Мы смотрели друг на друга.

Огонь ревел где-то позади, в гостиной. Там уже рухнула очередная балка, и сноп искр взметнулся к потолку. Дым застилал комнату, и я с трудом различал дальнюю стену с книжными стеллажами. Но это всё было где-то там. Не здесь. Здесь стоял мой брат.

Он стоял в нескольких шагах от меня, у входа в кабинет. Прикрывал лицо рукавом.

Он похудел. В первый раз на службе, после девятки я видел его широкоплечим, крепким, набравшим массу на десантовских харчах. Теперь он выглядел иначе. Одежда на нём висела мешком — грязная, рваная, прожжённая в нескольких местах. Левое плечо было разодрано, и сквозь дыру виднелась тёмная от копоти кожа. Отросшие волосы свалялись, стали серыми от пепла. Лицо осунулось. Под скулами провалились тени. Глаза слезились от дыма. Он часто моргал. Но смотрел прямо на меня. И в этом взгляде было что-то такое, отчего я не мог отвести глаз.

Он был живой. Стоял передо мной. Дышал. И больше ничего не имело значения.

— Ты долго, — сказал он.

Голос у него был хриплый. Сорванный. Наверное, от дыма. А может, и нет. Я ответил не сразу. Ещё несколько мгновений просто смотрел на него, привыкая к новому облику моего брата. Смотрел на его грязное лицо. На его опалённые брови. На его руку, которой он прикрывал нижнюю часть лица от дыма.

— Я торопился, — сказал я.

И это было всё. Два слова. Но он услышал в них то, что я не мог сказать. Он кивнул.

Мы не обнялись. Не похлопали друг друга по плечам. Просто стояли. И этих нескольких мгновений было достаточно. Достаточно, чтобы я понял: он жив. Достаточно, чтобы он понял: я пришёл. Всё остальное — потом.

— Господа! — сказал кто-то и закашлялся. — Господа русские!

Голос раздался откуда-то сбоку, из-за стола. Я повернул голову.

Из-за массивного стола красного дерева, в дальнем конце кабинета, высунулся человек. Он был крупный. Грузный. Одет в дорогую, но сейчас грязную и изорванную одежду. Борода тёмная, с проседью. Лицо в крови — она текла откуда-то из-под волос, заливала лоб и щёку. Он держался обеими руками за край стола, будто боялся, что ноги его не удержат. Я сразу понял, кто передо мной, хоть никогда в жизни и не видел этого человека.

Это был работорговец Махди.

— Я могу заплатить! — заговорил он по-русски. Хорошо. Грамотно. С акцентом, но без ошибок. Потом закашлялся. Закрутил головой, пытаясь проглядеть дым. — Много денег! Очень много! Вы даже не представляете, сколько у меня золота! Я отдам всё! Всё, что захотите! Только… Только… кхе-кхе… Не убивайте… Помогите выйти отсюда.

Я посмотрел на Сашу. Саша посмотрел на меня. На Махди мы глянули почти одновременно — один короткий, одинаковый взгляд двух близнецов, в котором не было ни интереса, ни злости. Скорее лишь брезгливость. Усталая брезгливость.

Махди продолжал говорить. Слова сыпались из него, как сухой горох из старого мешка. Он предлагал золото. Потом — информацию о Карим-Паше. Потом — связи в Пакистане. Потом — что-то ещё, что я уже не слушал. Его голос слился в монотонный, далёкий шум. Как жужжание мухи за окном.

— Я не могу сейчас уйти, — проговорил Саша сдавленно и закашлялся.

— Он тебе должен? — спросил я, глядя на брата и немного помолчав.

Саша перевёл взгляд с меня на Махди. Потом обратно на меня.

— Да.

— Тогда давай быстрее.

Я остался стоять, где стоял. У двери. С автоматом в опущенных руках. Я понимал: это не моё дело. Он должен сделать всё сам. Если я вмешаюсь сейчас, если сделаю это за него, что-то в нём сломается. Что-то, что держало его все эти дни и недели. Что-то, что помогло ему выжить.

Саша двинулся к столу. Шёл тяжело. Прикрывал лицо рукавом, дым выедал ему глаза. Я видел, как он пошатывается, но не останавливается. Он был слаб. Гораздо слабее меня. Но шёл. Спина прямая. Плечи развёрнуты. Шаг хоть и шаткий, но всё ещё крепкий.

Махди видел, как Саша приближается. Его голос изменился. Сначала в нём была надежда. Он думал, что я остановлю брата. Что он сможет откупиться и в этот раз, как, видимо, откупался всегда. Что у него есть шанс.

Потом надежда исчезла, сменилась торгом. Он заговорил быстрее. Начал сыпать цифрами. Называть имена. Обещать. Потом, когда Саша подошёл вплотную и достал наган, Махди осёкся на полуслове. Глаза у него расширились. Он попятился. Упёрся спиной в стеллаж с книгами. Книги посыпались на пол.

— Прошу… — прошептал он.

Саша наставил пистолет. Махди, глядя в чёрный зрачок ствола, медленно, с величайшим трудом, опустился на колени.

— Пощади… Я сделаю всё, что ты хочешь… Всё…

Саша смотрел на него сверху вниз. Долго. Очень долго. Его лицо было холодным. Таким холодным, каким я его никогда не видел. Он опустил наган.

— Слишком лёгкая смерть, — сказал он тихо, почти без выражения. — Для такой свиньи.

Он убрал пистолет за пояс. Достал нож. Махди увидел лезвие. И, кажется, только сейчас понял, что выхода у него больше нет. Что ему не спастись.

Он задрожал всем телом. Затрясся так, что у него застучали зубы. Саша схватил его за грудки, рванул на себя. Работорговец заскулил, попытался отпрянуть, но Саша держал крепко. Я увидел, как брат подносит лезвие к подбородку Махди. Как надрезает кожу на щеке.

А потом Саша просто взял и пырнул работорговца в бедро, прямо сверху. Таким ударом не убить. Можно лишь ранить. Но главное — заставить страдать.

И Махди страдал. Я видел, как он вздрогнул и принялся корчиться в Сашиных руках. Как запищал, словно девчонка.

Я зашагал к Саше. Остановился в паре метров.

— Саша! — позвал я, силясь пробраться сквозь дым. — Заканчивай с ним! Нужно уходить!

Саша не обернулся. Он медленно, почти нежно, извлек нож из раны. Грязные шаровары работорговца вмиг помокрели от крови, и явно не только от нее. Махди заливался криком, стараясь зажать рану руками. Саша не давал ему это сделать. Вместо этого поднес окровавленный нож к лицу.

— Ты привык видеть чужую кровь, да? — зашипел он сквозь зубы. — Посмотри теперь на свою!

Сзади, в гостиной, что-то с грохотом рухнуло. Я обернулся на миг: новая пылающая балка пробила пол. Огонь уже подбирался к кабинету. Времени почти не оставалось.

Я шагнул к ним. Оттолкнул Махди в сторону. Тот повалился на пол, и тут же впился в бедро трясущимися руками. Я встал между ним и Сашей. Заглянул брату в глаза.

— Что ты делаешь?

— Он мучал здесь людей! — закричал на меня Саша. Голос у него сорвался на высокой ноте. — Он мучал меня! Этот пёс не заслуживает даже пули!

— И ты решил его пытать? Для чего? — нахмурился я. — Ради удовольствия?

— Он убил Хабиба! — Саша уже не кричал. Он почти рыдал. Глаза у него покраснели, губы дрожали. Он сжимал нож так, что побелели костяшки пальцев. — Он мучал всех этих людей… Их продавали… Детей продавали… Убивали на его глазах! А он сидел и пил чай… Он…

— Ты решил его пытать? — повторил я жестко.

— Я… — Саша осекся. Опустил голову. Потом закашлялся.

Я поднял автомат. И нажал на спуск. Прогремели три одиночных выстрела. Махди дёрнулся и затих.

Саша застыл. Он смотрел на тело. Лицо у него было белое, как бумага. Рот приоткрылся. Он хотел что-то сказать, но не смог. Слова застряли в горле.

Я схватил его за плечо. Сжал сильно, до боли. Он вздрогнул и поднял на меня глаза.

— Обижаться на меня будешь потом, — приблизился я к нему почти вплотную, чтобы пересилить страшный вой огня. — Сейчас нужно выжить. Понял?

Он смотрел на меня. В глазах у него стояли слёзы. Но он кивнул.

— Тогда пошли. Быстро.

Я схватил Сашу за плечо и потащил за собой. Он не сопротивлялся. Шёл, спотыкаясь, прижимая рукав к лицу. Каждый вдох давался ему с трудом. Он кашлял — сухо, надсадно, сгибаясь пополам.

Мы выбрались из кабинета в гостиную. Здесь было ещё хуже. Дым стоял сплошной стеной, и я почти ничего не видел. Где-то впереди, там, где был коридор, а за ним выход, уже ревело пламя. Оно успело перекинуться на стены, вырывалось из прохода в гостиную и теперь ползло по потолку, лизало деревянные балки, и те обугливались на глазах.

— Пригнись, — бросил я Саше.

Он пригнулся. Я пошёл первым, выставив руку вперёд, нащупывая путь. Автомат болтался на ремне. Бок горел. Оман ещё работал, но теперь я чувствовал только боль. Ту самую, которую заглушал последние часы. Она возвращалась. Медленно. Неотвратимо. И затмевала собой даже жар пожара, который я ощущал каждой клеточкой кожи.

Мы добрались до другого выхода из гостиной в какую-то комнату. Точнее, до того места, где он был. Теперь здесь громоздились обугленные балки. Они рухнули с потолка и перекрыли проход наглухо. Между ними пробивались языки пламени. Жар ударил в лицо так, что я отшатнулся.

— Что там? — прохрипел Саша за моей спиной.

— Завал. Назад.

Я развернулся. Крыша первого этажа проседала. Я слышал, как трещат балки над головой — протяжно, угрожающе. Ещё немного, и всё рухнет. Я схватил Сашу за руку и потащил обратно в кабинет.

Огонь уже был и здесь. Он пробивался из дверного проёма, ведущего в соседнюю комнату. Книжные стеллажи занялись, и пламя жадно пожирало страницы, превращая их в чёрную, скручивающуюся труху.

— Сюда, — сказал я и подвёл Сашу к окну.

Оно было единственным выходом наружу. В нём, застряв на треть роста, висело тело охранника. Голова и плечи торчали снаружи. Торс и ноги — здесь, в кабинете. Труп застрял намертво.

— Помоги сдвинуть его, — сказал я.

Саша не ответил. Он сполз по стене и сел на пол, привалившись спиной к ещё не тронутой огнём кладке. Глаза у него были полузакрыты. Грудь ходила ходуном. Он надышался дыма и теперь почти не соображал.

Я оставил его на секунду. Вцепился в тело охранника. Потянул. Труп не поддался. Он застрял прочно — плечи застряли в проеме, одежда задралась и зацепилась за острые осколки стекла, торчащие из рамы. Я рванул сильнее. Никакого результата.

— Саша! — позвал я.

Он не пошевелился.

Я приблизился к нему. Опустился на корточки. Взял его за плечи и встряхнул.

— Саша! Вставай!

Он открыл глаза. В них стояла муть. Он смотрел на меня и, кажется, не узнавал.

— Вставай! Нам нужно вытащить его из окна. Слышишь? Без тебя я не справлюсь. Вставай!

Он закашлялся. Согнулся пополам. Потом с трудом поднялся на ноги, опираясь на мою руку. Его шатало. Но он встал.

— Держи его за плечи, — сказал я.

Мы вцепились в тело вдвоём. Я тянул за ноги, упираясь сапогом в стену под окном. Саша тянул за руку и правое плечо, которое было снаружи — схватился, куда смог дотянуться. Труп не двигался.

— Ещё раз! — крикнул я. — Давай!

Мы потянули снова. Я чувствовал, как дрожат мои руки. Бок пульсировал болью. В глазах темнело. Саша кашлял и задыхался, но тянул.

Тело чуть поддалось. Совсем немного. Сантиметр. Может, два.

— Ещё! Давай!

Одежда охранника затрещала. Что-то хрустнуло — то ли его кость, то ли дерево рамы. И труп ввалился в комнату, упав прямо на нас. Мы с Сашей, приваленные грузным телом, разом упали на горячий глиняный пол.

Я с трудом столкнул с себя труп. Саша, приваленный его ногами, просто лежал.

Я бросился к нему, снял тяжелые, неудобные, словно обмякший мешок ноги трупа. Схватил Сашу за плечи.

— Вставай!

Вместо слов, Саша закашлялся.

— Я уже… Не могу… Я… Я ничего не вижу…

— Вставай! Надо идти!

С трудом я поднял Сашу, закинул его руку себе на плечи.

Огонь ревел так, а жарило настолько сильно, что я понимал — оборачиваться нет смысла. Пламя уже рядом.

— Давай! Ты первый! — я подтащил Сашку к окну. — Ещё чуть-чуть! Сейчас будет легче, ну?

Он с трудом полез в окно. Я подталкивал брата сзади. Помог ему перекинуть ногу так, чтобы не порезаться об осколки.

К счастью, Саша был гораздо худее крепкого охранника, застрявшего в окне, а потому пролез без серьёзных проблем.

Он перевалился головой вниз, я протолкнул ему вторую ногу и Саша рухнул под цоколь строения.

Я полез следом. Напоследок оглянулся на бушующее пламя.

Оно уже съело третью часть комнаты. Я уже видел, как от жара занимается одежда на трупе работорговца.

Тогда я пропихнул плечи, подтянулся, наплевав на то, что маленькие осколки режут руки. И вывалился головой вниз, упав рядом с Сашей.

Какой-то мерзкий камень угодил между лопаток, когда я рухнул на спину. И без того задушенное дымом дыхание спёрло окончательно. Несколько мгновений мне понадобилось, чтобы продышаться.

Я с трудом поднялся. Глянул на Сашу.

Брат просто лежал, слабо шевелясь на земле. Надо мной бушевало пламя. Это горели остатки крыши и второго этажа.

Не теряя времени, я схватил Сашу под мышки и оттащил от дома.

Теперь огонь ревел уже передо мной. Дом Махди пылал, как гигантский факел. Крыша уже окончательно провалилась. Стены трещали. Во дворе тоже горело — хозяйственные постройки, сакли охраны, конюшня. Но здесь, у стены, было тише. Здесь можно было дышать.

Я опустил Сашу на землю. Сам опустился рядом. Привалился спиной к холодной каменной кладке. Посмотрел на горящий дом.

— Всё… кончилось… — проговорил я.

Мой голос прозвучал глухо. Словно чужой.

Я перевёл взгляд на брата. Он лежал на спине. Глаза были закрыты. Лицо бледное, покрытое копотью и грязью. Грудь не вздымалась.

— Саша? — позвал я.

Он не ответил.

Я подполз к нему. Схватил за плечи. Встряхнул.

— Саша.

Тишина.

Я хлопнул его по щеке. Раз. Второй. Сильно. Голова мотнулась, но глаза не открылись. Я припал ухом к его груди. Сердце билось. Слабо, не ровно, но билось.

— От сука… — прошипел я, отстранившись. — Нет… Сейчас ты у меня не умрёшь… Понял?

С этими словами я разорвал грязную рубаху у него на груди и принялся делать искусственное дыхание.