Пётр.

Голова раскалывалась и звенела. Было больно даже просто приоткрыть глаза, но это надо было сделать. Последнее, что помнил, – взмах клюшкой.

Ну не свинья ли этот Ворошилов?

Хотя в целом, может быть, это такая ответка за то, что я его накануне по двору мутузил?

– Вижу, пришёл в себя. – Холодный, надменный голос Арса был лучше, чем огуречный рассол с похмелья.

Я все-таки открыл глаза и зажмурился. Попытался вскинуть руку, но проводки какие-то помешали. Я тяжело вздохнул, взмахнул второй рукой и, когда приложил ладонь ко лбу, понял, что он у меня перебинтован.

– Твою мать. Где я? – Хрипло произнёс, пытаясь осмотреться из-под прикрывающей глаза ладони.

– В больнице. Ты же не думал, что я тебя клюшкой и оставлю лежать помирать? Да и чего помирать? Я даже сотряс тебе не сделал. – И голос такой противный, как будто бы Арс уже знал, что ему ни черта за это не будет. Но сделал он дофига.

– Ты больной?

– Нет. Накануне ты напал на меня, избил так, что я едва доехал до больницы, где зафиксировали побои. Где я написал заявление, а уже в отделе приложил все доказательства того, что это был ты. Каким-то волшебным образом тебе удаётся избежать наказания.

Я почувствовал, что движение где-то произошло. Попытался скосить глаза, но головная боль просверлила мозг.

Арс встал с кресла и приблизился к койке, упёрся бедром в край.

– Если честно, я прекрасно знаю, как тебе удалось избежать наказания – Гончарова выдернул. Только ты забываешься. Гончаров, он, конечно, мастер дипломатии и умеет договориться даже с камушком. А по факту у тебя за спиной крутит и вертит. Если ты не знал, то на протяжении последнего года он отчаянно волочится за твоей Регинкой. Она ему не даёт. Поэтому он вроде бы, как бы наступая себе на глотку, работает на тебя. Просто потому, что не видит перспективы с ней. Но как только она покажет ему перспективу – он тебя опрокинет.

– Как ты опрокинул меня?

– А нет, Петруш. Давай мы с тобой все-таки по честности будем и по правильности – ты был в разводе. Тебя никто не опрокидывал.

Хотелось встать и втащить ему так, чтобы равновесие потерял.

Но Ворошилов, считав мою реакцию, только усмехнулся зло.

И ведь тварь, даже синяки у него стали уже рассасываться. Плохо, плохо бил. Надо было лучше бить.

– Ну так вот, выбери ты, предположим, Аксёнова в качестве твоей помощи в отделе, возможно, всё обошлось бы не так хорошо. Возможно, тебя бы все-таки прикрыли на пятнадцать суток. Что в принципе и входило в мои планы. Но нет. Ты выбрал дипломатичного Марика, у которого в крови покупать и продавать. Ну что ж, Бог тебе судья. Ну вот дальше как раскладывалась ситуация. Я написал заявление, ты непонятно каким образом избежал наказания и тут же появляешься на пороге моего дома. Злой, взбешённый. Это видно по камерам наружного наблюдения, когда ты нёсся от лифта до моей квартиры. И что мне остаётся делать? Я уже один раз пострадал от тебя. Поэтому, Петруш, это была чистой воды самооборона. Я перепугался. Я обоссался и схватил первое, что попалось под руку. Ну подумаешь, попалась под руку клюшка для гольфа. Ты же знаешь, что я большой фанат таких мероприятий. Я тебя сначала оглушил, а потом вызвал скорую. Потому что непонятно было, чего от тебя ожидать. Ну и объективно я отдавал себе отчёт, что тебе нужна медицинская помощь. Так что, понимаешь, ты меня ни к чему не притянешь. Это была всего лишь самооборона в чистом виде.

– Я встану и ушатаю тебя. Честное слово, Ворошилов. За то, что ты к моей жене…

– Петруш, так в том-то и дело. – Ворошилов слегка наклонился, попадая в поле моего зрения, и очаровательно улыбнулся, показав клыки. – Она была не твоей женой. Она была счастливой, честной разведёнкой. А ты что, какой-то пожизненный договор на неё заключил с Богом или что? Вполне нормально: она одинока, я одинок.

Мне не нравилось, когда Ворошилов начинал разговаривать спокойно и тихо – это означало только то, что он для себя уже всё решил. Это как примерно: я его прошу вытащить из сделки максимум, а он так сидит спокойно и объясняет мне, что он может действительно вытащить из этой сделки. И ведь самое банальное, что я знаю – можно обходным путём нарыть больше, но нет, Ворошилов для себя уже сделал выводы.

Когда-то он очень прекрасно умудрялся вальсировать с законом, а когда-то залупался. Причин я так до сих пор и не понял. Мне просто иногда казалось, что он это делает реально, чтобы бесить меня.

И вот сейчас мне тоже не нравилось, как он себя вёл: слишком спокойный, хладнокровный и уравновешенный. Значит, он уже всё для себя определил. А если Ворошилов вцепился во что-то, отнять ого-го как сложно. Но я не ссыкло и свою жену я верну.

– Ох, по глазам вижу – тебе это не нравится. Но, Пётр, малыш, ей тоже дофига не нравилось чего в вашем браке. А она вот молчала. Глупая. Считала, что твоё поведение – это норма. Так что у тебя ни черта не выйдет из того, что ты желаешь. У тебя не получится пролезть ужом в жизнь Олеси. Ты, скажем так, слишком персона нежеланная. И скажу больше: ты может быть, в этой ситуации как-то поиграл, не имея прямого отношения ко мне. – Ворошилов ещё сильнее наклонился, так, что наши глаза оказались напротив друга.

Мне хотелось ему по морде съездить.

А то вон чего, нашёлся страстный любовник. Заглядывает мне в глазки.

– Но эта ситуация зациклилась на мне, и в ней я не собираюсь позволять кому-то грязными лапами лазить. Если тебе нужно, чтобы на руках были какие-то неопровержимые доказательства – они у тебя будут. – Ворошилов слегка отклонился, и мне на грудь шлёпнулись бумаги.

Задрал он меня уже этими бумагами везде размахивать, как флагом!

– Я сам наблюдал за тем, как Олеся получала свидетельство о рождении Макса. Я тебе могу по датам расписать, что и как было. Макс – не твой сын. Максим Арсеньевич Ворошилов – мой единственный ребёнок. И тебе свои яйца подкатывать не стоит. Одно дело защищать женщину, на которую ты когда-то имел какие-то права, а вот другое дело, Пётр, защищать своего ребёнка, свою кровь. Своего волчонка. А ты прекрасно знаешь, что рвать глотки я умею получше других.