Геннадий стоял у окна своего кабинета и рассматривал фото, на котором Эля целуется с Семёном в автосалоне. Он осознавал:

«Они опять виделись, снова целовались... Никак она от него не отлепится. Чем же он держит её около себя? Он причинил ей столько боли, сколько я не причинял, а она всегда бежит к нему, дура. Что есть у него, чего нет у меня? Как это прекратить, если у меня не поднимается рука тронуть её? Если я не могу ни принудить её, ни договориться с ней?.. Что мне делать с этой чертовкой?»

Он накинул на себя пиджак и направился к Балтийскому морю. Он долго гулял по пирсу и размышлял о своём туманном будущем с ней. Геннадий взял телефон и набрал её номер, понимая, что сейчас у неё, скорее всего, обед на работе, и она может ему ответить, но в трубке были лишь длинные гудки. Он не выдержал, позвонил своему заместителю и сообщил, что улетает в Москву и оставляет все дела на него. Он взял наличные рубли и евро, документы, свой походный чемоданчик, заполненный всяческими тюбиками, флаконами и лекарствами, вызвал водителя и направился в аэропорт.

Эля закончила рабочий день, вернулась домой и готовила ужин на кухне. Она выключила духовку и достала из неё картофельную запеканку, поставив остужаться на столе. Эля устала и уже клевала носом, допивая чай с ватрушкой. Вика играла в лошадей на компьютере в комнате. Неожиданно раздался звонок в домофон. Эля подошла и спросила:

– Кто там?

Геннадий ответил:

– Это я. Открывай.

Эля закатила глаза, понимая, что сегодня она точно не выспится, и открыла ему дверь.

Геннадий молча зашёл в квартиру, ничего не говоря, и не целуя Элю в знак приветствия, не снимая уличной обуви, он прошёл на кухню и сел за стол. Эля внутренне сразу напряглась, она уже прекрасно знала, что это означает – будет непростой разговор. Она пошла за ним на кухню и подумала:

«Ну ладно... сейчас поистерит и свалит, утопая в своих обидах и ревности, это даже лучше, чем, если бы он остался на ночь, так я хотя бы высплюсь».

Но когда она села за стол и увидела его глаза, налитые кровью, она поняла – он максимально взвинчен и опасен, нужно быть осторожной в своих выражениях.

Геннадий достал из внутреннего кармана пиджака фотографию и положил её на стол перед Элей. По вмятинам на фото, продавленным его пальцами, было ясно, что он держал это фото в своей руке много часов подряд. Эля взяла фотографию в свои руки и увидела на ней Семёна, который целует её. Она опешила, понимая: за ней действительно установлена слежка. Сразу позабыв о какой-либо опасности, она тут же вышла из себя и сказала:

– Какого хрена ты позволяешь себе следить за мной? Кто дал тебе право вторгаться в мою личную жизнь и делать подобное?

Гена очень тихо и нечленораздельно говорил, произнося каждое слово сквозь стиснутые зубы:

– Мне, для того, чтобы выяснить, где и с кем ты была, не нужно спрашивать разрешение. Я тебя всегда честно просил, я предупреждал – веди себя хорошо, а что ты сделала? Ограничилась одним поцелуем или потом ещё в тачке с ним потрахались на прощание?

– Не твоё собачье дело, что, где, когда и как мы с ним делали. Тебя это никаким образом не касается. Это только наши с ним отношения. Он, в отличие от тебя, пришёл мне на помощь. Он ничего мне не обещал, просто шёл мимо и помог мне. А где был ты? Где машина, которую ты обещал? Мне пришлось взять кредит, и кроме Семёна некому мне было помочь. Я осталась одна со своими проблемами, и продолжаю тащить свою ношу в одиночку. Мы с Семёном не чужие люди, мы вместе растим нашу дочь, и поэтому будем пересекаться, и он будет и дальше помогать мне. А ты мне ничем не помогаешь, ты мне вообще больше не нужен.

Тут Геннадий схватил её за руку и очень резко сказал:

– Где я был, тебя не касается! Если я что-то пообещал, то я это обязательно делаю и машину тебе я бы купил, причём не в кредит. Нужно было всего лишь ещё немного подождать. А вот за то, что ты меня в очередной раз... предала, машины теперь ты не получишь. И ты будешь за это отвечать. Вы оба за это ответите. Всё дело в Вике, оказывается? Тогда я лишу тебя родительских прав и его тоже лишу. Я заберу Вику себе, и улечу с ней в Швецию и воспитаю из неё нормального человека. А у вас двоих больше не будет повода для встреч.

Эля, услышав его слова, остолбенела и, резко сбавив тон, тихо сказала:

– Лишить родительских прав? Меня? Семёна? Да мы оба – прекрасные родители. Просто не к чему придраться.

– Поверь мне, на бумаге ты будешь либо: алкоголичка, либо наркоманка, либо скорее всего мать, погрязшая в долгах и не способная обеспечивать свою дочь всем необходимым. Я думаю, третий вариант, с учётом твоих кредитов, самый реалистичный. А его... в чём замарать его – я подумаю по дороге. С него, пожалуй, и начнём. Я ему сейчас устрою... он у меня гореть будет в аду.

Геннадий встал из-за стола и направился к выходу из квартиры. Эля в панике бросилась за ним и встала на пороге, перегородив ему путь. Он оттолкнул её с прохода и сказал:

– Поздно спасать его... раньше надо было думать, когда в койку к нему прыгала. Давно надо было мне так с вами поступить, а я все сопли жевал слабак. Я его уничтожу... одним звонком. Он потеряет всё, что имеет.

Геннадий ушёл, а Эля стояла у порога в ступоре, её руки тряслись с такой силой, что она с трудом удерживала в них телефон. Вдруг она резко очнулась, схватила ключи от своей машины и направившись к ней, набрала номер Семёна. Он не взял трубку.

Она видела, как Геннадий выехал из её двора на своём чёрном BMW. Она прыгнула в свою машину, завела её и как бы не тряслись её руки, старалась удерживать руль одной рукой, направляясь к Семёну, а другой рукой она держала телефон около уха, продолжая звонить ему. Но он так и не брал трубку.

Семён в это время вернулся с тренировки и принимал душ. Он совершенно не представлял себе, что сейчас происходит за его спиной.

Когда Эля повернула во двор его дома, она увидела, как Геннадий стоит около его подъезда и звонит в домофон. Пока она парковала свою машину, вылезла из неё и подошла к подъезду Семёна, Геннадий уже куда-то исчез. Эля стояла у подъездной двери и не знала, что ей делать. Она решила ещё раз позвонить Семёну и узнать где он, но не успела она набрать его номер, как он вышел из подъезда, увидел её и спросил:

– Эля, это ты сейчас звонила в домофон? Я спрашиваю «кто там?», а в ответ тишина. Открывая дверь, но никто не заходит. Вот вышел посмотреть, может, домофон сломался. Ты что тут стоишь? Входная дверь не открылась?

Эля поняла, что Гена так и не решился поговорить с Семёном и куда-то исчез и никакая опасность сейчас ему не угрожает. Она стояла в сильно взвинченном состоянии и даже была не в силах что-то ответить Семёну, она лишь тяжело дышала. Он посмотрел на неё внимательнее, заметил, что она в домашней одежде и тапочках, и что её руки трясутся. Он огляделся вокруг, но никакой опасности не заметил. Тогда он взял её за руку и, слегка встряхнув, спросил:

– Эля, в чём дело? Зачем ты пришла? Почему ты в тапках?

Она с трудом ему ответила:

– Давай поговорим в подъезде, мне здесь неуютно стоять на виду у всех.

Семён открыл подъездную дверь, и они зашли внутрь. Там Эля расслабилась и затараторила:

– Семён, сейчас послушай меня, пожалуйста, очень внимательно, не перебивай и не делай поспешных выводов. Сейчас к тебе в домофон звонила не я. Это был Геннадий, он ревнует меня к тебе и угрожает мне, что лишит меня родительских прав, да и тебя тоже, за то... что мы с тобой целовались. За то, что мы с тобой всё время притягиваемся и никак не можем порвать наши отношения до конца. Представляешь? Я не знаю, куда он сейчас делся и где он находится, я не уследила за ним, хотя шла буквально по пятам, хотела предупредить тебя. Но, вероятно, он где-то недалеко отсюда. Пожалуйста, если он тебе позвонит, или придёт к тебе, я тебя очень прошу не разговаривать с ним, не вступать в диалог, никак не пересекаться и не лезть в это. Я сама с ним разберусь. Пообещай мне это.

Семён слушал её, и его кулаки сжимались, а в глазах загорелась злоба и он очень медленно, растягивая каждое слово, ответил ей:

– Я не могу тебе такого пообещать. Пусть приходит ко мне. Я с удовольствием... С превеликим удовольствием поговорю с ним. И думаю, мы с ним договоримся, и разговор будет очень коротким! С кем ты вообще связалась, Эля? Как можно было позволить сказать тебе подобное?

– Семён, ты не понимаешь, во что лезешь. Поверь мне, я его хорошо знаю. Он просто трепло, он умеет лишь кидать слова на ветер, чтобы манипулировать людьми, пытаться задеть за живое и прогнуть под себя. Не ведись на это, будь умнее. Он всё равно ничего из сказанного не сделает. Он слишком любит меня и Вику, чтобы допустить подобное...

– Эля ты что дура? Ты реально веришь в то, что сейчас сказала?

– А ты реально считаешь меня дурой? Я сейчас очень трезво оцениваю ситуацию и вижу её гораздо глубже, чем ты. Я без эмоций, я не испытываю к этому человеку никаких чувств и вижу его насквозь. Я его уже много лет знаю, а ты видел его всего один раз. Пожалуйста, просто доверься мне и пообещай, что сделаешь, как я тебя прошу. Если он позвонит или придёт, не говори с ним. Этим ты мне поможешь, а если вмешаешься в это, то только навредишь мне. Я понимаю, всё это выглядит странно. Но на самом деле ни тебе, ни мне ничего не угрожает. Он никогда не навредит тем людям, которых любит Вика. Поскольку он сам любит мою дочь. Ты мне веришь? Сделаешь, как я прошу?

У Семёна внутри растекалась раскаленная лава, он смотрел Эле в глаза пытаясь успокоится, и ответил:

– Я тебе верю. Я сделаю, как ты просишь, только потому, что ты меня об этом просишь. Но если я увижу, что моей дочери или тебе угрожает какая-то опасность, я не буду стоять в стороне. Вот это я тебе обещаю.

– Семён, спасибо. Никакой опасности нам не угрожает. Я даже могу тебе по пунктам расписать всё, что будет дальше. Он исчезнет, побухает и потом вернётся с извинениями и раскаянием, это уже не первый раз.

– Эля, я не понимаю только одного. Если он такой омерзительный тип, и ты его не любишь... Зачем он тебе? Почему ты всё ещё с ним?

– Это сложно объяснить тебе Семён.

– А ты попробуй.

– Не могу. Ты не дорос до меня, ты не поймёшь всего того, что мне пришлось пережить и как вообще я сейчас выживаю без тебя... За что я держусь в этой жизни, как я утешаюсь... В общем, забудь. Нам с тобой лучше бы разобраться с нашими отношениями и перестать сближаться, как видишь, это приносит нам лишь боль и неприятности.

– Чего ты сейчас хочешь от меня? Чтобы я взял и порвал эту связь между нами, которую мне не удаётся разорвать второй год? Или чтобы я сейчас смотрел на тебя и не хотел защитить тебя, не хотел поцеловать тебя? Я не знаю, как это сделать.

– Семён, найди способ. Если ты не выбираешь меня, не можешь быть со мной, то нужно отпустить меня. Быть где-то между – самое болезненное, это худшее, что ты можешь сделать со мной. Ты постоянно даешь мне надежду на воссоединение и не оправдываешь её, каждый раз уходя к своей Юле и выбирая её. За все девять лет нашего знакомства, ты ведь ни разу не выбрал меня. Я уже давно устала этого ждать, надеяться и верить. Да, я люблю тебя, ты любишь меня, но мы никогда с тобой не будем вместе. Мы просто не способны быть вместе и не уничтожать друг друга.

Семён тяжело дышал и с трудом ответил:

– Хорошо. Я понял одно: несмотря на то, что он поступает с тобой гораздо хуже, чем поступал я. Ты всё равно выбрала его. Так тому и быть. Я больше к тебе не притронусь, не приближусь, как бы мне того не хотелось. Живи как хочешь, с кем хочешь... Мне наплевать. Я в это больше не полезу. Живи своей жизнью, я тебе больше не мешаю. А я буду жить своей. Мы уже давно выбрали для себя спутников. И мне насрать, кого выбрала ты. Главное, чтобы моя дочь росла в нормальной здоровой обстановке. И если твой мужчина будет создавать нездоровую атмосферу для моей дочери, я об этом обязательно узнаю и тогда уж, извини, но придётся прекратить общение между ними. Ты меня поняла?

Эля стояла перед ним и смотрела на него глазами, наполненными слезами, её губы задрожали и она с трудом ответила ему:

– Я всё поняла. Надеюсь, ты тоже.

– И я всё понял.

И они, не сговариваясь, развернулись спиной друг к другу, и пошли каждый в свою сторону. Семён домой, а Эля в свою машину. Эля чуть не потеряла свои тапочки по дороге, её ноги подкашивались, а в груди кололо так, будто туда вонзили нож.

***

Не прошло и недели, как Гена вышел из запоя и снова приехал к Эле. Она вышла из торгового центра после окончания рабочего дня и увидела его на парковке, он дежурил около её машины. Эля уже хорошо изучила его и ожидала подобного, она также предполагала всё, что он ей скажет, и уже заранее знала, что с этим сделает. Подойдя к машине и открыв её, Эля сказала только одно слово:

– Садись.

Он молча сел на пассажирское сиденье. Эля села на водительское кресло, достала из бардачка сигареты, прикурила, затянулась и включив музыку, сказала:

– Зачем ты пришёл ко мне?

– Пришёл... потому что не мог не прийти.

– Что скажешь, в своё оправдание в этот раз?

Он скривился и ответил:

– Ничего нового не скажу – всё то же самое, повторяется по кругу. Опять до ручки меня довела.

– Ревность значит... да?

– Да. Ты не могла бы прекратить отравлять воздух?

– Нет. Если тебе что-то не нравится, можешь прямо сейчас выйти из моей машины.

Они с минуту помолчали, Эля докурила и сказала:

– Давай с тобой определимся, что мы будем делать дальше со всем этим. Я стала очень уставать от тебя и твоей ревности. Когда мы только познакомились, меня всё устраивало, ты не устраивал сцен, не трепал мне нервы, просто иногда был рядом и уделял мне внимание. Если ты всё ещё хочешь быть рядом, либо снова стань нормальным, либо проваливай. Ты же понимаешь, что я не люблю тебя, и ты мне нужен только для того, чтобы заглушать боль. У нас с тобой взаимовыгодные отношения, пока ты даёшь то, что мне нужно – ты рядом. Как только ты превращаешься в проблему – ты становишься мне не нужен, поскольку проблем в моей жизни и без тебя хватает. Прямо сейчас сделай свой выбор, либо ты остаёшься и прекращаешь свои прослушки, слежки, угрозы, приступы ревности... Либо, если ты не в состоянии дать мне нормальную поддержку – то открывай дверь машины и уходи на все четыре стороны и не возвращайся. Всё равно рано или поздно это закончится именно так.

– Я тебя услышал. Я тебя понял. Я согласен на всё, что позволит мне остаться рядом с тобой. Я не нарушал своего обещания, которое давал тебе ранее. Я не причинял тебе физической боли.

– Зато моральный стресс ты мне устроил приличный.

– Эля... но ведь ты прекрасно понимаешь, что я тогда был в состоянии аффекта. И даже в таком виде я не сумел навредить ни тебе, ни Виктории. Я даже Семёну не сумел навредить. Я представил себе, как расстроится Вика, если с её отцом что-то случится и понял, что никогда не прощу себе такого. Я сам загнал себя в эту клетку. Я мечтаю его раздавить, уничтожить, сжить со свету, чтобы его просто не существовало в этом мире... Но всё, что связано с тобой или Викой – неприкосновенно для меня. Это парадокс, который уничтожает меня изнутри ежеминутно. И я понимаю, что ты опять с ним пересечёшься рано или поздно... и вы опять будете как две пиявки липнуть друг к другу... Я не могу повлиять на три вещи: я не могу тебя не любить, я не могу заставить тебя разлюбить его и не могу заставить тебя полюбить меня.

– Всё, что ты мне сейчас сказал, я и так уже знала. А дать мне то, что мне от тебя нужно, ты ещё способен?

– Я недооценил тебя. Ты далеко не дура. Я хочу, чтобы ты была со мной. Больше мне ничего не нужно. Я могу дать тебе всё, что ты попросишь.

– Так ты остаёшься или уходишь?

– Я никогда от тебя не уйду. Просто не смогу. Поехали домой.

– Поехали.

Эля завела машину и тронулась с места, направляясь домой. Её лицо выражало холод и расчёт, а внутри неё болью отзывались слова Семёна: «я больше к тебе не притронусь», «живи своей жизнью... а я буду жить своей». Она уже не думала о Гене – она думала только об одном:

«Как же я выживу без тебя?..»