Надир лежал на земле у входа. Над ним стоял солдат в советской полевой форме — широкоплечий, с закатанными рукавами. В руках он держал РПК. Он как раз замахивался прикладом, чтобы снова ударить афганца.

Я увидел, как справа из-за валуна вылетел второй солдат. Кара-Тар прыгнул на него прежде, чем тот успел вскинуть автомат. Зверь метил в горло, но солдат выставил оружие перед собой, и волкособ вгрызся в цевьё. Клыки его заскрежетали по дереву и металлу.

Солдат пошатнулся, упёрся ногами в землю, но устоял. Кара-Тар трепал автомат, рычал, брызгал слюной. Солдат матерился по-русски, пытаясь сбросить зверя, но тот висел мёртвой хваткой.

Третий солдат вскинул автомат. Я увидел вспышки — короткая очередь, услышал хлопки. Пули взвизгнули о камни перед Ак-Таром. Светлый зверь даже не замедлился. Словно почувствовав опасность, он завернул, когда пули взбили землю перед его носом, и умчался к скалам и исчез между обломками прежде, чем стрелок успел дать вторую очередь.

На всё, что только что произошло, ушло не больше четырёх ударов сердца. Всех троих я узнал позже, чем среагировал.

Тот, что стоял над Надиром, — Громила. Широкая спина, мощные плечи, приклад занесён для нового удара. Тот, что боролся с Кара-Таром, — Фокс. Худощавый, быстрый, он и сейчас не паниковал, а пытался удержать автомат, понимая, что если выпустит — зверь доберётся до горла. Третий, что стрелял по Ак-Тару, — Горохов. Я узнал его по тому, как он двигался, как вскидывал автомат — дёргано, зло.

— Отставить! — рявкнул я.

Громила замер. Приклад завис в воздухе. Он обернулся — медленно, будто не веря ушам. Лицо у него было красное, потное. Глаза выпучены. Он смотрел на меня и, кажется, всё ещё не понимал, что видит.

Горохов опустил автомат. Руки у него дрожали. Он переводил взгляд с меня на скалы, где скрылся Ак-Тар, потом на Фокса, чей автомат всё ещё пытался вырвать из рук волкособа. Губы Горохова зашевелились — он что-то шептал, но слов я разобрать не мог. Но судя по тому, как старший сержант кривился, он ругался матом себе под нос.

Надир приподнялся на локте. Из разбитой губы у него текла кровь. По подбородку, на шею. Но он даже не удостоил Громилу взглядом. Всё потому, что Надир смотрел на Кара-Тара.

— Кара-Тар! Оставь! — крикнул он волку.

Голос сорвался на высокой ноте. Зверь услышал. Челюсти разжались. Фокс с силой выдернул автомат, пошатнулся, но тут же наставил его на волка. Кара-Тар перестал рычать, но остался стоять перед Фоксом, готовый атаковать в любую секунду. Шерсть у него на загривке по-прежнему стояла дыбом. Клыки были обнажены. Он не нападал. Ждал.

Я заметил движение слева. Ак-Тар выглянул из-за камней метрах в десяти от Горохова. Припал к земле, прижал уши. Мышцы волка были предельно напряжены — он готовился к прыжку. Горохов заметил его. Замер.

Надир вскинул руку. Крикнул что-то резкое на дари. Ак-Тар не шевельнулся. Надир повторил приказ, на этот раз жёстче. Светлый зверь медленно, нехотя попятился и скрылся за скалой. Горохов напряжённо выдохнул и сплюнул себе под сапоги.

На несколько секунд всё замерло.

Громила опустил пулемёт. Посмотрел на меня, на Надира, на Фокса. Лицо у него сделалось совершенно растерянным. Глаза превратились в буковки «О» от удивления. Он открыл рот, но не сказал ни слова. Просто выдохнул. Пот катился у него по вискам. Кадык дёрнулся.

Горохов стоял, вцепившись в автомат. Его всё ещё трясло. Он переводил взгляд с меня на скалы, потом на Кара-Тара, потом снова на меня. Но взгляд старшего сержанта оставался холодным и сосредоточенным. Он смотрел так, будто сейчас все: и Надир, и волки, и даже я — кинутся на него, чтобы разорвать на клочки.

Фокс стоял перед волкособом. Он застыл без движения, глядя на волка. Лицо у него стало бледное, как бумага. Глаза широко открыты, дышал он часто, но ртом. Он не дёргался. Руки его по-прежнему сжимали автомат, направленный на зверя.

Я кивнул Громиле.

— Дай ему встать.

Он моргнул. Потом шагнул назад. Надир, кряхтя, поднялся. Утёр кровь с губы тыльной стороной ладони. Первым делом он кинулся к Фоксу, взял Кара-Тара за шкирку и оттащил. Зверь не сопротивлялся, но продолжал скалиться, глядя на чужаков.

Фокс от напряжения аж присел. Казалось, у снайпера просто закружилась голова. Он точно решил, что огромный волк вот-вот порвёт его на клочки. И, честно говоря, если б я не вмешался, Снайпер вряд ли бы вышел победителем из такой рукопашной схватки.

Я шагнул к Фоксу. Протянул руку. Он посмотрел на меня — взгляд был осмысленный, хотя и казался немного испуганным. Я протянул ему руку.

— Нормально всё?

Он взялся за неё. Поднялся. Качнулся, но устоял. Ничего не сказал. Я сжал его плечо.

Горохов всё ещё стоял в стороне. Я слышал, как он цедит сквозь зубы что-то неразборчивое. Он смотрел на скалы. Я проследил за его взглядом. Ак-Тар снова вышел из своего укрытия. Он стоял метрах в пятнадцати от Горохова, не приближаясь, но и не отводя глаз. Зверь урчал — низко, утробно и угрожающе.

Надир снова крикнул на дари. Ак-Тар не пошевелился. Тогда Надир шагнул к нему и добавил что-то резкое, повелительное. Волкособ попятился. Медленно, нехотя, развернулся и ушёл за камни. Надир проводил его взглядом и кивнул мне — всё, порядок.

Горохов опустился на корточки. Его всё ещё трясло.

Громила шагнул ко мне первым. Выглядел он так, будто совершенно позабыл и о Надире, и о его волках. Даже разулыбался, показав свои крупные, кривоватые зубы.

— Сашка, ек макарек!

Он подошёл и бесцеремонно сгрёб меня в охапку. Прижал так, что спина хрустнула. Хлопнул по спине — сильно, от души. Я почувствовал, как он дрожит. То ли от выброса адреналина, то ли от облегчения. Может, от того и другого сразу.

— Живой, — добавил он. — Живой, чертяка. Дима, я ж говорил, что его так просто не укокошат?

Фокс подошёл следом. Он не лез обниматься. Протянул руку. Я пожал её. Ладонь у него была холодная, пальцы чуть подрагивали. На лице — ни кровинки, таким оно оставалось бледным. Но уголок рта чуть дрогнул в улыбке.

— Живой, — повторил он слово Громилы.

— Живой, — подтвердил я.

Горохов поднялся с корточек и подошёл последним. Он не улыбался. Лицо у него было серое от усталости и пыли. Под глазами — тени. Он посмотрел на меня, потом на Надира, который стоял и стирал кровь с губы. Потом коротко, сдержанно пожал мою руку и тут же отпустил. Ничего не сказал. Я промолчал тоже.

Я обвёл всех взглядом. Никого из группы Альфа. Лишь пограничники.

— Как вы сюда попали? — спросил я строго. — Как меня нашли? Где Веденин и его люди?

Фокс отвёл взгляд. Он смотрел куда-то в сторону, на камни. Делал вид, будто разглядывал там что-то важное. Но на деле я видел, что он просто сторонится смотреть мне в глаза.

Громила расплылся в улыбке — довольной и почти мальчишеской.

— А мы, Саня, дезертировали! — сказал он. — Решили тебя вытащить и сбежали от Веденина! Ну и вытащили! Ну… Почти вытащили.

Я нахмурился.

— Что, говоришь, вы сделали? Дезертировали?

Громила открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. Кажется, только сейчас до него начало доходить, что ответ мне не понравится.

— Именно что дезертировали, Селихов.

Голос раздался из-за камней. Стоун вышел на открытое место, держа руки на виду. Он двигался не спеша, с какой-то типичной для него спокойной, почти ленивой уверенностью.

Остановился Стоун в нескольких шагах от нас. На лице его играла лёгкая усмешка. Он обвёл взглядом всю картину: Громилу, который всё ещё придерживал меня за плечо, бледного Фокса, Горохова с его кислым, как простокваша, лицом. Даже Надира с разбитой губой. Задержался взглядом на мне.

— Ведь вы своих не бросаете, — добавил он. — Верно?

В хижине пахло дымом и травами. Надир развёл огонь в очаге по новой и повесил на огонь котелок с чистой ключевой водой. Волков он оставил снаружи — сказал, что им нужно остыть после драки. На самом деле, думаю, он просто понимал, что пограничникам и волкособам лучше пока побыть порознь.

Мы расселись кто где. Надир раздал еду: вчерашние лепёшки, сушёное мясо, размоченное в горячей воде, и травяной чай. Пахло сытно, и я вдруг понял, что зверски голоден.

Громила вгрызся в лепёшку первым. Прожевал, кивнул Надиру и, не дожидаясь, пока остальные приступят к еде, заговорил с набитым ртом:

— Ну ты даёшь, отец. Я тебя с ног снёс, а ты че? Даже не обидишься?

Надир пожал плечами, утирая разбитую губу.

— Хороший был удар. Быстрый. Такого я не ждал.

— Я ж тебя за духа принял! — Громила аж подался вперёд. — Мы на дым шли. Думали, мож, товарищ прапорщик костёр развёл. И тут такая картина: хибара и из неё дух выходит. Ну чего мне в таком случае было делать?

— Головой подумать, — тихо заметил Фокс с моего топчана.

Все рассмеялись. Даже Горохов, сидевший у очага, хмыкнул и покачал головой.

Громила начал в красках описывать, как они шли через лес, как увидели дым в горах. Как пошли туда, как подбирались к хижине.

Я слушал его, наблюдая за лицами остальных. Надир держался свободно. Он сидел, скрестив ноги по-турецки, пил чай и не выказывал ни страха, ни настороженности. Будто советские солдаты в его доме были делом привычным.

Громила же развалился у огня так, словно век тут сидел и занимал сейчас своё совершенно законное место. Он шутил, смеялся, хлопал себя по колену.

Стоун тоже был в своей тарелке. Он сидел чуть поодаль, привалившись спиной к сундуку, и лениво улыбался, когда Громила в очередной раз загибал что-то смешное.

Угрюмо молчал только Горохов. Он сидел, уперев локти в колени, жевал лепёшку и смотрел в огонь. Иногда переводил взгляд на Громилу и качал головой. Один раз поймал мой взгляд, но тут же отвёл глаза.

В конце концов Громила заспорил с Гороховым о том, как прошла их первая ночёвка.

Пусть за всем этим явно стояла какая-то забавная история, я в большей степени обратил внимание на то, что они именно что заспорили.

Прибыв на Рубиновую и немного окунувшись в местные порядки, я бы никогда не подумал, что Громила, который раньше ходил перед Гороховым по струнке, теперь может так открыто перед ним выпендриваться.

— Не спал я! Говорю ж! Не спал, — оправдывался Громила.

— Ага… Конечно… Слышал я, — мрачно заявил в ответ Горохов.

— Хочешь сказать, я сам вызвался стоять на часах и задрых?

— Фокс так сказал, — Горохов кивнул на снайпера.

— Серьёзно, Тёма? Ты так сказал? — обиделся Громила.

— Сказал, — пожал плечами тот.

— А-а-а вот нечего брехать! — мотнул головой Громила и отхлебнул из чашки похлёбки с мясом. — Я ж даже не присел! Как стоял, так и стоял.

— И храпел, — хмыкнул Фокс.

— Свистишь!

Фокс вздохнул:

— И что потом было? Под утро?

Громила переменился в лице и нахмурился.

— Да че было? Ну… Все проснулись и мы дальше пошли.

— Нет. Перед этим.

— Перед этим вы спали!

Фокс улыбнулся.

— Перед этим я проснулся и увидел, как ты, привалившись спиной к скале, стоишь, голову повесил. И храпишь, как паровоз. Я тогда тебя будить не стал. Сел рядом и стал ждать. Через час ты сам очнулся, посмотрел на меня и говоришь: «Чего не спишь? У меня всё под контролем».

Громила нахмурился. Собрал лоб в складки. Потом развёл руками:

— А что? Мож, это у меня такая методика!

— Какая ещё к чертовой бабушке методика? — пробурчал Горохов.

— А простая. Метод особый. С закрытыми глазами лучше слышно.

Горохов из своего угла мрачно добавил:

— А храп у тебя, — он руками изобразил большие уши, — это навроде эхолокации? Как у летучих мышей?

Громила поперхнулся чаем, а Стоун хохотнул.

— Вот поэтому, — сказал Фокс, — в дозор тебя одного больше не ставим. И нечего тут обижаться.

— Ничего вы не понимаете, — буркнул Громила. — Я так лучше концентрируюсь. И не сплю я ни черта на посту! Димон! Вот ты когда-нибудь видал, чтоб я в нарядах спал?

— С ним в наряде ты, конечно, спать не будешь, — кивнул Фокс на Горохова. — А вот Клещ частенько на тебя жалился, что ты всю ночь на посту дрыхнешь и его сменять не хочешь.

— И это враньё! — заявил Громила.

— Если бы мы шли чуть-чуть подольше, — сказал Горохов мрачно, — ночь на третью, с таким часовым, как ты, нас бы порезали, а ты даже и не проснулся бы.

— Ну конечно… — обиделся Громила.

Стоун отставил миску и вытянул ноги к огню.

— А я, между прочим, предлагал этим парням короткий путь, — сказал он. — В первый день, когда мы спустились в ущелье. Я сказал: доверьтесь профессионалу, я изучал карты.

— Угу. И мы упёрлись в отвесную скалу, — кивнул Громила. — Пришлось лезть обратно. — Громила тогда пыхтел так, — улыбнулся Фокс, — что я уже думал, придётся его на себе волочь.

— И обещал, — Стоун хитровато зыркнул на Громилу, — что-то мне показать. Но только я всех слов не понял.

Громила хохотнул.

— Радуйся, что не показал.

— И радуйся, что не понял, — докончил Горохов, кроша вторую половину лепёшки в свою миску.

— Там даже я не все слова не понял, — едва заметно улыбнулся Фокс. Потом глянул на Стоуна: — А тебя, шпион, я теперь ни в жизнь слушать не буду.

— Так мы и не слушали больше его советов, — подтвердил Громила. — Сразу стало ясно — что не совет, то хвастовство и дрянь.

— Уверены? — Стоун улыбнулся. — Уверены, что не слушали?

— Уверены, — кивнул Громила, отпив чая и поморщившись от его горечи. — Я уже к концу второй ночи на твою болтовню внимания не обращал, америкос.

— Мой дядя всегда говорил, — Стоун ухмыльнулся, потом на секунду задумался, — «Хочешь, чтобы идиот делал по-твоему, дай ему совершенно противоположный совет. И он точно поступит, как тебе надо».

Он снова задумался, будто бы осмысливая только что сказанные слова. Потом добавил:

— На английском это звучало как-то изящнее. Какой же у вас, русских, всё-таки грубый язык!

— А кулаки ещё грубее, — заметил Горохов, злобновато ухмыляясь.

— Эт ты кого назвал идиотами? Нас, что ли? — только дошло до Громилы.

Пограничники грянули дружным смехом. Даже Стоун расхохотался. Надир же просто, но довольно искренне улыбнулся.

Разговор как-то быстро перешёл в забавные солдатские байки. И как ни странно, даже афганец Надир умудрился внести в эту тему свою лепту. Пусть и не совсем удачно:

— Однажды, прошлой зимой, Кара-Тар пробрался в лагерь кочевников, — сказал он, — стащил курдюк. Большой, жирный — его заготовили на свадебный плов.

— И че? — Громила будто бы даже испугался. — Сожрал?

— Ещё как, — кивнул Надир и замолчал.

— И что было потом? — Громила, заинтересовавшийся историей афганца, даже подобрался к нему поближе. Подался вперёд.

Надир приподнял бровь, глянул на Громилу совсем как на непонятливого ребёнка.

— Всё. Он сожрал курдюк.

Громила даже руками всплеснул.

— И че? Это вся байка?

— Ну да, — пожал плечами Надир, заглядывая в котелок над огнём.

Горохов с Фоксом даже переглянулись.

— Т-твою дивизию, — в отчаянии закатил глаза Громила. — А шутка где? В байке всегда должна быть шутка!

— Нет шутки, — Надир принялся как ни в чём не бывало перемешивать содержимое котелка деревянной ложкой.

— М-да… — иронично заметил Стоун. — Молодым точно было не до шуток…

Горохов даже хохотнул. Потом, заметив, как странно смотрит на него Громила, прочистил горло и отвернулся.

Пока Громила продолжал яростно укорять Надира в полнейшем отсутствии чувства юмора, Фокс, сидящий рядом на топчане, тихо проговорил:

— Я думал, ты будешь в ярости, товарищ прапорщик.

— Да? — спросил я. — Это ещё почему?

— Ну… мы дезертировали… Думал, ты не оценишь…

— И был прав. Этого вашего поступка я не оцениваю, — покачал я головой.

Фокс вздохнул.

— Ну… Я думал… Ты будешь отчитывать нас. Твердить, что мы себе всю жизнь поломали… И прочее…

— Отчитывать задним числом нет смысла, — покачал я головой. — Вы уже это сделали.

— Мы знали, на что шли. Понимали, что трибунал.

— И всё равно пошли.

Фокс помолчал. Потом повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Ты бы поступил так же. Ради любого из нас.

Я перевёл взгляд на очаг. Громила как раз размахивал руками, изображал, как Кара-Тар трепал автомат Фокса. Надир слушал его и кивал. Стоун, привалившись к сундуку, лениво улыбался.

Я заметил, что во время всего завтрака Стоун несколько раз посматривал в мою сторону. Посматривал так, будто ждал какого-то момента. Один раз наши взгляды встретились. Он не отвёл глаз. Просто чуть наклонил голову, будто спрашивая: «Ну что?»

Я отвёл взгляд первым.

— Я уважаю ваш выбор, — сказал я Фоксу. — Считаю его глупым и преступным. Ровно как и свой.

— Но по-другому тебе было нельзя, — сказал он.

— Да. Нельзя.

Он кивнул.

— И я благодарю вас, что пришли, — сказал я, глядя на то, как Громила пытается выпросить у Стоуна его недоеденную лепёшку.

— И я тебя благодарю, товарищ прапорщик, — вдруг сказал Фокс.

Я хмыкнул.

— Это за что же?

— За то, что ты всё понимаешь.

Надир поднялся от очага. Подошёл к котелку, который висел над огнём, снял его. Пар пошёл густой, горьковатый. Запах трав стал сильнее.

— Ему пора дышать, — сказал он, кивая на Сашу.

Я поднялся. Саша лежал на топчане. Дышал всё так же тяжело, но уже чуть свободней, чем раньше. Вчера, перед сном, Надир уже делал ему ингаляцию, теперь подошло время повторить.

Я взял миску с отваром. Опустился рядом с ним на корточки. Пар обжигал пальцы. Я держал миску у лица брата так, чтобы пар успевал остыть, и смотрел, как он дышит.

Сначала Саша дышал робко. Потом глубже. Потом закашлялся — мокро, словно хотел выдавить из себя что-то лишнее. Я отставил миску, подождал, пока он прокашляется, и поднёс снова.

Пока я был занят, подошёл Стоун. Присел рядом. Я чувствовал его присутствие, но не оборачивался.

— Как он? — спросил американец.

— С каких это пор судьба моего брата тебя беспокоит? — спросил я не глядя на Стоуна.

Стоун помолчал. Кажется, даже посерьёзнел.

— Когда закончишь, — отказавшись от экивоков, сказал он негромко, — давай выйдем наружу. Нужно поговорить.