Семён и Эля практически не виделись месяцами – долгими, унылыми для него и пустыми, словно вакуум, для неё. Эля в блоке потерялась окончательно, цепляясь за Гену как за единственный способ скрасить свою пустоту и одиночество. Она не желала видеть бывшего мужа: не было необходимости, не тянуло. В её душе царил всё тот же плотный, сырой и бездонный мрак… словно в заброшенной пещере.

А Семён продолжал избегать встреч с ней – так он чувствовал себя в безопасности. Он забирал к себе дочь по пятницам, прямо из школы. Раз в месяц они всё же мимолётно пересекались, когда он отдавал ей алименты. Семёну удалось стабилизовать свою жизнь. Его фундаментом было правило:

«Эли больше нет в моей жизни. Мне всё равно где она и с кем. Нельзя её касаться ни взглядом, ни кожей, ни мыслями. Иначе я могу не выдержать и сломаю всё, что сумел построить без неё».

Пока он не видел Элю, боль звучала фоном и она была тихой – он будто стоял на якоре, укоренился и жил вполне нормальной жизнью. Семён регулярно встречался с Юлей, словно по расписанию. Она несколько раз в неделю оставалась у него на ночь. Он тоже приезжал к ней, но гораздо реже. Ему просто было неудобно ездить от неё на работу по пробкам – она жила на окраине города. Он продолжал посещать свои тренировки, оставляя Юлю одну, как это было и с Элей… и уходить пить с друзьями он тоже продолжал, даже чаще, чем раньше; порой он отказывал Юле в близости, ради посиделок с Александром и Павлом. Он жил так, как ему хотелось – сегодняшним днём.

Маме Семёна Юля крайне не понравилась, она считала её ещё более недостойной для сына, чем была Эля. Елена Ефимовна чуть ли не каждое утро твердила:

– Ты вообще собираешься создавать нормальную семью? Жениться… рожать детей? Вот кого тебе эта алкоголичка родит? Умственно отсталых отпрысков? Только посмотри на неё, каждый вечер по бутылке вина выпивает. Немыслимо… и это женщина… хотя какая она женщина – хабалка она и есть хабалка. Эля хотя бы не пила, не курила, не материлась, здоровую дочь тебе родила… А Юля… безнадёжна.

Семён каждый раз защищался:

– Мам, я не собираюсь ни жениться, ни заводить детей. Зачем мне это? Дочь у меня есть. Заключать брак я больше не хочу – хватило… Мне сейчас и так хорошо. Меня всё устраивает.

– У тебя-то да… А вот у неё детей нет, и ей уже под тридцать. Вот увидишь, она скоро их у тебя потребует. И почему у неё, интересно, с первым мужем дети не получились? Наверняка всё своё здоровье давно пропила и стала бесплодна…

– Тогда точно детей у нас с ней не будет, и нет проблем… Я не знаю, почему у них с мужем не было детей, и из-за чего они вообще развелись. Это было ещё до меня. Она что-то мне об этом рассказывала, но я не слушал. Если честно – мне наплевать.

– Ох, сынок. Неправильно это всё… нехорошо. Не достойна она тебя. У тебя столько хороших и красивых девушек было, почему ты всё время подбираешь какие-то отбросы?

– Прекрати так говорить… Мы с Юлей очень похожи, и легко находим общий язык. С Элей мы были разные… слишком.

Его взгляд тут же помутнел и он замолчал.

– Ладно, сынок. Доедай и езжай на работу. Отвлекла я тебя, опоздаешь.

Семён ехал на работу в потоке машин, но впереди была авария, и все встали в пробку. Боясь опоздать, он свернул во двор и решил поехать в объезд. Он встал на перекрестке и включил радио погромче, чтобы послушать прогноз погоды на сегодня. Семён смотрел на светофор, красный уже менялся на жёлтый, он выжал сцепление, включил скорость, и вдруг ощутил, что его сердце забилось чаще, хотя никакой опасности на дороге не было, он зачем-то повернул голову вправо… и… увидел Элю.

Она сидела в своей машине и ехала по соседней полосе, эмоционально разговаривая с кем-то по телефону. Положив трубку, она резко швырнула телефон на сиденье рядом с собой. Эля смотрела на светофор, ожидая зелёного сигнала. Она явно была чем-то расстроена.

Семён тут же посигналил ей, она повернулась и увидела его. Их взгляды встретились, а их машины так и не тронулись с места. Зелёный уже давно включился и позади них десятки машин протяжно сигналили. Они перекрыли движение. Семёна в это мгновение волновала только одна мысль:

«Зачем… я… это... сделал… идиот. Надо было ехать мимо».

Он кивком показал, чтобы она съехала на обочину. Прежде чем выйти из машины к ней на встречу, он повторял про себя свою мантру:

«Только спрошу про дочь, заодно отдам алименты… Спрошу что у неё случилось, вдруг ей нужна помощь… Нет, не буду спрашивать… Это не моё дело. Только про дочь и всё… Главное не касаться её».

Он выдохнул и вышел из машины, а она уже шла ему на встречу, одетая совершенно не по погоде. Семён мысленно запретил себе рассматривать её, но уже было поздно. Он смотрел на её ноги в тонких колготках, выглядывающие из голенища высоких сапог, короткую облегающую юбку и курточку совсем не прикрывающую её ягодицы, и думал:

«Ну, конечно, короткая юбка… какая же ещё... это же Эля. Это она… Мне конец».

Она поравнялась с ним и улыбнулась. Он смотрел ей в глаза и улыбнулся в ответ, но он заметил – её улыбка поверх грусти. Что-то всё же случилось.

– Привет, Эля.

– Привет, Семён.

– Как дела?

– У меня?

– У тебя.

– У меня всё как обычно. А у тебя?

– У меня тоже.

Семён старался смотреть ей в глаза, но не удержался и скользнул взглядом вниз по её ногам, он увидел, что она дрожит и спросил:

– Ты чего так легко одета? Холодно же.

– В машине мне нормально. Я же почти всё время в ней.

– Смотрю, ты так и не научилась носить длинные юбки. Пойдем ко мне в машину, погреешься, я тебе алименты отдам. Удачно я тебя встретил, не нужно будет сегодня заезжать к тебе, и привозить их.

– Пошли. И почему я должна прятать ноги под длинной юбкой? Они что у меня вдруг стали кривые?

– Не кривые, всё такие же красивые. Просто сейчас не май месяц. Январь за окном.

Эля села к нему в машину на переднее сиденье и грелась, откинувшись на спинку. Семён вытащил деньги из кошелька и протянул ей, поглядывая на её ноги. Эля взяла деньги, пересчитала и сказала:

– Тут больше, чем нужно. Ты ошибся.

И она протянула ему обратно лишнее.

– Я не ошибся. Бери все. Купишь что-нибудь Вике. Как она? Как её успехи в школе?

Эля сразу помрачнела и ответила:

– Вика сейчас дома, на больничном с бабушкой. У неё завтра операция. Я с ней укладываюсь в стационар. Сегодня я ещё работаю, а потом у меня два выходных и мы госпитализируемся.

У Семёна глаза полезли на лоб от этой новости. Его голос стал тревожным и резким:

– Как операция? Какая операция? Что с ней? Почему ты ничего не сказала мне об этом?

– Сама по себе операция не страшная. Ей будут удалять аденоиды. Меня больше волнует седация. А зачем мне нужно было говорить тебе про операцию? Она бесплатная, я сама со всем справлюсь. Помощь мне не нужна. Мы ложимся всего на один день. Утром приезжаем, всё делаем, а вечером уже домой.

Семён разозлился.

– Ты вообще нормальная? Я что нужен, только чтобы помогать и денег давать? Я вообще-то её отец, и переживаю за неё. И ты должна сообщать мне о таких важных вещах! Что такое седация?

– Ну вот, теперь ты знаешь… Наверное, должна была сообщить. Извини, я про тебя вообще не думала. Мне было не до этого. Я за дочь переживала. Седация – это медикаментозный сон.

Семён продолжал смотреть на Элю вопросительно. Она вздохнула и продолжила:

– Ну, понимаешь, аденоиды удалять – это больно, ей введут препараты, которые погрузят её в сон, она не почувствует боли, при этом в отличие от наркоза, останется в сознании. Удалять их нужно обязательно, она уже из-за них тяжело дышит во сне.

Семён явно занервничал и ответил:

– Где будет проходить операция и во сколько? Я тоже приеду.

– Не нужно. Я сама справлюсь. Зачем ещё и тебе приезжать?

– Затем. Потому что я так хочу. Я хочу поддержать дочь. Она же наверняка боится. Что нужно чтобы попасть внутрь? И напиши мне адрес в СМС.

– Нужна только вторая обувь. Ладно, хорошо. Я тебе всё напишу. Но операция утром, ты ведь работаешь.

– Это не проблема. Завтра я буду у вас. Жду от тебя СМС. И мне пора ехать на работу, я уже серьёзно опаздываю.

Он потянулся к ней, по привычке, чтобы поцеловать её на прощание и тут же остановился, осознавая, что делает глупость. Она это заметила и продолжала сидеть на месте. Семён молча смотрел ей в глаза, стараясь спрятать свои эмоции, чтобы она их не прочла. Но она уже всё прочла. И его намерения она поняла верно.

– Ты что-то ещё хотел сказать?

– Нет. Пока, Эля. Мне, правда, надо ехать. Да и тебе тоже.

– Пока. Увидимся завтра. Но лучше бы нам не встречаться по такому поводу…

Эля вышла, а Семён смотрел в правое зеркало, как она удаляется, как она быстро перебирает своими стройными ножками, замерзая на ветру, как облегает её стройное тело эта короткая юбка… и подумал:

«Да, ты права… лучше бы нам не встречаться… вообще. Что ты опять со мной сделала, Эля. Моё сердце сейчас просто выпрыгнет, а ты этого даже не заметила. Ты всё так же ничего не чувствуешь, так и живешь как айсберг. А может быть, ты просто уже вышла из блока и больше не любишь меня? У Вики операция… а ты обо мне даже не вспомнила. Нет, это всё ещё блок. Когда же она придёт в себя?».

Эля уже давно уехала. А Семён продолжал сидеть в машине, не в силах тронуться с места. Он осмотрел себя, руки его не слушались, он ощущал, как по телу расходится знакомое возбуждение, словно электрический ток, и пытался вернуть контроль, ожидая пока всё утихнет. Семён зажмурился и старался переключить внутренний тумблер, направив мысли на работу, но в голове витала только Эля: её дрожащие ноги и бёдра. Он схватился за руль, собирая себя обратно, и завёл машину, сказав себе вслух:

– А ведь я её даже не касался… ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Ни время, ни разлука, ни моя изоляция никак не повлияли…

***

На следующее утро Эля вместе с Викой и вещами заняли палату в ЛОР-отделении. В палате было три койки, но кроме их двоих тут больше никого не было. Вика сидела за столом у окна и рисовала, она была совершенно спокойна, поскольку толком даже не знала, что её сейчас ждёт. У Эли зазвонил телефон, это был Гена. Она ответила:

– Алло. Привет.

– Привет. Как у вас дела? Как Вика себя чувствует? Как настроена ты?

– Если тебе это действительно так интересно, мог бы не уезжать и увидел бы всё своими глазами. Я сейчас при дочери не буду это всё обсуждать. К тому же в любой момент может зайти медсестра в палату. Мне неудобно говорить с тобой. Расскажу всё позже.

– Ладно, хорошо. Я понял. Не мог я не уезжать, ты же знаешь… Удачи вам, я ещё позвоню. Пока.

– Пока. Спасибо.

Эля отключила звук на телефоне, зная, что одним звонком Гена не ограничится.

В палату вошла медсестра, оценила Викины рисунки и сказала, что необходимо сделать укол. Эля сильно нервничала, у неё тряслись руки, и всё тело ходило ходуном. Хотя она очень старалась держать себя в руках, чтобы не напугать Вику, и натянуто улыбалась. Она была рада, что медсестра попалась дружелюбная. Эля помогла Вике лечь на кровать и спустить колготки. Медсестра сделала внутримышечный укол, Вика только поморщилась от боли и даже не пикнула, стойко перенеся эту процедуру. В этот момент в палату вошёл Семён. Эля не стала говорить Вике, что приедет папа, поскольку не была в этом уверена, она уже давно не верила его словам.

Когда Вика увидела его, она забыла про укол, подскочила с кровати и побежала к нему, падая в его объятия. Семён взял её на руки и сел с ней на кровать, сажая её к себе на колени. Эля лишь молчала наблюдала за ними, присев на соседнюю койку.

– Привет, малышка. Ну как ты тут? Готова сегодня выйти отсюда совершенно здоровой?

– Привет, папа. Конечно, готова. Я так устала уже от этих соплей и кашля. У меня всё время нос не дышит. Быстрее бы уже уйти отсюда.

– Осталось совсем немного подождать и всё закончится. А мы с мамой тебе поможем.

Семён посмотрел на Элю, увидел, как сильно она нервничает и держится из последних сил, и подумал:

«Да тут ещё не ясно... кого из них двоих успокаивать придётся».

– Привет Эля.

– Привет.

– Пойдём, Викуся, вместе порисуем.

Семён с Викой сели за стол и начали беззаботно рисовать. А Эля была уже не в силах сидеть на одном месте и вышла из палаты в коридор, и начала измерять его вдоль и поперёк, бесполезно вышагивая туда-сюда. Она так металась до тех пор, пока медсестра не сделала ей замечание:

– Мамочка, вы бы ушли с прохода обратно в палату. Здесь могут проезжать каталки из операционной, вы мешаете. Мне сейчас нужно будет сделать ещё два укола вашей дочери, и затем она отправится в операционный зал. Она следующая. Готовьтесь.

Эля почувствовала, как у неё внутри всё похолодело от слов медсестры. Она вернулась в палату, села на свободную постель и молча наблюдала за происходящим, не в силах даже пошевелиться. Семён подошел к ней и спросил на ухо:

– Что ты такая бледная? Что случилось, можешь сказать?

Эля так же на ухо ему ответила:

– Хорошо, что ты пришёл. Мне так страшно, что я даже не в состоянии двигаться, я с трудом соображаю. А должна была помогать дочери. Сейчас придут и сделают ей ещё два укола и заберут на операцию. Помоги ей. Я не могу на это смотреть.

– Не переживай ты так. Всё будет хорошо. Я всё сделаю, что нужно.

В палату вошла медсестра и сделала Вике ещё два укола. С помощью Семёна, Вика так же стойко их перенесла. Он погладил её по голове, и сказал:

– Какая же ты у меня смелая девочка, любому мальчишке фору дашь.

– Папа, а что значит «фору дашь»?

– Это значит, что ты у нас победительница. Не зря же мы тебя Викторией назвали.

Тут в разговор вмешалась медсестра.

– Родители, сейчас послушайте меня внимательно. Скоро начнёт действовать лекарство, ближайшие пять минут вы заметите нарушение речи у ребёнка и спутанность сознания, не переживайте – это абсолютно нормально. Я скоро приду и заберу её в операционный зал и буквально через пятнадцать минут верну её вам обратно в палату. После операции её сознание ещё будет спутанно, она постепенно начнет приходить в себя. Следите, чтобы она лежала на боку. Её может вырвать. И чтобы не упала с кровати, она ещё некоторое время не будет владеть своим телом. А так же, чтобы она ближайший час ничего не ела и не пила. Всё понятно?

Эля сидела ни жива, ни мертва, и ничего не смогла ответить. Семён держался уверенно и спокойно, он ответил за неё.

– Да, всё предельно ясно.

Семён посмотрел на Вику, лежащую на кровати, у неё начали тяжелеть веки и её речь замедлилась. Эля тут же подскочила с места и села рядом с Викой, взяв её за руку, она внимательно всматривалась ей в лицо. Минуты тянулись бесконечно, Вика менялась у них на глазах. Она металась в кровати, ударяясь ногами и руками о стену, Эля тут же ловила их, пытаясь предугадать её движения и не позволяя ей получить ушибы. Её речь потеряла всякий смысл, и Вика просто говорила какую-то несуразицу:

– Голос... летят... песня... кругом... три, четыре, пять...

Эля с ужасом схватилась за голову. Семён отодвинул её в сторону, и сказал:

– Отойди, я сам её подержу, чтобы она не ударилась. У тебя слишком сильно дрожат руки.

Эля отошла в сторону, и схватилась руками за свой рот, глядя на Вику она замерла. В палату вошла медсестра и сказала Семёну:

– Папа, отойдите, нам пора.

Медсестра взяла Вику на руки и та обмякла и повисла тряпочкой. Они вышли за дверь палаты и скрылись из виду.

Эля не в силах дальше наблюдать это зрелище тут же разрыдалась. Она села на викину кровать и громко плакала. Семён подошёл к ней, сел напротив и пытался утешить её.

– Эля, успокойся. Что ты плачешь? Ничего страшного не случилось.

Эля, всхлипывая и сглатывая льющиеся лавиной слёзы, с трудом отвечала ему:

– Как ничего... Ты видел, как повисли её руки?

И она вновь громко зарыдала. Семён вытер её слёзы со щеки своей рукой и продолжил пытаться успокоить её:

– Эля, ну ты же сама медсестра. Ну, подумай, посмотри вокруг. Тут ежедневно детям делают такие же операции, по несколько раз в день... и оглядись, в палате нет ни одного ребёнка. Всех успешно выписали. И у Вики всё будет хорошо. Слышишь меня?

Эля на секунду задумалась, прислушиваясь к его голосу, но тут же из неё вырвались новые рыдания. Семён вздохнул, понимая, что придётся к ней прикоснуться. Он сел рядом с ней на кровать и крепко обнял её за плечи, она тут же уткнулась лицом в его грудь, обнимая его за шею, и только тогда она начала потихоньку успокаиваться. Он обнимал её одной рукой за талию, а другой гладил по волосам и спине, и приговаривал:

– Не плач, моя милая, я тоже переживаю за неё. Но я абсолютно уверен, что всё будет хорошо. Иначе просто быть не может.

Эля, услышав, как он назвал её, застыла и потерянно смотрела ему в глаза. А он продолжал крепко обнимать её, держа руки на талии. Семён прижал её к себе настолько близко, насоколько было возможно и поцеловал в нос, едва касаясь его кончиком губ.

Эля тут же почувствовала, как её пробила дрожь и отстранилась от него, освобождаясь от его рук. Он сидел смирно и неподвижно, стараясь больше никак не реагировать на неё.

Она сказала:

– Извини... я всю рубашку тебе намочила. Страшно переживаю. Сама не своя. Выгляжу, наверное, как дура.

– Ничего страшного. Ты выглядишь абсолютно нормально, как любящая мать.

– Спасибо тебе за поддержку. Я думала, что сама справлюсь. И нюни распустила. Без тебя я бы не выдержала и разрыдалась бы ещё при Вике.

Дверь в палату открылась, и вошли врач с медсестрой, на руках у неё была Вика. Семён с Элей тут же подскочили с кровати одновременно. Вокруг шеи у Вики была повязана пелёнка, и она была испачкана кровью. Медсестра положила Вику в кровать, повернула её на бок и сказала:

– В течение получаса она придет в себя, я к вам ещё загляну. Если что, зовите, я на посту.

Но её уже никто не слушал. Вика продолжала находиться в бредовом состоянии, она вскидывала руки и ноги вверх, ударяясь ими о бортик кровати.

Эля забыла о своей истерике и тут же принялась действовать. Она залезла на Вику верхом, удерживая её руки и ноги. А Семёну скомандовала:

– Ты следи за головой, чтобы она была на боку.

Они оба молча наблюдали, как бредит их дочь, находясь в полном оцепенении, ища хоть какие-то первые признаки адекватного поведения у неё.

Конвульсии постепенно затихали, и Эля чуть ослабила хватку. Затем Вика закрыла глаза, расслабилась и успокоилась. Эля испугалась:

– Семён, она дышит? Беги за медсестрой…

– Не паникуй. Всё нормально, она просто уснула. Дышит. Намучилась бедная.

– Ты уверен?

– Да. Сама посмотри.

Эля слезла с кровати и подошла к лицу дочери. Та действительно мирно спала. На губах её запеклась кровь, Эля взяла салфетку и протерла ей губы. Вика медленно открыла глаза, посмотрела на маму, затем перевела взгляд на папу и сказала:

– Папа… а почему у тебя четыре глаза?

Эля с Семёном одновременно выдохнули. И он ответил:

– Тебе просто спросонья так кажется. Поспи ещё.

– Я не хочу больше спать. Я выспалась. А почему я сплю? Когда уже будет операция?

Эля присела, погладила Вику по руке и сказала:

– Викуся, операция уже закончилась, ты её проспала.

– Правда? Здорово. Я кушать хочу.

В палату зашёл врач и оценивающе взглянул на Вику. Она испуганно посмотрела на незнакомого мужчину и вся сжалась. Он наклонился к ней и сказал:

– Не бойся. Я твой доктор. Я удалил у тебя в-о-о-т такие аденоиды – тут он пальцами показал размер – и теперь ты будешь дышать свободно.

Вика перестала боятся, и попыталась улыбнуться, её губы немного припухли и у неё это плохо получилось. Она скромно ответила:

– Спасибо.

Эля подошла к врачу и поинтересовалась:

– Подскажите, пожалуйста, а когда ей можно будет кушать? Она просит есть.

– Ближайшие три часа – никакой твёрдой пищи. Единственное что ей сейчас можно и даже пойдет на пользу – это мороженое. Холод хорошо снимает отёк.

Вика с Элей одновременно воскликнули:

– Мороженое?

– Да, всё верно. В награду за смелость.

Вика даже привстала на радостях. А Семён подложил ей подушку под голову повыше. Врач ушёл. Эля села рядом с Викой у её изголовья на край кровати, и сказала:

– Какое ты хочешь? Я сейчас схожу в магазин и куплю мороженое.

– Я хочу пломбир, в вафельном стаканчике.

– Хорошо.

Эля хотела встать и уйти, но Семён взял её за руку и остановил, он сказал:

– Останься с ней. Ты же не хочешь сейчас уходить. Я сам схожу и куплю.

Эля осталась сидеть на месте и посмотрела на него с теплом и разочарованием одновременно, она думала:

«И как же ты можешь так считывать меня по одному только взгляду… и при этом совершенно не слышал и не понимал моих слов… пока мы жили в браке».

Семён почувствовал на себе её теплый взгляд и очень удивился, она смотрела почти как раньше – это была не пустота. Он замер, наблюдая, как тлеет этот огонёк в её глазах и решил про себя:

«Нет… это тепло, видимо, было адресовано не мне… это радость за Вику. Ко мне как обычно – ничего. Любит ли она меня ещё? Узнаю ли я когда-нибудь это? Может, Елена Владимировна в этот раз ошиблась, и это не блок, а просто я... окончательно разрушил её любовь?..»

Он почувствовал внутри тоску по её теплу с такой силой, что ощутил физическую боль в груди, будто в него воткнули вилку. Он прикрыл глаза, поморщился и схватился за грудь. Весь день он сдерживался, выдержал прикосновения к ней, стойко перенес конвульсии дочери, и больше у него не осталось сил держаться, он остро нуждался в своей семье.

Семён подошёл, опустился на корточки рядом с Элей и Викой, и обнял их обоих, прижимаясь к ним по очереди. Вику – очень бережно и аккуратно за плечи, касаясь лицом к её щеки, а Элю – за талию, прижимаясь к её животу. Эля тут же вздрогнула, Семён это почувствовал и он знал, что дрожь не от испуга, а от его касаний, он тоже ощутил, как такая же волна желаний пробежала по его телу.

Но ему уже было всё равно, он больше не мог этому противостоять. Внутри он всегда знал, что весь его контроль и отчуждение – защитный самообман. Его зависимость и связь с его любимыми принцессами – сильнее логики и здравого смысла. Это не просто любовь – это уже одержимость. Он продолжал вжиматься в Элю и с любовью в каждом слове произнёс:

– Какие же вы у меня хорошие и смелые! Самые любимые и самые лучшие на свете. Я очень рад, что всё закончилось хорошо.

Эля растерялась и не нашла что ему ответить. Он тут же резко встал, стараясь не смотреть ей в глаза, боясь вновь увидеть там пустоту, и направился к двери. Но у самого порога он развернулся. Семён не видел глаз Эли, она смотрела на Вику, но он заметил, как она машинально гладила себя рукой по ноге, стараясь утихомирить бегающие мурашки.

Он вышел за дверь.

А Вика хрипло сказала:

– Папа нас любит. Правда, мам?

Эля ей ответила:

– Да. Это правда.