заболоцкая Ленинград, канал Грибоедова, дом 9, квартира 18.

Конечно, Николай Алексеевич знал, что за него борются, и это помогало держаться и духовно, и внешне. Приводим ряд фрагментов из его писем:

3 августа 1940 года. «Мой душевный инструмент поэта грубеет без дела, восприятие вещей меркнет, но внутренне я чувствую себя, несмотря на утомление, на всю душевную усталость, на всю бесконечную тягость постоянного ожидания, – чувствую себя целостным человеком, который ещё мог бы жить и работать».

28 октября 1940 года. «Все вы, мои родные, по ком я сходил с ума столько времени, теперь глубоко-глубоко погребены в моей душе, и уже мысль моя с робостью и болью старается не касаться этого наболевшего места.

Конечно, мой внешний вид сильно отличается от прежнего по платью и по положению, которое я занимаю. Но я стараюсь быть аккуратным. Рваной одежды у меня нет, всё подшито; нет ни одной оторванной пуговицы. Правда, ленюсь штопать носки, но их у меня много, и я их ношу аккуратно. Всё делаю себе сам».

15 июля 1942 года. «Я здоров. Живу, в общем, по нашим условиям неплохо. Самая необходимая одежда и бельё есть. Как-то огрубел внутренне за эти годы, и многие ощущения притупились. Может быть, сам организм вырабатывает этим самым средство для самозащиты – ибо разве может человек на протяжении нескольких лет находиться в непрерывном волнении и тревоге?»

По-видимому, руководствуясь принципом «на друзей надейся, но и сам не плошай», Заболоцкий решил написать в НКВД обстоятельную записку в свою защиту. Что и сделал 17 февраля 1944 года:

«1. Как могло случиться, что в передовой стране мира человек, не совершивший никакого преступления, отсидел в лагерях положенные ему пять лет и оставлен в заключении до конца войны? Ошибки судебных органов 1937–1938 годов памятны всем. Частично они уже исправлены. Но всё ли исправлено? Прошло уже шесть лет. Не пора ли заново пересмотреть некоторые дела, и в том числе дело ленинградского поэта Заболоцкого? Он всё ещё жив и всё ещё не утратил веры в советское правосудие».

Не только жив, но и смеет указывать (не просит, а диктует) особому совещанию НКВД, что ему надлежит делать!

Во втором пункте обращения Николай Алексеевич довольно обстоятельно писал о своём творчестве и так характеризовал его: «Я осознавал свою работу как обогащение молодой советской поэзии». И с недоумением спрашивал:

«3. В чём меня обвинили? КРТД – контрреволюционная террористическая деятельность. Будто бы была в Ленинграде контрреволюционная писательская организация, вождём которой был поэт Н.С. Тихонов. В организации были „бухаринские настроения“. Раздували авторитет друг друга. Печатали контрреволюционные произведения, например, „Торжество земледелия“ Заболоцкого».

В четвёртом пункте обращения поэт поведал Особому совещанию о методах следствия, в пятом – о его однодельцах, в шестом – о «бухаринских настроениях»: «Бухарин был ответственным редактором правительственной газеты, в которой печатались сотни авторов. Одним из этих авторов был я. Никаких связей с Бухариным у меня не было и быть не могло. Конечно, термин „бухаринские настроения“ придавал делу некоторую долю пикантности, но приклеивать его к человеку без всяких на то оснований – это уже грязные и преступные дела».

«7. Что же остаётся от обвинения? Тихонов, как центр контрреволюционной организации, отпадает сам по себе.

Разношёрстный состав прочих обвиняемых не даёт возможности свести их в одну группу, как ни хотелось бы этого моему следователю. Миф о „бухаринских настроениях“ ничем не подтверждён и не выдерживает никакой критики.

Что же остаётся реального во всём моём обвинении? Только поэма „Торжество земледелия“.

Но даже если формально подходить к этому вопросу, то не нужно забывать о том, что моя поэма была напечатана в советском журнале, прошла цензуру, и номер журнала не был изъят после выхода его из печати. Если же говорить по существу, то второе об этой поэме – вопрос специфически литературный, и он должен решаться на страницах газет и журналов, но вовсе не в следственных органах НКВД. Ибо от формализма, от литературной ошибки до контрреволюции – шаг огромный и далеко не обязательный».

Восьмой пункт обращения Заболоцкий озаглавил: «О двух компрометирующих знакомствах». Это редактор Госиздата В.П. Матвеев и сосед по квартире Н.М. Олейников. С первым Николай Алексеевич контактировал по литературным делам, второй был приятным знакомым.

«9. Я прошу внимания к себе. Меня обвиняют в троцкизме, – но в чём именно заключается мой троцкизм – умалчивают. Меня обвиняют в „бухаринских настроениях“, но в чём они проявились – эти бухаринские настроения, – мне не говорят. Происходит какая-то чудовищная игра в прятки, и в результате – загубленная жизнь, опозоренное имя, опороченное искусство, обречённые на нищету и сиротство семья и маленькие дети.

Настал момент поднять голос из бездны моего небытия и воззвать к советскому правосудию. Я прошу внимания к себе. Я нашёл в себе силу остаться в живых после всего того, что сделалось со мной. Все шесть лет заключения я безропотно повиновался всем требованиям, выносил все тягости лагеря и безотказно, добросовестно работал. Вера в конечное торжество правосудия не покидала меня. Мне кажется, я заслужил право на внимание».

В последнем, десятом пункте своего обращения Заболоцкий просил освобождения от лагерных уз: «Я обращаюсь в особое совещание НКВД с ходатайством о полном пересмотре моего дела. Ввиду того что моё дело связано с литературной работой, и, в частности, – с моей поэмой „Торжество земледелия“, я прошу об организации экспертной комиссии с компетентными представителями Союза советских писателей, которые должны дать своё заключение, – в какой мере моя поэма является криминальной с точки зрения советских законов.

Сейчас я ещё морально здоров и все свои силы готов отдать на служение советской культуре.

Я прошу особое совещание снять с меня клеймо контрреволюционера, троцкиста, ибо не заслужил я такой кары – совесть моя спокойна, когда я утверждаю это. Я мог допустить литературную ошибку, я мог быть не всегда разборчивым и достаточно осмотрительным по части знакомств, – но быть контрреволюционером, нет, им я не был никогда!

Верните мне мою свободу, моё искусство, моё доброе имя, мою жену и моих детей.

Н. Заболоцкий. Алтайский исправительно-трудовой лагерь НКВД, с. Кулунда, Омский жд., с. Михайловское.

Сверхсрочник. 19 марта 1943 года истёк срок заключения Заболоцкого. 18 августа следующего года Николай Алексеевич по ходатайству Управления Алтайского лагеря и постановления особого совещания НКВД был освобождён из заключения, но по вольному найму оставлен для работы в лагере до конца войны.

Конечно, полученная свобода была относительной, но тем не менее чувствовалось. Через полгода к Николаю Алексеевичу приехала семья – супруга с детьми. Он снял участок и зажил «барином», даже начал писать. Через три месяца после окончания Великой Отечественной войны закончил перевод на современный русский язык «Слова о полку Игореве». О поэме Заболоцкий говорил:

– В пустыне веков, где камня на камне не осталось после войн, пожаров и лютого истребления, стоит этот одинокий, ни на что не похожий собор нашей древней славы. Страшно, жутко подходить к нему. Невольно хочется глазу найти в нём знакомые пропорции, золотые сечения наших привычных мировых памятников. Напрасен труд! Нет в нём этих сечений, всё в нём полно особой нежной дикости, иной, не нашей мерой измерил его художник. И как трогательно осыпались углы, сидят на них вороны, волки рыщут, а оно стоит – это загадочное здание, не зная равных себе, и будет стоять вовеки, доколе будет жива культура русская.

Есть в классической латыни литые, звенящие, как металл, строки; но что они в сравнении с этими страстными, невероятно образными благородными древнерусскими формулами, которые разом западают в душу и навсегда остаются в ней! Читаешь это слово и думаешь:

– Какое счастье, боже мой, быть русским человеком!

В ноябре 1946 года «Слово о полку Игореве» было опубликовано в журнале «Октябрь». Имя Заболоцкого после девятилетнего перерыва вновь появилось в печати. Крупнейший специалист по древнерусской литературе Д.С. Лихачёв так оценил этот новый перевод «Слова»: «Он, несомненно, лучший из существующих, лучший своей поэтической силой».

В.А. Каверин спустя многие годы вспоминал: «И подумать только, что, когда появился перевод „Слова о полку Игореве“, нигде – ни в газетах, ни в журналах – не появилось ни строчки. Можно было, пожалуй, вообразить, что в нашей поэзии подвиги совершаются едва ли не ежедневно!»

Да, критики молчали: хвалить не решались, ругать мешали достоинства перевода.

Заболоцкий мечтал о том, что его работа будет воспринята как патриотический отклик на победу СССР в Великой Отечественной войне, и с разочарованием говорил:

– Эта работа стоила мне больших хлопот, но, кажется, запоздала и не пришлась ко времени.

Заболоцкий жил уже в Москве, его полному освобождению способствовали Н.С. Тихонов, И.Г. Эренбург и С.Я. Маршак. Это долгожданное событие последовало 9 февраля 1946 года по решению Народного комиссариата госбезопасности СССР: «Разрешить Заболоцкому и его семье проживание в г. Ленинграде и одновременно ориентировать УНКГБ[15] по городу Ленинграду о взятии Заболоцкого под агентурное наблюдение.

Освободился Николай Алексеевич не потому, что истёк срок его наказания (пять лет), а за литературные заслуги, о которых пространно говорилось в этом же документе: «Наиболее известными произведениями Заболоцкого являются поэма „Горийская симфония“, посвящённая товарищу Сталину. В 1937 году Заболоцким был создан новый перевод поэмы Руставели „Витязь в тигровой шкуре“, за что ему была присуждена Почётная грамота и премия ЦИК грузинской ССР. Тогда же Заболоцкий перевёл на русский язык ряд стихотворений грузинских поэтов: Орбелиани, Пшавелы, Чиковани и др.

Помимо стихов и переводов, Заболоцкий работал в области детской литературы, в частности, им сделана популярная обработка для детей „Гаргантюа и Пантагрюэля“ Рабле, „Тиля Уленшпигеля“ Шарля де Костера и других. В настоящее время Заболоцкий привлекается Гослитиздатом к переводческой работе».

А потому Николай Алексеевич направил свои статьи не в Ленинград, а в Москву. Уже осенью в двух номерах журнала «Октябрь» был напечатан его перевод на современный русский язык «Слова о полку Игореве». В январе следующего года появилось большое стихотворение «Творцы дорог». Оно было опубликовано в ведущем литературном журнале страны «Новый мир». «Слово» – перевод-исследование – помогло Заболоцкому вернуться к оригинальным стихам. «Но не только „Слово“, – полагал Л. Озеров, – заменило поэту его собственную исповедь друзьям и читателям и стало прошедшей сквозь толщу веков молитвой русскому мужеству и долготерпению, а заодно и заповедью, оставляемой будущему».

Радость возвращения к творчеству совпала по времени с получением собственного угла. И как было после тюрьмы, лагерей, ссылок и скитаний по друзьям не любить выстраданного очага? Не боготворить жильё, которого были лишены сотни собратьев поэта по писательскому цеху?

– Хорошо тут жить, правда? – спросила как-то Л. Лебединская Заболоцкого.

– Так хорошо, – ответил Николай Алексеевич, – что мне хотелось бы одного: прожить тут до самой смерти!

Интересна зарисовка внешности поэта, оставленная Лебединской:

«В его наружности и одежде не было и следа той артистической небрежности и свободы, которая подчас отличает людей искусства. Он был чисто выбрит, светлые волосы аккуратно расчёсаны на косой пробор. Движения точные и немного скованные. Он никогда не жестикулировал и не повышал голоса. Взгляд больших серо-голубых глаз из-под очков с толстыми стёклами казался строгим и неподпускающим. Но вот в разговоре Заболоцкий неожиданно снял очки – и сразу всё изменилось: на меня взглянули ласково-заинтересованные и усталые глаза человека, много и незаслуженно перестрадавшего, но не потерявшего доброго отношения к миру».

В характере Заболоцкого окружающих привлекали его сдержанность, деликатность, терпимость, внутренняя привлекательность и непоколебимая преданность поэтическому творчеству. Вот что писал об этих качествах Николая Алексеевича Б. Петрушевский, один из соседей поэта:

«Сдержанность. В текущей жизни она проявлялась и в мелочах, и в крупном, от ровности тона голоса до отношения к людям, их поступкам и высказываниям. Со сдержанностью тесно связана деликатность по отношению к людям, причём не только в глаза, но и за глаза.

Неоднократно я убеждался в его величайшей терпимости к людям в трудных личных ситуациях. Это производило очень сильное впечатление. Эта терпимость казалась завершением достоинств мужчины, которыми природа одаривает немногих.

Ещё об одной черте характера Заболоцкого мне непременно хочется сказать. С ним всегда было интересно. В чужой компании, в не подходящей для беседы обстановке он быстро овладевал общим вниманием, как будто бы не делая к тому никаких усилий.

Ну и, наконец, самая главная особенность Николая Алексеевича – поэтическому творчеству было подчинено всё остальное. Вне работы, вне писания стихов, своих ли, переводных, не было у Заболоцкого жизни…»

Никакие застолья и встречи с единомышленниками и коллегами не могли отвлечь Заболоцкого от главного дела его жизни – творчества:

Неодолимая жажда выразить свои чувства и мысли в стихах так переполняла поэта, что он испытывал страх не выдержать их напора, их стремления вырваться на свет божий:

Николай Алексеевич знал, что судьба отвела ему мало времени, но, как выразился как-то Л. Озеров, болезнь никогда не шла впереди него. На людях Заболоцкий неизменно был подтянутым, внимательным и доброжелательным. Поэтому, когда его как-то «прорвало», современник отметил это: «Лишь однажды, встретив Заболоцкого в солнечный день, в хорошо отутюженном костюме, на улице Воровского, я услышал:

– Раньше с утра до вечера мог сидеть над строфой, сейчас быстро устаю, не могу долго сидеть. – И после паузы: – Ведь я сверхсрочник. Врачи давно меня списали. Жаль, у меня планов много…

Одним из таких планов он поделился со мной:

– Хочу дать свод былин как некую героическую песнь, слитную и связную. Я смотрел профессора Водовозова, знаю и другие попытки. У нас нет ещё своего большого эпоса, а он был, как и у многих народов, был, но не сохранился целиком. У других – «Илиада», «Нибелунги», «Калевала». А у нас что?.. Обломки храма. Надо, надо восстанавливать весь храм.

Не успел. В возрасте 55 лет (1958) из жизни ушёл один из лучших советских поэтов, переведший на современный русский язык «Слово о полку Игореве» и поэму Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

Дом, в котором жил Н.А. Заболоцкий, обращён фасадом на Ваганьковский мост. В палисаднике перед окнами бывшей квартиры поэта высятся два стройных дуба, посаженных когда-то Николаем Алексеевичем, мучеником и творцом своего времени.

* * *

В июне 2014 года в Комсомольске-на-Амуре состоялась церемония торжественного открытия мемориальной доски поэту Николаю Заболоцкому. Пять лет жизни Николая Алексеевича связаны с городом. Он работал чертёжником в Нижне-Амурском лагере, проектировал и строил жилые дома, объекты инфраструктуры, дороги. Инициатива создания мемориальной доски принадлежит писательской организации Комсомольска-на-Амуре им. Г. Хлебникова, которую возглавляет Леонид Воробьёв. Мемориальная доска изготовлена почётным гражданином города скульптором Надеждой Ивлевой.

Трагедия заключения и лагерей не сломила поэта, не убила в нём человека. С. Ермолинский, один из друзей Николая Алексеевича, сам изведавший тягости ГУЛАГа, говорил о Заболоцком:

– Он мог быть разорванным надвое – между страданием своего времени и его высокими идеалами. Он мог быть разрушен, если не физически, то нравственно. Он мог быть придавлен трудностями жизни (и не только своей собственной). Он мог ожесточиться и возненавидеть. Он мог оробеть, чувствуя на себе выжидательно-изучающие взгляды. И, наконец, он мог просто устать. Этого не случилось.

– Почему? – спросят некоторые читатели (особенно молодые). Сам Заболоцкий отвечал на этот так:

«Я – поэт, живу в мире очаровательных тайн. Они окружают меня всюду. Растения во всём их многообразии – трава, эти цветы, эти деревья – могущественное царство первобытной жизни, основа всего живущего, мои братья, питающие меня и плотью своей, и воздухом – все они живут рядом со мной. Разве я могу отказаться от родства с ними? Изменчивость растительного пейзажа, сочетание листвы и ветвей, игра солнца на плодах, земли – это улыбка на лице моего друга, связанного со мной узами кровного родства.

Косноязычный мир животных, человеческие глаза лошадей и собак, младенческие разговоры птиц, героический рёв зверя напоминают мне мой вчерашний день. Разве я могу забыть о нём?

Множество человеческих лиц, каждое из которых – живое зеркало внутренней жизни, тончайший инструмент души, полной тайн, – что может быть привлекательней постоянного общения с ними, наблюдения, дружеского сообщества?

Невидимые глазу величественные здания мысли, которые, подобно деятельным призракам, высятся над жизнью человеческого мира, воодушевляют меня, укрепляют во мне веру в человека. Путешествуя в мире очаровательных тайн, художник снимает с вещей и явлений плёнку повседневности и говорит своему читателю:

– То, что ты привык видеть ежедневно, то, по чему ты скользишь равнодушным и привычным взором, – на самом деле не обыденно, не буднично, но полно неизъяснимой прелести, большого внутреннего содержания и в этом смысле – таинственно. Вот я снимаю плёнку с твоих глаз: смотри на мир, работай в нём и радуйся, что ты – человек!

Вот почему я не пессимист».

При этом Заболоцкий не был железным непробиваемым Феликсом. Застеночная академия наложила страшный отпечаток на его психику – страх. Сын поэта свидетельствовал:

– С тех пор как стихотворение «Столбцы» и поэма «Торжество земледелия» послужили поводом для нелепого обвинения в контрреволюционной деятельности, он всегда тревожился, когда эти стихи читал кто-нибудь из малоизвестных людей. В раненую душу поэта закрадывалось подозрительное сомнение – а не испытывают ли его, не заманивают ли в ловушку.

С тех пор, то есть со дня ареста (1938), – половина сознательной жизни за решёткой или под колпаком НКВД! Тут каждой травинке, каждой мушке возрадуешься. Хорошо, у нашего героя был якорь спасения – великое русское слово.

Поистине: