Лес кончился внезапно — просто деревья расступились, и впереди, в темноте, угадались первые каменные осыпи. Начиналось предгорье.

Я тащил Сашу на салазках, которые соорудил из крыши шалаша: две длинные палки от остова, ветки, уложенные параллельно движению, и связки из молодой коры. Брат лежал на этом сооружении, укрытый всем, что у нас было.

Дышал он всё так же тяжело и хрипло. Время от времени стонал и звал меня по имени. Я отзывался коротко: «Я здесь. Спи». Иногда он затихал, и тогда я заставлял Надира остановиться, хоть он и настаивал продолжать движение. А я садился рядом с братом и опускался, чтобы послушать его дыхание.

Так мы и двигались.

Надир шёл впереди. Двигался без фонаря, без лучины. Просто шагал по камням, будто видел в темноте. Я старался не отставать, цепляясь ногами за каждый выступ, за каждую трещину в скальной породе.

Глаза мало-помалу привыкли к темноте, но легче от этого не становилось. Я различал силуэт Надира, различал крупные валуны под ногами, но мелкие камни, осыпи, выбоины — всё это пряталось в тенях.

Волкособы держались рядом. Ак-Тар чаще шёл справа, появляясь из темноты, как призрак. Его более светлая, чем у брата, шерсть мелькала в свете звезд, когда он взбирался на какой-нибудь валун, обнюхивал воздух и снова исчезал.

Кара-Тар, что был темнее, жался ближе к хозяину. Иногда он убегал вперёд, и я слышал, как его когти цокают по камням. Через минуту он возвращался. Один раз обошёл меня по дуге, замер метрах в пяти и долго смотрел, прежде чем двинуться дальше.

Надир за всё время почти не оборачивался. Глядел на меня, лишь когда я говорил остановиться. Шагал он в одном темпе, не ускоряясь и не замедляясь. Я смотрел на его спину и думал, что человек этот либо привык к ночным переходам, либо знает тропу настолько хорошо, что чувствовал и знал каждый камень здесь, каждую ямку и кочку.

В какой-то момент действие отвара мало-помалу начало сходить на нет. Идти стало тяжеловато. Бок горел. Руки дрожали от усталости. Перед глазами всё немного плыло, и я понял: если не сделать глоток омана сейчас, упаду раньше, чем мы дойдём. Я остановился. Салазки ткнулись в камень. Саша застонал, но не проснулся.

Я достал фляжку. Омана на донышке оставалось на пару глотков. Открутил крышку и сделал один — горький, обжигающий глоток. Уже через минуту сердце забилось чаще. Мир вокруг стал резче, звуки — отчётливее. Я слышал, как ветер гуляет в скалах, как дышит Саша, как цокают когти Кара-Тара где-то впереди.

Надир остановился. Повернулся ко мне. В темноте я не видел его лица, только силуэт.

— Помочь? — спросил он.

Я промолчал. Сделал шаг в сторону, освобождая вторую палку салазок. Надир подошёл. Взялся. Я кивнул, хотя он вряд ли это разглядел, и мы пошли дальше.

Мы упрямо шли дальше — двое мужчин, волокущих раненого по каменистой тропе. Я справа, он слева. Салазки поскрипывали, время от времени оставляя на тропе выбившиеся из общей связки ветки. Волки то появлялись, то исчезали. Месяц поднялся выше, и стало чуть светлее, но тени от валунов сделались гуще. Я один раз споткнулся о какую-то рытвину. Дёрнулся вперёд, но устоял. Салазки накренились. Саша всхлипнул во сне, забормотал что-то неразборчивое. Я поправил ремень автомата на плече и пошёл дальше.

Надир не сказал ни слова. Он вообще говорил мало. И меня это вполне устраивало.

Через некоторое время тропа сузилась. Теперь мы шли вдоль скальной стены. Слева — камни, справа — обрыв. Внизу что-то шумело — то ли река, то ли ветер. Пришлось перестроиться. Одному тащить спереди — другому помогать сзади, чтобы салазки не сорвались вниз.

Сначала Надир хотел пойти сзади, но я настоял, чтобы он оставался на ведущего. Надир не стал спорить.

Я прижался к скале плечом. Надир шагал так же ровно, будто тропа была шире втрое.

— Скоро, — бросил он через плечо.

Я не ответил. Просто продолжил переставлять ноги.

Саша на салазках вдруг открыл глаза. Закашлялся — сухо, болезненно. Попытался приподняться, но я остановил его, не сбавляя шага:

— Лежи. Ещё немного.

— Пить… — прохрипел он.

— Потерпи. Скоро придём.

Он не ответил. То ли уснул, то ли просто закрыл глаза. Я слышал его дыхание — всё такое же тяжёлое. Но он был жив. Пока хватало и этого.

Мы добрались, когда луна уже стояла высоко.

Сначала я не понял, что мы пришли. Просто Надир остановился у скальной стены и опустил палки салазок. Я остановился тоже. Огляделся. Ничего. Камни, осыпь, скала. И тут я разглядел вход.

Хижина Надира представляла собой углубление в скале — естественная пещера, расширенная и закрытая спереди стеной из грубого камня на глиняном растворе. Дверь — тяжёлая, деревянная, обитая вытертой бараньей шкурой. Над входом нависал скальный козырёк, так что сверху, с горы, заметить хижину было невозможно. Даже снизу, с тропы, можно было пройти мимо, если не знать, куда смотреть.

Надир толкнул дверь. Та отворилась без скрипа — видимо, петли были хорошо смазаны жиром.

Внутри стояла кромешная тьма. Я слышал, как Надир прошёл вглубь, как чиркнул кремень, как вспыхнул трут. Через несколько мгновений зажёгся масляный светильник — глиняная плошка с фитилём. Огонёк был слабый, но мне хватило, чтобы разглядеть помещение.

Пол — глиняный, плотно утрамбованный, застеленный старыми коврами и войлочными подстилками. У дальней стены очаг из камней. Над ним, в потолке, чернело отверстие для дыма.

Два топчана у стены, оба застелены одеялами из верблюжьей шерсти. Два сундука — старые, деревянные, с потёртой резьбой. Вдоль стен, в нишах, выдолбленных прямо в скале, стояли глиняные горшки и берестяные коробки. Пучки сухих трав свисали с потолочной балки.

На стене висел старый ковёр с геометрическим орнаментом — выцветший, но когда-то явно дорогой. В углу я заметил несколько медных тазов и большой глиняный кувшин с водой.

Волки вошли следом. Ак-Тар сразу направился к очагу и лёг на свою подстилку — старую кошму, протёртую до дыр. Кара-Тар задержался у двери. Покрутился, понюхал воздух и только потом улёгся, положив морду на лапы.

Мы с Надиром подняли Сашу и перенесли на топчан. Брат метался в жару. Лицо у него было бледное, в испарине. Губы потрескались. Он что-то бормотал, но слов я разобрать не мог. Надир наклонился над ним. Пощупал лоб тыльной стороной ладони. Приложил ухо к груди, послушал дыхание. Потом выпрямился.

— В лёгких много дыма. Нужен отвар. Приготовлю утром.

Я кивнул. Надир отошёл к сундуку. Достал оттуда свёрток — чистую тряпицу, смочил её водой из кувшина и протянул мне.

— Вот. Чтобы сбить жар.

Я принял тряпку. Саша вздрогнул, когда холодная ткань коснулась его кожи, но не проснулся. Только дыхание на секунду сбилось и снова выровнялось.

Надир подошёл к другому сундуку. Вынул глиняную миску, налил в неё что-то из котелка, стоявшего у очага, и протянул мне.

— Тёплая еда.

Я, немного помедлив, принял.

— Спасибо.

Похлёбка была тёплой. Сушёное мясо, чечевица, что-то ещё — какие-то травы или коренья. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Я доел всё до последней капли и вернул миску.

Надир дал мне воды. Я пил долго, большими глотками. Вода была холодная, чистая.

— Второй топчан твой, — сказал он. — Спи. Я приготовлю для твоего брата снадобье. Если он подышит им, станет лучше.

Я посмотрел на него. В свете масляного светильника его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие морщины, глубокие тени под скулами. Глаза блестели, но в них не было угрозы.

Я сел на топчан. Стянул сапоги и размотал портянки. Надир предложил просушить их над очагом, в котором развёл огонь.

После я положил автомат рядом, на пол, так, чтобы можно было дотянуться в любой момент. ПМ оставил под подушкой — свёрнутой в несколько раз старой попоной.

Надир сидел у очага. Он подбросил в огонь ещё несколько щепок. Тени быстрее заплясали по стенам. Волки спали — Ак-Тар свернулся калачиком, Кара-Тар вытянулся во всю длину, прижавшись боком к ноге хозяина.

Я лёг. Одеяло пахло сухой травой и дымом. Тело ныло от усталости, бок пульсировал тупой, привычной болью. Руки дрожали — то ли от омана, то ли оттого, что я наконец-то позволил им расслабиться.

Завтра я решу, что делать дальше. Как выходить к своим. Как не подставить Надира и не попасть в лапы Карим-Паши. Завтра.

Я закрыл глаза.

Подумал сначала, что из-за омана так легко не засну. Что проворочаюсь полночи, слушая дикое бдение собственного сердца.

И провалился в темноту — глубокую, без сновидений.

Проснулся я от голосов.

Свет в хижине был серый, утренний. Он просачивался сквозь щели в кладке, рисовал на глиняном полу бледные полосы. В очаге ещё тлели угли. Я приподнялся на локте.

Надира в хижине не было. Волки лежали на своих подстилках. Ак-Тар, светлый, поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде не было угрозы — только внимание. Кара-Тар, тёмный, повернулся и заурчал, обнажив клыки.

Я приложил палец к губам — тихо, мол. Не балуй. Кара-Тар, будто распознав жест, тут же замолк. Пёс не расслабился, но рычать перестал. Медленно, с достоинством, облизнулся, не сводя с меня своих волчьих глаз.

Голоса снаружи доносились отчётливо. Говорили на дари. Один голос принадлежал Надиру — спокойный, но не очень приятный, какой-то каркающий. Другие — двое или трое — были мне не знакомы.

Они переговаривались негромко, и я различал интонации: не враждебные. Так говорят люди, которые знают друг друга давно, но не являются друзьями.

Я глянул на Сашу. Брат спал на соседнем топчане. Одеяло сбилось, одна рука свесилась вниз. Дышал он всё так же тяжело, но жар, кажется, немного спал. Лицо было бледным, но уже не таким потным. И в этот момент я надеялся, что он не издаст ни звука.

Не выдаст нас.

Потом я взял ПМ из-под попоны. Снял с предохранителя. И босиком, стараясь ступать бесшумно, подобрался к дальней стене. Там, между кладкой и скалой, была узкая щель — вентиляционное отверстие, сквозь которое тянуло холодным утренним воздухом.

То, что я увидел снаружи, заставило меня нахмуриться.

Надир стоял у входа в хижину. Руки скрещены на груди. Перед ним стояли трое спешившихся всадников, придерживая своих лошадей за поводья.

Одеты они были в чапаны. Носили автоматы и винтовки за спиной. У одного на поясе висел старый советский подсумок. У второго — кинжал с костяной рукоятью. Третий обмотал голову и лицо арафаткой. Кони у них были низкорослые, мохнатые — из тех, что хорошо ходят по горным тропам.

Разговор шёл свободно. Один из всадников что-то сказал, и Надир кивнул. Потом Надир вынул откуда-то из-за пазухи небольшой мешочек и передал ему. Всадник развязал, заглянул внутрь, кивнул. Взамен он передал Надиру свёрток. Надир развернул. Внутри — какие-то мешочки. Он развязал один. Набрал жменю содержимого. Это было зерно. В остальных мешочках, поменьше, — может, соль или патроны.

Я смотрел и не двигался, стараясь не издавать ни звука.

Они попрощались с Надиром, вскочили на коней, развернулись и пошли рысью вниз по склону. Цокот копыт быстро стих. Надир проводил их взглядом, постоял ещё немного и повернулся к двери.

К этому моменту я сел на топчан. Пистолет держал на колене, стволом в пол. И стал ждать.

Надир вошёл. Увидел меня с оружием. Остановился у порога. Волки тут же поднялись, но он жестом успокоил их.

— Ты проснулся, — сказал он.

— Почему ты не сдал им меня?

Надир долго, очень долго смотрел на меня. Потом прошёл к очагу, присел, подбросил щепок в тлеющие угли. Огонь ожил. Тени вновь заплясали по стенам.

— Это были люди Карим-Паши, — сказал он наконец. — Из племени Ахмадзай. Я время от времени торгую с ними. Меняю дурман и лечебные травы на муку. Иногда на патроны.

Я молчал.

— Между нами нет вражды, — продолжил он. — Их племя никогда не воевало с моим. Они служат Карим-Паше, потому что он силён. Потому что так сложилось. Но они не резали моих соплеменников. И я не воюю с ними.

Его слова походили на правду. Потому что стройно ложились в картину этой войны.

Я долго воевал в Афганистане и неплохо знал местные порядки. Если советские солдаты дрались с представителями местных народов, это не значило, что они воевали со всеми этими народами.

Большая часть местного населения до сих пор жили, по сути, племенами. Одно племя могло объявить войну шурави. А соседнее, в то же самое время, предпочитало сохранять нейтралитет. Или и вовсе было настроено дружески по отношению к советским войскам.

— Ты не ответил на вопрос, — напомнил я.

Он повернулся ко мне. Глаза вдруг заблестели, но он заставил их остаться холодными.

— Ты убил Махди. Ты сжёг его логово. Если бы я сдал тебя Карим-Паше, он бы меня озолотил. Это правда.

Он помолчал.

— Но если бы я хотел золота, я бы не жил в пещере.

Теперь пришёл мой черёд долго всматриваться в его глаза. Он выдержал взгляд.

Я понимал: сейчас, пока я спал, он мог сделать что угодно. Мог привести тех всадников прямо в хижину. Мог связать меня и сдать им. Мог убить и предъявить мой труп как доказательство своей лояльности. Он не сделал ничего из этого. Он торговался с ними, пока я спал в десяти шагах, и даже волков оставил внутри, чтобы те не выдали меня лаем.

Либо у него был расчёт, в котором я нужен живым. Либо он действительно не желал мне зла.

— Мы уйдём сегодня, — сказал я.

— Твой брат не готов идти, — возразил он.

— Это моя проблема.

— Ты сам едва стоишь на ногах, — Надир покачал головой. — Может, ты и сможешь позаботиться о себе, но о вас обоих — нет.

— И об этом судить не тебе.

Он поднялся.

— Ты до сих пор не доверяешь мне?

— Я не стану рисковать, — покачал я головой.

Надир поджал широкие, обветренные губы. Опустил взгляд.

— Разреши хотя бы помочь ему. Я приготовлю лекарство. Оно снимет жар и поможет очистить лёгкие. Ты увидишь, как это делается. Я научу тебя. Потом, если захочешь, уйдёшь.

Он говорил спокойно. Но я заметил, как он смотрит на меня. В его глазах было что-то, чего я не ожидал.

Он не хотел, чтобы я уходил. Прямо он этого не говорил. Но по тому, как он чуть медленнее, чем нужно, разогнул спину, по тому, как задержал взгляд на Саше, я видел: он ждал другого ответа.

Нет, я не чувствовал от Надира угрозы. Уже не чувствовал. Однако его отношения с людьми Карима-Паши могли обернуться бедой.

Нужно было решать. И я принял решение.

— Хорошо, — сказал я. — Готовь лекарство. Но мы уйдём, как только Саша сможет нормально дышать.

Он кивнул. Повернулся к очагу. Достал котелок. Волки улеглись на свои места.

Я отложил пистолет и посмотрел на Сашу. Брат спал, но дыхание его оставалось тяжёлым. Я знал, что Надир прав: тащить его сейчас через горы — значит рисковать, что воспаление усилится и он просто не дотянет. Но оставаться здесь, в хижине человека, который торгует с людьми Карим-Паши, означало рисковать каждую минуту. Всадники могли вернуться. С ними могли приехать другие — те, кто не ограничится обменом мешочков.

Я тёр виски и понимал: уйду — Саша скорее всего не дотянет. Останусь — и будет хоть какой-то шанс.

Надир сильнее развёл огонь в очаге. Пламя весело заплясало, освещая хижину. Он повесил котелок с водой на железный крюк над огнём и принялся доставать травы из берестяных коробок и глиняных горшков, что стояли в нишах.

Я сидел на топчане и наблюдал. Пистолет лежал рядом, под попоной.

— Корень солодки, — объяснил он, показывая мне сухие желтоватые корешки. — Отхаркивающее. Тимьян — для лёгких. Мята — смягчает. Ещё немного макового отвара — чтобы спал и не кашлял.

Он толок травы в ступке. Движения у него были точные, уверенные — так работают люди, которые делали это тысячу раз. Надир отмерял ингредиенты на глаз, бросал щепотки в кипящую воду. Запах пошёл горьковатый, но приятный.

Саша на соседнем топчане закашлялся во сне. Я повернул голову. Брат лежал на боку, подтянув колени к животу. Я поправил на нём одеяло и снова сел.

Волки лежали у очага. Ак-Тар дремал, положив морду на лапы. Кара-Тар бодрствовал. Смотрел на меня, но без вчерашней настороженности. Просто следил.

Надир помешивал отвар. Пар поднимался к отверстию в потолке, и я чувствовал запах трав. Тепло от очага разливалось по прохладной, пропитанной рассветной зябкостью хижине.

— Ещё немного, — сказал Надир. — Пусть настоится.

Он вытер руки о полу чапана и вышел наружу. Дверь притворил неплотно. Я слышал, как его шаги удаляются. Кажется, к роднику — он говорил, что нужна свежая вода.

Я сидел и смотрел на огонь.

Шум борьбы раздался снаружи внезапно. Глухой удар. Крик Надира — короткий, оборванный.

Я вскочил. Волки рванулись к двери оба, синхронно. Кара-Тар ударил лапой в дверь, и та распахнулась. Я схватил автомат, оставленный у топчана, и бросился следом. Босые ноги обожгло холодным камнем порога.

Утренний свет ударил в глаза.

Надир лежал на земле, недалеко от входа. А над ним стоял вооружённый человек.