Я стоял у шалаша, держа автомат обеими руками, и смотрел на двух волков и странного человека, что пришел с ними.

Звери сидели у кромки леса метрах в пятнадцати от меня. Глаза у обоих отливали зеленоватым блеском в сумерках.

Все трое «гостей» стояли неподвижно, будто вовсе и не были живыми. Казалось, подойди ближе, и фигуры волков превратятся в причудливо растущие кусты, а человека — в обломанный, сучковатый остов старого дерева.

К сожалению, я знал, что так только кажется. И передо мной реальная картина.

Потом человек приблизился на несколько шагов, опередив волков.

Он двигался не спеша, но и не крадучись. Шагал открыто, словно имел на это право.

Когда он приблизился, я смог немного рассмотреть его. Одет незнакомец был в чапан. Голову он обмотал арафаткой. На поясе висел нож в самодельных ножнах. Лицо его даже в темноте показалось мне грубым. Глаза его, казалось, блестели на манер звериных, точно как у волков, медленно последовавших за ним.

Мужчина сделал несколько шагов.

— Стой, — проговорил я, — не шага дальше.

Я не рассчитывал, что он поймет мои слова, но тон голоса он точно должен распознать.

И незнакомец распознал.

Он остановился в десяти шагах. Опустился на корточки. Волки тут же приблизились и легли по бокам от него — без команды, без жеста. Легли, как ложатся псы у ног хозяина после долгой дороги.

Я не опустил автомат.

Человек по-прежнему смотрел на меня. Потом глянул на шалаш. Глянул так, будто знал, кто там лежит. Затем незнакомец снова посмотрел на меня.

— Опусти автомат, шурави. Если бы мы хотели тебя убить, ты бы уже не дышал. Мои братья следят за вами с тех пор, как вы пересекли реку.

Он говорил по-русски. Причем чисто, грамотно, с едва уловимым акцентом — не гортанным, не резким, а мягким, как у тех, кто осваивал язык не в бою, а в ученических классах.

— Они могли бы попробовать, — ответил я холодно.

Человек чуть склонил голову набок. Мне показалось, он ухмыляется.

— Там лежит твой друг? — кивнул он на шалаш. — Так?

— Кто ты такой и чего хочешь? — невозмутимо ответил я.

— Или твой брат? — снова спросил он.

— Лучше бы тебе уйти, — покачал я головой. — И оставить меня в покое. Я не хочу зла ни тебе, ни твоим четвероногим дружкам.

Он молчал. Я продолжил, немного погодя:

— Но если придется, я буду защищаться.

— Сильные слова, — кивнул он.

Потом снова уставился на шалаш.

— Твой брат плох, — решил он. — Я слышу, как он дышит. В лёгких дым. Если не помочь, к утру начнётся воспаление. К вечеру он умрёт.

Я знал, что он прав. Но промолчал.

— Кто ты? — вновь спросил я.

— Тот, кто хочет тебе помочь.

— Ты не ответил на вопрос.

Он помолчал. Потом пожал плечами — медленно, без напряжения.

— Моё имя тебе ничего не скажет. Называй меня как хочешь. Горец. Отшельник. Чужак. Мне всё равно.

— Зачем тебе помогать мне?

— А зачем ты помогаешь брату?

Я не ответил. Он кивнул, будто получил ответ.

— Вот и мне — зачем-то. У каждого своя причина. Сейчас важнее другое: твой брат умирает. У меня есть вода. Травы. Укрытие. Ты можешь стоять здесь и целиться в меня, пока он не перестанет дышать. Можешь пойти со мной.

Я смотрел на него и молчал. Бок пульсировал болью. Руки слегка дрожали — начинался отход от омана, хотя я держался. Фляжка с отваром осталась у дерева, почти пустая.

Человек ждал. Волки лежали неподвижно. Один из них повернул голову ко мне и зевнул — подчёркнуто лениво, как зверь, который не видит угрозы. Второй смотрел на меня безотрывно. Когда я заглянул ему в глаза, волк угрожающе заурчал.

И тогда человек сделал то, чего я не ожидал. Он перестал говорить со мной и заговорил с ними.

— Ак-Тар. Спокойно. Этот человек — не враг. Пока не враг.

Тот волк, что зевнул, поднял голову. Посмотрел на хозяина. Потом на меня. Потом снова уронил голову на лапы.

— Кара-Тар. Ко мне. Не скалься. Он защищает брата. Это можно понять.

Волк перестал скалиться и подобрался ближе к человеку, но продолжал смотреть на меня. В его взгляде не было агрессии — скорее настороженность. Он словно ждал, что я сделаю какую-нибудь глупость.

— Их мать была моей собакой, — сказал человек, не глядя на меня. — Её звали Лейла. Она ушла в горы, когда началась война. Я думал — погибла. Через год вернулась. С помётом. Пять щенков. Трое умерли. Как и их мать потом. Эти двое выжили.

Он замолчал. Протянул руку и погладил приблизившегося зверя по голове. Тот прижался к его колену, не сводя с меня глаз.

— Ак-Тар — «Белая Гора», — продолжил он, — старший. Думает, прежде чем делать. Кара-Тар — «Чёрная Гора». Младший. Горячий. Если бы не Ак-Тар, он бы уже попробовал на вкус твою кровь.

Я слушал. И понимал: он не лжёт. Собаки не ведут себя с чужаками, как эти звери. Они лают, беспокоятся. А эти — наблюдают и оценивают, как волки.

Мда… — подумал я, — волкособы не подчиняются тому, кого не уважают. Этот человек говорил со зверями как с равными — и они отвечали ему тем же.

После долгих лет работы егерем я слишком хорошо знал животных, чтобы в этом ошибиться.

Но это не развеяло моих сомнений. Просто добавило ещё один слой к картине, которую я мало-помалу складывал. И уж точно, я еще не решил, безопасен ли этот человек, или нет.

Незнакомец поднялся с корточек. Отряхнул ладони. Посмотрел на меня — теперь прямо, не отводя глаз.

— Я назвал тебе свои обстоятельства. Назовёшь ли ты своё имя?

Я молчал. Долго. Он ждал.

— Сначала ты, — покачал я головой.

— Справедливо, — немного помедлив, ответил незнакомец. — Меня зовут Надир.

Я кивнул и ответил:

— Дагдар.

Он замер. Буквально замер — застыл на месте, как человек, который услышал что-то, чего не ожидал услышать никогда в жизни. Даже волки почувствовали его напряжение. Ак-Тар поднял голову. Кара-Тар навострил уши.

— Что ты сказал?

— Дагдар. Так меня называют.

Он сделал шаг вперёд. Я поднял автомат. Оба волкособа тут же заурчали, и он остановился.

— Тише… Тише… — незнакомец показал волкам руку в успокаивающем жесте. Добавил что-то по-нерусски. Псы затихли.

Теперь он смотрел мне в лицо так, будто мог различить его в сумерках.

Мне казалось, я чувствовал, как его взгляд ощупывает мое лицо. И как останавливается на свежем шраме, оставленном Шером-Агой.

— Откуда у тебя это имя? — спросил он.

— Один враг дал его мне.

— Когда враг дает имя, — продолжил человек, назвавшийся Надиром, — тем самым он признает твою силу. И предупреждает о тебе своих союзников. А это сильное имя. Очень сильное, Дагдар.

Он отвёл взгляд. Посмотрел куда-то в сторону гор, которые темнели на фоне угасающего неба.

— Я знаю легенду. О человеке со шрамом на лице, — заговорил он вновь, — который смотрит в обе стороны — в мир живых и мёртвых. Его бросили умирать в горах, но он выжил. И теперь приходит, когда нужна справедливость.

— Мне рассказывали, — покачал я головой, — что он приходит вслед за войной. И мстит.

— Месть тоже бывает справедливой, — возразил он.

— И поражает новую несправедливость, если совершать ее с горячей головой, — ответил я.

— Так сделал твой брат? — почему-то спросил он, снова как-то по-звериному склонив голову набок.

Я промолчал. Он тоже помедлил несколько мгновений и заговорил вновь:

— Эту легенду о Дагдаре рассказывали мне старики, когда я был маленький. Я думал, это сказка, — он перевёл взгляд на меня. — А теперь вижу тебя. С этим шрамом на твоем лице. С этим именем.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Волки лежали неподвижно.

— Ты веришь в сказки, Дагдар? — спросил он.

— Я верю в автомат и в нож. Всё остальное — слова.

Он чуть заметно улыбнулся. Не ухмыльнулся, нет. Это была именно улыбка — впервые за весь разговор. Она казалась мне странной: не весёлой, не горькой. Скорее, задумчивой. Так улыбается человек, который увидел что-то, чего не может объяснить.

— Хорошо. Тогда я скажу тебе словами, в которые ты веришь, — заговорил он. — У меня есть укрытие. Хижина в скалах. Там вода. Травы для твоего брата. Тишина. Ты можешь не доверять мне. Но доверься тому, что твой брат умирает. И если ты останешься здесь, он умрёт быстрее.

Он смотрел на меня. Потом глянул на шалаш. Саша застонал во сне — тихо, почти беззвучно. Я слышал, как воздух с хрипом выходит из его лёгких.

Выбора не было. Я понимал это. Но довериться первому встречному просто не мог.

— Я благодарю за предложение, — покачал я головой. — И благодарность моя станет честностью: я тебе не доверяю, Надир.

Он кивнул.

— Это тоже можно понять.

— Почему ты хочешь помочь?

Надир едва заметно повернул голову. Посмотрел вдаль так, словно мог проглядеть лесной массив.

— Ты пришел из Дашти-Арча. Там был пожар. Там твой брат набрал дыма в легкие.

В его словах не было вопросов. Лишь утверждения. И я не счел нужным подтверждать их. Кажется, этот человек уже давно следил за мной.

— Я знаю, что работорговец взял несколько месяцев назад русского на продажу, — проговорил он. — Ты пришел за ним?

— Когда вопросы остаются без ответов, — сказал я, — это не укрепляет доверие.

Он хмыкнул.

— Правильно, — улыбка, впрочем, быстро слетела с его губ. — Это было плохое место. Проклятое. Людей, кто сжег его, стоит вознаградить. Единственное, чем я могу вознаградить: кров и пища; вода и лекарство.

— Махди был твоим врагом? — спросил я.

Надир вдруг поднял брови. На лице его на несколько мгновений мелькнуло удивление. Мелькнуло и сразу пропало.

— Твой брат убил работорговца? — спросил он в ответ.

Я молчал. Некоторое время мы просто сверлили друг друга взглядами. Один из волкособов зевнул. Второй встал и потянулся.

— Ты убил, — заключил он наконец. — Не твой брат.

— Это важно?

Мужчина улыбнулся, показав мне темные в сумерках зубы.

— Да. Дагдар появляется, когда нужна справедливость. Но иногда, чтобы она наступила, мало убить одного человека. Есть и другие.

— Я здесь, чтобы выжил мой брат, — качнул я головой. — А не для того, чтобы убивать твоих врагов.

— И это справедливо, — кивнул он.

Мы замолчали. Молчали долго. Я думал.

Вдруг в шалаше застонал Саша. Он проснулся вновь.

— Паша… — хриплым слабым голосом позвал он. — Паша… Где ты?..

Я чуть повернул голову. Инстинктивно сделал это так, чтобы не выпустить из поля зрения ни Надира, ни его волкособов.

— Тебя зовет твой брат, — спокойно пояснил Надир.

— Я слышу.

Надир замолчал. Он просто стоял и наблюдал. И в этом походил на своих волков.

— Я пойду с тобой, — решил я.

Надир кивнул.

— Хорошо.

— Но вначале нам нужно кое-что обговорить.

— Я слушаю.

— Паша… — снова позвал Саша из шалаша. — Где… Где ты? Воды…

— Если ты надеешься на какую-то помощь взамен на твою доброту, — начал я, — то ее не будет.

— Помощь, оказанная в нужный момент, хорошо переубеждает людей, — едва заметно пожал плечами Надир.

— Нет. Меня не переубедит. Поэтому ты можешь уйти, пока не поздно.

— Хорошо, — кивнул Надир и не сдвинулся с места.

— Ты будешь держать своих псов подальше от меня и моего брата.

— Это равносильно тому, — покачал он головой, — что я попрошу тебя держать подальше от меня твоего брата. Они — моя семья и…

— Я с радостью бы согласился держать его подальше от тебя, — покачал я головой.

Надир осекся. Потом как-то обреченно засопел.

— Хорошо.

— И сам ты будешь на виду. Сделаешь хоть что-то подозрительное, и я сочту это угрозой. Мне и брату.

Он кивнул. Потом сказал:

— Нужно идти сейчас, если мы хотим добраться до моего дома к полуночи.

— И еще, ты расскажешь мне, — хмыкнул я, — на кой черт ты стащил мои галеты из вещмешка.

* * *

Стоун лежал на гребне и смотрел вниз. Камень под локтями был холодный, нагретый за день песок уже остывал, и холод этот забирался под одежду, напоминал о ночёвке без костра.

Рядом, вжимаясь в пыль, лежали трое советских солдат. Громила по правую руку, Горохов по левую, Фокс чуть в стороне, пристроив свой автомат с оптикой на обломок скалы.

Внизу, в долине, догорало поместье Махди.

Стоун поднёс бинокль к глазам. Оптика была старая, советская, с потёртым стеклом, но видимость оставалась сносной. Он разглядел чёрный остов главного дома, обрушенную крышу, обугленные балки, которые торчали, словно рёбра мёртвого зверя.

Хозяйственные постройки выгорели дотла. От саклей остались только глиняные коробки без крыш. Дым поднимался столбом — серый, жирный, подсвеченный снизу тлеющими углями.

Во дворе копошились люди.

Стоун насчитал пятерых у главных ворот, ещё троих внутри, у дальней стены. Все были вооружены.

Одного из них, того, что раздавал приказы, Стоун узнал сразу. Жесты у него были скупые, точные — так двигаются офицеры, привыкшие к тому, что их слушаются. Это был Карим-Паша. Стоун хорошо запомнил его, когда этот человек в единственный раз приезжал на пост Махди. Тогда он показался Стоуну человеком опасным. Сейчас, на пепелище, среди трупов и руин, он выглядел ещё опаснее.

Стоун опустил бинокль. Прикрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором встала картина, произошедшая на глазах Стоуна на второй день после прибытия группы Мэддокса на пост.

В тот раз Мэддокс снова вышел из себя. Стал угрожать Махди связями в ЦРУ.

— А что скажет ваше правительство, — с ленцой ответил тогда работорговец, — когда все узнают, что в Афганистане работает ЦРУ? А когда выясняется, что сотрудники американской разведки занимаются работорговлей? Я знаю многое и многих. В том числе и в новом правительстве. В Кабуле. А еще не привык доверять собственной памяти. Я привык записывать.

Сначала Стоун не придал этим словам работорговца особого значения. Но однажды он спросил Махди о том, не боится ли он Карима-Пашу.

— Карим-Паша серьезный человек, — сказал тогда Махди. — И опасный. А еще — умный. А умный человек знает, где черта, которую лучше не переходить.

— Даже умные люди, — ответил тогда Стоун, — могут делать глупости, когда все идет совсем не по плану.

Махди хмыкнул.

— Вы правы. Но у Карима-Паши есть свои секреты. И он очень не хочет, чтобы о них кто-нибудь узнал. Особенно Советы.

— И вы, дайте угадаю, — рассмеялся Стоун. — Эти секреты знаете.

— Лучше, — Махди горделиво приподнял бороду. — Я ими владею.

И тогда Стоун понял: хитрый, хвастливый гад Махди собирал компромат на всех, с кем имел дело. Вот почему он так спокойно дал Стоуну сбежать. Вот почему сразу исчез с поста, после перестрелки с людьми Мэддокса. Даже Карима-Пашу дожидаться не стал.

Поганец спешил домой. Знал, что Карим-Паша будет вне себя от ярости, и торопился напомнить ему, кто владеет его секретами.

Стоун понял это еще будучи в плену. Увидел возможность, когда Селихов не раскрыл его остальным спецназовцам. И если сначала его желание заполучить эти бумажки походило на отчаянный глоток воздуха, на который надеется утопающий, то позже, когда он повел за Селиховым этих мальчишек и прошел мимо поста, оно превратилось в цель.

Махди не было на его собственном посту, но был Карим-Паша. И это обстоятельство помогло Стоуну сложить два и два.

Вот только сейчас все его надежды вновь вернуться в США и выторговать себе свободу и сносную жизнь в обмен на то, что хранилось у Махди, рухнули в один момент.

Если и был какой-то сейф, в котором Махди хранил свой компромат, то теперь он исчез. Стена рухнула. Обгоревшие доски погребли под собой все секреты работорговца, а люди Карима-Паши выставили вокруг этого места свой дозор.

Призрачный шанс превратился в туманный, но теперь развеялся по воздуху, будто бы его и не было.

Он открыл глаза.

Громила рядом с ним завозился, приподнялся на локтях, вгляделся в долину. Лицо у него было красное от напряжения, на скулах ходили желваки. Стоун заметил, как пальцы пулемётчика сжимаются и разжимаются на ремне РПК — тело здоровяка требовало действия, не могло лежать без движения. Он вообще был такой, этот Громила. Простой. Прямой. Если друг в беде, надо идти выручать. Все остальные мысли приходили к нему потом, с опозданием.

— Ну и чего мы ждём? — голос у Громилы дрогнул. Он пытался говорить тихо, но у него не очень получалось. — Надо идти туда. Вдруг он там? Вдруг его схватили, а мы тут прохлаждаемся?

Горохов не повернул головы. Он лежал слева от Стоуна, уткнувшись подбородком в сложенные руки, и смотрел на пепелище с выражением угрюмой обречённости. За то время, что они шли через горы, он осунулся. Под глазами залегли тени. Кожа посерела от пыли и усталости.

Стоун видел таких людей раньше — они принимали решение и потом несли его на себе, даже когда решение оказывалось неправильным. Горохов согласился на эту самоволку, но сейчас, глядя на дымящиеся руины, он корил себя за это согласие. И от этого становился только злее.

— Куда идти? — проговорил он. Голос у него был глухой, как из бочки. — Туда? К духам? Ты видишь, сколько их там набежало? Видишь?

— Вижу. И что теперь? Просто сидеть и смотреть?

— А что ты предлагаешь? — Горохов рывком повернулся к Громиле. Глаза у него сузились, ноздри раздулись. — Спуститься вниз, постучаться в ворота и спросить: «Извините, вы тут нашего прапорщика не видели? Да-да, того самого, что спалил эту вашу крепость ко всем чертям. Ну так что? Не видели?» — он выдохнул. — Все. Мы опоздали. Там пепелище. Если Селихов был там, он либо выбрался, либо нет. Мы ему уже не поможем.

— Не поможем? — Громила сел, уже не скрываясь от нежелательных глаз. Пыль взвилась вокруг него, осела на плечах. — А зачем мы тогда шли? Зачем дезертировали? Чтобы просто посмотреть и назад повернуть?

Фокс не произнёс ни слова. Он лежал у камня, прильнув щекой к прикладу, и медленно водил стволом по склонам. Его лицо оставалось спокойным, почти безмятежным. Но Стоун заметил, как напряжены плечи снайпера, как пальцы левой руки чуть сильнее, чем нужно, сжимают цевьё. Фокс не спорил. Не поддерживал. Он ждал, когда эмоции выплеснутся и можно будет говорить по делу.

Стоун понимал его. Он и сам ждал.

Стоун перевёл взгляд на пограничников. Громила сверлил глазами спину Горохова. Горохов смотрел в землю и жевал губу. Фокс по-прежнему вглядывался в прицел. Три мальчишки. Девятнадцать-двадцать лет. Храбрые, обученные, но растерянные. Они привыкли, что рядом есть командир. Что Селихов всегда где-то рядом. Но сейчас его не было.

Стоун видел эту растерянность в том, как Громила сжимал кулаки, не зная, куда их приложить. В том, как Горохов хмурился и злился. В том, как молчал Фокс.

Он мог их использовать. Должен был.

— Можно вопрос, парни?

Он заговорил тихо. Почти лениво. Так, словно они сидели не на гребне над вражеским кишлаком, а в баре за кружкой пива. Громила обернулся на голос. Горохов поднял голову. Фокс оторвался от прицела и посмотрел на Стоуна — долгим, изучающим взглядом.

— Селихов, — продолжил Стоун, не обращаясь ни к кому конкретно, — он похож на человека, которого можно легко убить?

Громила хмыкнул.

— Нет. Не похож.

— Вот и я так думаю, — пожал Стоун плечами. — Я видел его в деле. Даже, не хочу хвастаться, испытал его кулаки на собственной шкуре. Неужели вы думаете, что какие-то недалекие оборванцы из каменного века смогли бы его убить?

Горохов нахмурился, но ничего не сказал.

— Готов поспорить на что угодно: это он устроил пожар. Да вы и сами это понимаете. Сейчас он уже далеко отсюда. В компании своего ненаглядного братика. А мы сидим здесь и гадаем, жив ли он. Глупо.

— Допустим, — произнёс Фокс. — Тогда где он?

— В лесу. У реки. — Стоун махнул рукой в сторону тёмной полосы, которая виднелась на другом конце долины. — Там вода. Укрытие. Возможность оторваться от погони. Мы можем прочёсывать лес неделю и не найти его. У нас нет ни времени, ни ресурсов. Думаю, он там и без нас прекрасно справляется.

— И что ты предлагаешь? — Горохов смотрел на Стоуна исподлобья.

— Помочь ему иначе. Не ногами — головой.

Стоун сделал паузу. Он знал: сейчас важно, чтобы слова легли ровно, без напора.

— Селихову нужно, чтобы о нём узнали. Чтобы его историю услышали. Сейчас он — дезертир, который бросил группу. Если мы вернёмся к вашим и расскажем, что видели, он станет героем, который спас брата и схватил беглого агента ЦРУ. Вы понимаете разницу? Если мы погибнем здесь, его спишут. Если вернёмся — у него есть шанс.

— Вернёмся? — Горохов поднял голову. — И что мы скажем? «Извините, мы самовольно ушли, но зато привели шпиона»?

— Именно. — Стоун посмотрел ему прямо в глаза. — Я готов дать показания. Подробно рассказать, при каких обстоятельствах ваша бравая группа под предводительством прапорщика Селихова меня схватила. И при каких обстоятельствах сам Селихов пропал без вести, защищая наш отход.

Громила молчал. Его лицо перекосилось — он пытался переварить услышанное, и этот процесс давался ему с трудом. Горохов сплюнул и отвёл взгляд. Его пальцы вцепились в ремень автомата с такой силой, что побелели костяшки. Стоун видел: он всё ещё зол. Но теперь его злость сменила вектор. Он злился не на Стоуна — на саму ситуацию. На то, что пути назад нет.

Фокс просто смотрел на Стоуна. Долго. Очень долго. Стоун чувствовал, как снайпер сканирует его лицо, ища подвох. Стоун выдержал этот взгляд.

— Нас будут судить в любом случае, — мрачно заметил Фокс. — Мы дезертиры.

— Инсценировали побег пленного за пять минут до эвакуации, — угрюмо заговорил Горохов, — и в суматохе скрылись из-под самого брюха птички.

— Я уверен, вы сможете договориться, — улыбнулся Стоун. — На вашей стороне весомый аргумент — я!

— Договориться, — горько хмыкнул Горохов. — Это тебе не капстрана, чтоб торговаться.

Теперь Стоун нахмурился. Убрал с глаз упрямо лезущую туда челку.

— А у вас есть идеи получше? Шейхами, что ли, станем? Заведем себе по небольшому гаремчику и поселимся где-нибудь рядом с этой чудесной речкой? Не-не… Мне местные девочки ну совсем не нравятся. Да они даже бикини не носят! И уж точно не бреют ног!

Стоун замолчал и обвел всех троих взглядом. Громила сидел и натужно соображал. Горохов зло хмурился. И только Фокс смотрел куда-то в сторону зеленоватой полоски леса у реки.

— Лес, говоришь, — сказал он задумчиво.

— Не… — покачал головой Стоун. — Не-не-не-не-не. Это плохая идея, парень. Очень плохая.

— Ну лес, так лес, — проговорил Фокс и поднялся.