Семён был на отличном счету на работе – его ценили, к нему тянулись, на него рассчитывали. Он уже не просто продавец: снабжение, логистика, поставки – его стихия. Про таких говорят – семь пядей во лбу. Семён это знал. И пользовался этим.

Его личные продажи давали магазину максимум, и Александр Григорьевич держался за него крепко.

Но Семён не просто работал – он собирал будущее. Вникал во всё, впитывал, просчитывал. Он хотел открыть свой магазин. И был готов взять на себя такую ответственность.

Доходы росли, сеть расширялась. И однажды Александр Григорьевич предложил Семёну открыть новый магазин в соседней области: запуск, обучение сотрудников – всё на нём. И как итог – больше денег.

Семён согласился почти сразу. Ему нужен был этот опыт. К тому же для него сняли квартиру, куда он мог переехать всей семьёй. Двести километров от дома. Своя жизнь.

У Эли эта новость отзывалась сразу двумя чувствами.

Гордостью – за него. И тревогой – за семью.

Ей нравилось осознавать, что впервые они будут жить отдельно от всех. Без бабушки, без постоянного контроля, без непрошеных советов, без этого давящего напоминания – кто на самом деле хозяйка в доме.

Но вместе с этим Эле было страшно оказаться одной в чужом городе. Никого рядом. Ни мамы, ни привычной опоры. И всё равно – она шла за ним. Даже с этим тревожным чувством под рёбрами.

Отец Семёна помог перевезти вещи в Рязань. Машина была забита под завязку – словно они увозили с собой куски прошлой жизни. Квартира оказалась двухкомнатной. Хозяйка – приятная пожилая женщина. Спокойная, добродушная. Это её немного успокаивало.

Эля привезла много вещей – на всякий случай, не зная что ждёт её в съёмном жилье. Даже детскую кровать они взяли с собой.

Семён сразу взялся её собирать, чтобы Вике было где ночевать, он справился быстро – для него это уже было привычным делом. А Эля с Викой разбирали остальное. Эля складывала вещи на полки, а Вика их усердно доставала и скидывала на пол.

Компьютер тоже привезли – он пригодится для работы… и для тихих вечеров, когда можно просто сесть рядом, открыть игру и ненадолго отвлечься.

Эля сказала:

– Мне здесь нравится. На кухне есть всё необходимое. У нас с тобой – отдельная комната, как мы и привыкли. Есть куда поставить Викину кровать, полно места в шкафу, только машинки стиральной нет, это жаль.

Семён ответил:

– И мне нравится, что у нас с тобой есть отдельная комната и кровать. А в Викиной комнате есть диван. И когда кто-нибудь из наших родителей приедет в гости, они смогут остаться с ночевкой. Это очень радует.

– Моя мама обещала приезжать.

– Мои родители тоже.

Каждый день Эли тянулся одинаково – как день сурка.

Она вставала, кормила всех завтраком, убиралась, готовила еду на следующий день. Укладывала Вику на дневной сон, а сама шла стирать и гладить то, что высохло со вчерашнего дня. К полудню они выходили во двор: привычная песочница, скрипучие качели. Никаких детей здесь больше не было – они всегда гуляли одни. Потом Эля с Викой обедали. Собрав термос для Семёна, Эля брала Вику – и ехала к нему на работу, чтобы покормить его. Они оставались там с Викой до конца рабочего дня. Чтобы всем вместе поехать домой. Пока Семён торговал, Вика колдовала на складе – перебирая болты и шурупы, перекладывая их с места на место, перепачканная по уши. Вечером всё повторялось: ужин, купание Вики и укладывание на ночной сон. И только после этого наступало мгновение, которого она ждала весь день.

Она оставалась наедине с Семёном, и у них было несколько часов друг для друга. Он часто проводил их, играя в компьютер, а Эля садилась к нему на колени, прижималась, уткнувшись в его плечо, и смотрела на экран – но больше на него, чем на игру. А он часто был усталый и озабоченный. Но когда он чувствовал на себе этот её взгляд – как она тихо любовалась им, он отворачивался от экрана. Обнимал её, тянулся к ней и нежно целовал в губы. Потом гладил её по ноге, брал на руки и нёс в постель. А там они снова ласково любили друг друга, становясь единым целым. Но чаще всего Эля уходила спать к Вике в комнату ещё до того как он включал компьютер, она сильно уставала и просто отключалась.

В редкие дни этот замкнутый круг разрывался, когда приезжали родители. Эля с Семёном выбирались на всю ночь в клуб. Там они отрывались по полной программе, наслаждаясь обществом друг друга до четырёх утра, они бы танцевали там и дольше, но клуб закрывался именно в это время.

Одним словом, их полностью поглотил быт и ответственность, и возможно всё было бы намного легче, если бы этот груз они несли вместе и всё делили поровну, но у каждого из них были свои задачи и каждый тянул свою лямку. Эля чувствовала себя очень одинокой без общения с людьми. Вика была её единственным постоянным собеседником. Ей казалось, что она постепенно деградирует, и скоро начнёт агукать и забывать слова. Хотя Вика уже прекрасно говорила предложениями, ей шёл третий год. Если уж спокойной, тихой и домашней Эле было дико одиноко… то про Семёна и говорить нечего.

Семён периодически возвращался домой, в родной город – это было необходимо по работе. Взять с собой Элю и Вику было проблематично, он уезжал всего на пару дней, и они оставались в чужом городе совсем одни. Эля ненавидела эти вечера и ночи без него. К тому же она узнала, что Семён в эти поездки не только работал, но и встречался с друзьями – и снова выпивал.

Так они прожили ещё один год семейной жизни. В очередной раз Семён уехал домой на два дня, а Эля осталась одна с Викой. Она проснулась рано утром, умыла дочь, посадила за стол и начала готовить завтрак.

Эля краем глаза заметила, что экран её мобильного постоянно загорается – она выключала на нём звук на ночь. Эля взяла его в руки и увидела огромное количество непрочитанных сообщений и пропущенных звонков от родителей Семёна. Сердце тут же почуяло тревогу.

Как только она прочла их, у неё на голове волосы встали дыбом, её будто окатило ледяной водой. Отец Семёна писал:

«Семён в больнице, я еду за вами с Викой и забираю вас домой. Собирай вещи. Я буду через три часа».

Эля взглянула на часы и поняла, что отец Семёна будет тут уже через час. Она заметалась по комнате, не зная, за что хвататься. Взглянула на свои руки – дрожат. Встала посреди комнаты и постаралась выровнять своё дыхание и ещё раз обдумать свои действия. Она взяла свой телефон и позвонила Семёну, но он не взял трубку. Однако от него сразу же пришло сообщение:

«Эля, не беспокойся, со мной всё в порядке. Я просто сломал челюсть, и говорить не могу, могу только писать. Я в больнице, мне оказали помощь и сейчас я уже в норме. Приедешь домой, расскажу подробности. Главное, не переживай. Кроватку придется оставить в Рязани».

Прочитав всё это, Эля почувствовала, как у неё потекли слёзы. Но она тут же забыла о них, посадила Вику играть с игрушками и начала срочно собирать вещи. К моменту приезда Сергея Михайловича у Эли не было ещё собрано и половины. Пришла Тамара Семёновна, хозяйка квартиры, и наблюдала, как Эля собирается, параллельно приглядывая за Викой.

Эля находилась в диком напряжении, она нервно пихала вещи в сумки, как попало. Вдруг она остановилась около детской кроватки, подошла, посмотрела на следы от Викиных зубов на перекладине, рядом – следы её собственных зубов, оставленные, когда она сама росла в этой кровати. Ей было жаль расставаться с ней. Но грустить было некогда, она тут же опомнилась, одела Вику, отдала ключи Тамаре Семёновне, поблагодарила её за всё, попрощалась и отправилась в путь.

Она едет домой. Она больше не будет одна.

Всю дорогу Эля пыталась выяснить у Сергея Михайловича, что же конкретно случилось с Семёном. Но он, похоже, не владел подробностями и только сказал, что Семён с кем-то подрался. Эля лишь тревожно вздохнула...

К вечеру они добрались до дома. Как только Эля с Сергеем Михайловичем выгрузили вещи и она передала Вику бабушке, она сразу же направилась в стационар, в отделение челюстно-лицевой хирургии, где лежал Семён, пока ещё были приёмные часы.

Она ждала его в коридоре, нервно теребя свой телефон в руке. Он должен был к ней спуститься, ему разрешали покидать палату. Когда она увидела, как он идёт к ней, у неё внутри всё сжалось. Он выглядел ужасно. Его лицо заметно отекло и посинело. Она с трудом узнала его. На лице стояли металлические скобы на концах которых были крючки, стянутые эластичными резинками, не позволяющие полноценно двигать нижней челюстью. Говорил он с трудом сквозь зубы. Эля подошла к нему, и с ужасом в глазах спросила:

– Что же с тобой случилось? Как ты себя чувствуешь? Ты говорить можешь?

– Могу. Но мне не очень удобно. Чувствую себя нормально, я на обезболивающих. Просто неудачно упал.

– Как можно так упасть... чтобы сломать челюсть? Ты пьяный был?

– Нет. Не особо. Пару глотков пива сделал и всё. Я после работы встретился с Павлом и его женой Машей. Мы сидели в парке, болтали и пили пиво. Вдруг один мужик начал приставать к Маше, я сразу встал и заступился за неё. Мужика того я прогнал довольно быстро, но оступился и упал, ударился челюстью прямо о бордюр. Не сразу даже понял, что у меня перелом. Сначала болело не сильно. Потом через пару часов уже дома всё отекло, отец приехал, посмотрел и привёз меня сюда.

– Боже... что ж тебе вечно на месте не сидится... куда же ты полез. У Маши есть свой муж, он и должен был за неё заступаться. Почему тебе вечно больше всех надо?

– Я просто быстрее среагировал, чем он. Он был уже не в состоянии заступаться. Лучше бы пожалела меня. А ты всё ругаешься.

– Пожалеть тебя? Меня бы кто пожалел... Я весь день в таком шоке. Просто с самого утра на нервах. Я даже не ела сегодня ничего ни разу. Никто ничего толком не может объяснить, я такого себе уже надумала и напредставляла за весь день...

– Я же тебе написал, чтобы ты не нервничала.

– Написал он... Опять ты начал свои пьянки и походы к друзьям. Никогда это добром не заканчивается. Неужели без этого никак нельзя?

– Эля... не надо, пожалуйста. Сейчас я был не с тобой и никого не ущемлял. Меня не надо было искать по ночам. Мы просто встретились и беседовали, никакой пьянки не планировали. У меня был свободный вечер, почему я должен был сидеть дома один и скучать?

– И при этом ситуация всё равно не из приятных. Пойми, всё, что касается тебя, коснётся и меня, все твои решения, всегда отразятся на всей семье. А ты ведь мне обещал, что больше пить не станешь. Как обычно, слово своё не держишь. У тебя это норма, если слово дал мне, можно и не держать. Ведь всё равно простит... куда она денется.

Эля чувствовала себя разбитой. Она закрыла своё лицо ладонями, пытаясь сдержать свои слёзы, отошла от него в сторону и села на соседний диван. Он подошёл, сел с ней рядом. Ему было уже очень больно говорить, но он сказал:

– Опять я тебя расстроил. Прости. Я же не специально это всё сделал. Думаешь, мне хотелось сюда попасть, и мучиться тут от боли? Нет, конечно. Так случайно вышло. Я не мог просто сидеть и смотреть как к Маше пристают.

Эля убрала свои руки от лица, посмотрела на него, увидела, что ему больно и обняла его.

– Какой же ты дурень. Дома ты должен был сидеть, а ещё лучше сесть в автобус и поехать ко мне.

– Зато теперь мы дома. Ты же хотела домой. Целый год прожили в изоляции, теперь вернёмся в своё гнездо.

Эля начала уже верить его словам и подумала, что всё к лучшему.

– А как ты ешь? Ты же рта открыть не можешь.

– О, если б ты только видела. Приносят бульон и трубочку. И это всё, что я могу сейчас есть, точнее пить. Да ещё бульон такой невкусный, несоленый.

У Эли снова сжалось сердце, она вздохнула и сказала:

– Я тебе утром принесу повкуснее. Горе ты моё луковое. Мне уходить уже пора, часы приёма закончились. Тебе что-нибудь ещё принести из дома?

Она села к нему поближе и погладила его по голове. Он задумался, хотел ей что-то ответить, но уже не мог больше говорить, челюсть разболелась слишком сильно. Семён только поморщился в ответ. Эля встала, собираясь уходить и добавила:

– Тогда напиши в сообщении, что тебе привезти. Я пошла. Пока.

Он встал, взял её за руку и обнял, крепко прижимая к себе. Эле этого было достаточно, чтобы понять, что он хотел сказать.

На следующее утро она ждала его на этом же месте, чтобы увидеть его и передать еду. Он вышел к ней с вещами, на нём уже не было скоб и резинок, отёк на лице значительно уменьшился. Он подошёл к ней и сказал:

– Поехали домой.

– Как домой? Ты ещё должен быть в больнице, перелом за один день не проходит. Где вообще твои скобы?

– Я попросил их снять и ушёл под расписку. Я не могу здесь больше находиться.

– Ты что маленький ребёнок? Как это не могу? Ну-ка возвращайся обратно. Тебе тут и антибиотики должны колоть, и обезболивающие, и снимок сделать, и следить за тем, как всё срастается.

– Да всем тут плевать на всех. У меня на руках есть все рекомендации, поколешь мне всё сама дома. Тут медсестра – изверг, колет так, что потом нога час отнимается. Я здесь не останусь. Уходим. Я хочу домой. К тебе.

Эля только удивлённо посмотрела на него, покачала головой и пошла за ним. Они сели в автобус, Семён обнял её, прижимаясь к её плечу, и они вернулись домой.