— Я слушаю, — спокойно проговорил я.

Надир не ответил сразу. Он медлил. Будто бы до сих пор не мог решиться на следующий шаг.

Ветки дерева, голые и скрюченные, тихо поскрипывали на слабом полуденном ветру. Надир прошёл к нему, словно бы стараясь хоть чем-то, хоть каким-то движением перекрыть своё неудобное молчание. Потом опёрся спиной о ствол. Помолчал ещё немного, глядя куда-то поверх моих плеч, в сторону гор. Я ждал.

Наконец он заговорил. Заговорил глухим, очень усталым голосом.

— Когда мы отступали после перестрелки, моджахеды схватили меня… Рустам приставил мне нож к горлу. Захир наставил наган на Кара-Тара и Ак-Тара.

Я невозмутимо молчал и просто слушал. Однако уже понимал, к чему клонит Надир.

— Они что-то заподозрили, Саша, — продолжал отшельник. — И захотели, чтобы я рассказал.

Надир замолчал, опустив взгляд. Когда уже хотел заговорить, появился Громила и, как ни в чём не бывало, спросил, где жир, чтобы пропитать верёвку.

Надир аж вздрогнул.

— Я… Я оставил его там, у сундука, — несколько растерянно проговорил он.

Громила выдал: «А-а-а», но повременил уходить.

— А вы что тут обсуждаете? Переправу?

— Иди займись своими делами, Громила, — глянул я на него.

Громила замялся.

— Ну… Ну хорошо… Если буду нужен…

— Иди давай.

Громила торопливо ушёл и скрылся за хижиной. Надир проводил его взглядом.

— Я должен был что-то сказать им, Саша, — проговорил Надир, решившись наконец посмотреть на меня. — Что-то, что заставило бы их остановиться.

Я молчал. Он продолжил:

— Я уже готов был рассказать им всё. Про хижину. Про тебя. Про твоих людей. Я бы назвал имена. Я бы указал дорогу. — Он поднял на меня глаза. — Я должен был спасти их. Моих братьев. Они — всё, что у меня осталось. Они — единственное наследие моего племени…

Я смотрел на него. Он не отводил взгляда.

— Но тут ударил пулемёт, — выдохнул Надир, отводя взгляд. — Это был Громила. Открыл огонь с горы. Духи бросились в укрытие. Поднялась паника. Я вырвался. И убежал.

Он замолчал. Я выждал несколько секунд и задал только один вопрос:

— А если бы Громила не ударил? Ты бы сказал?

Надир долго молчал. Очень долго. Потом опустил голову.

— Я не знаю, Саша. Клянусь, я не знаю.

— Я ценю твою честность, Надир, — немного повременив, спокойно сказал я. — И твою помощь. Без тебя мы бы могли не выжить.

Надир вдруг глянул на меня, и в глазах его блеснули вина и надежда.

— Но после того, как мы перейдём мост, — продолжил я, — наши пути разойдутся.

Он вздохнул. Потом молча кивнул. Я видел, что он ожидал этих слов. Что он уже смирился с ними. Он не спорил. Не оправдывался. Просто стоял и смотрел на сухую землю у себя под ногами.

— Не говори остальным, — попросил он тихо. — О том, что здесь было. Я сам… когда-нибудь.

— Я буду молчать, чтобы не разобщать группу, — решил я.

Надир молча покивал.

— Или пока не сочту нужным рассказать, — продолжил я. — И молись, чтобы у меня не появилось такой надобности раньше времени.

Он поднял глаза. И просто кивнул ещё раз. Мы постояли ещё немного. Потом Надир оттолкнулся от дерева и, не сказав больше ни слова, пошёл обратно к лагерю. Я проводил его взглядом. Потом тоже направился к остальным.

До моста было несколько часов пути. И теперь я знал, что, когда мы перейдём его, одним союзником у меня станет меньше.

* * *

Мэддокс лежал под кустом и смотрел в небо. Оно было синим, безоблачным, чужим.

Он лежал здесь уже вторые сутки. Может, третьи. Время перестало иметь значение после того, как он выполз из зарослей, оставленный своими.

Плечо ныло тупой, постоянной болью. Повязка, скрученная из обрывков футболки, пропиталась кровью и засохла, став жёсткой, как кора. Он не менял её. У него не было сил даже развязать узел.

Воды не было. Еды не было. Он помнил, как в первый день после ранения пытался идти к реке, но река осталась где-то далеко, а он провалялся без сознания несколько часов, и, когда очнулся, понял, что не прошёл и сотни метров. Тогда он сдался. Лёг под этот куст и стал ждать.

Теперь он не боялся смерти. Он боялся только одного — что его найдут духи. Что они будут пытать его, как он пытал когда-то гуков. Что они будут смеяться над ним.

Эта мысль жгла его изнутри, и он пытался отогнать её, но она постоянно возвращалась.

Как, впрочем, и другая мысль — о Риде и Харрисе. О том, как они бежали, бросив его. О том, как Харрис крикнул: «Майор!» — и Рид ответил: «Он мёртв!» И они исчезли в зарослях.

Теперь, лёжа под кустом, он представлял себе, что сделал бы, если б нашёл их. Как свернул бы им шеи. Как смотрел бы в их глаза перед тем, как…

Шум. Шаги. Мэддокс медленно открыл глаза и повернул голову.

К нему приближался афганец. Он был пожилой, с морщинистым лицом и жидкой седой бородой. Одет он был в старый, выцветший чапан, на ногах — стоптанные сандалии. Он вёл за собой осла, того самого ишака, которого они пытались подстрелить на опушке. Мэддокс узнал его по белой полоске на голове и белым же носочкам у копыт. Осёл был цел и лениво помахивал хвостом.

Афганец замер, увидев раненого. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Мэддокс не шевелился. Афганец что-то пробормотал себе под нос, потом медленно, осторожно приблизился. Опустился на корточки. Разглядел рану, лицо, форму. Его глаза, тёмные и спокойные, на мгновение встретились с глазами Мэддокса.

Мэддокс часто задышал, задёргался. Попытался отползти, но не смог. Он знал — сейчас этот недочеловек убьёт его. Мэддокс понял это по тому, что старик покачал головой и, вздохнув, полез в свою торбу.

«Он полез за ножом, — нечёткая, мутная мысль пролетела в голове Мэддокса. — Сейчас он добьёт меня. Убьёт неверного».

Но вместо ножа афганец достал бурдюк с водой. И протянул его Мэддоксу.

Мэддокс долго ошарашенно пялился на бурдюк. Потом опасливо попытался взять его, но пальцы не слушались. Тогда афганец поднёс горлышко к его губам и стал поить — медленно, заботливо, давая глотать совсем понемногу, чтобы он не поперхнулся. Вода была тёплой, пахла козьей шерстью, но Мэддокс пил её, и она казалась ему вкуснее самого дорогого пива, что ему приходилось пробовать.

Потом старик достал лепёшку. Разломил пополам. Одну половину дал Мэддоксу. Тот стал есть, роняя крошки на грудь. Афганец смотрел на него и что-то говорил — негромко, успокаивающе. Мэддокс не понимал ни слова. Но смысл был ясен: «Не бойся. Я тебе помогу».

Мэддокс ел. Ел и старался не думать. Не думать о том, что он слаб настолько, что принимает помощь от этого афганского старика.

Он хотел бы разозлиться на него. Хотел бы прогнать. Но не мог. И не хотел. И от этого странные, смешанные чувства обуяли его душу.

Старик помог ему подняться. Мэддокс был тяжёл, и афганец кряхтел, стараясь помочь майору встать на ноги. Но он всё же справился.

Потом подвёл осла. Помог Мэддоксу забраться на него. Мэддокс обхватил шею животного руками, прижался щекой к жёсткой шерсти. Осёл всхрапнул, но не воспротивился. Они двинулись в путь.

Афганец шёл рядом, держа осла за повод. Иногда оборачивался, что-то говорил. Мэддокс не отвечал. Он то проваливался в забытьё, то снова открывал глаза. Один раз ему показалось, что он видит Рида и Харриса, стоящих у дороги. Он моргнул — и видение исчезло.

Они не успели уйти далеко. На тропе, спускавшейся от леса к реке, показались всадники. Их было шестеро. Они ехали не спеша, но, увидев осла с раненым, прибавили ходу.

Афганец, казалось, сначала заволновался, что-то нервно проговорил Мэддоксу. Потом старик взял себя в руки и даже, будто бы немного приосанился, стараясь держаться спокойно и невозмутимо.

Через минуту они окружили их.

Афганец что-то заговорил моджахедам. Говорил быстро, сбивчиво, но осёкся, когда один из всадников — высокий, с обритой наголо головой и безбородым лицом — спрыгнул с коня и приблизился. Мэддокс поднял голову. Он увидел лицо этого человека. Заметил его глаза — холодные, злые, смотрящие на него, как на насекомое.

Мэддокс почувствовал, что даже возмутиться такому взгляду у него нет сил. И ощутил себя жалким. И правда, каким-то насекомым.

Бритый сказал что-то на дари. Мэддокс не понял слов, но понял тон. Это был приказ.

Духи стащили его с осла. Он упал на землю. Афганец пытался что-то объяснить, но его грубо оттолкнули. Бритый стоял над Мэддоксом и смотрел на него свысока. Потом перевёл взгляд на старика.

Если бы Мэддокс знал дари, он бы понял, что Хехад обвинил старика в том, что он предатель. Что он помогает врагу. А за такое предательство наказание — смерть.

Старик побледнел. Упал на колени. Залепетал что-то. Он говорил Хехаду о том, что нашёл этого человека умирающим, что просто пожалел его, что не знал, кто он. Хехад слушал его молча.

Сначала он хотел было просто приказать своим людям расстрелять обоих. Но передумал. Решил, что его люди устали. Что в последние дни они только и видели что грязную реку и пыльную дорогу. И что их стоит повеселить. Да ему самому не мешало бы отвести душу, после того унижения, что Хехаду пришлось перенести от Карима-Паши.

— Аллах милостив сегодня, — сказал он и достал свой кинжал из-за кушака. Кинул его на землю у ног старика и Мэддокса. — Один из вас останется жив. Всевышний решит вашу судьбу.

Старик замер. Его глаза расширились от ужаса. Он смотрел на кинжал, потом на Хехада, потом на Мэддокса.

Мэддокс не мог понять слов Хехада. Но он ясно уловил намерение. И медленно поднялся. Сначала на колени, потом на ноги. Раненое плечо отозвалось болью, но он справился. Поднял кинжал. Посмотрел на старика. Потом на Хехада. Потом снова на старика.

Афганец что-то шептал — может, молитву, может, проклятия. Мэддокс не понимал. Он шагнул к нему. В этот момент взгляд Мэддокса был пустым. В нём не было ни злобы, ни жалости. Только усталость. И решимость остаться в живых.

* * *

Астафьев шёл первым. Он и сам не заметил, как вырвался вперёд, оставив за спиной Гаврилова, Климова и Пономаренко. Шагал быстро, почти не глядя под ноги, и внутри у него всё кипело.

Этот прапорщик. Этот самоуверенный, наглый прапорщик. Явился неизвестно откуда, наговорил его людям каких-то сказок про мост и дорогу, и они пошли за ним. Как бараны. Как стадо. А он, лейтенант Астафьев, их прямой и непосредственный командир, вынужден был уйти. Вынужден!

Астафьев сплюнул, поддавшись эмоциям.

Гаврилов, шагавший следом, угрюмо молчал. Климов щурился, пытаясь разглядеть тропу. Пономаренко то и дело поправлял очки и нервно облизывал губы.

Оружия у них было — три автомата на четверых и один пистолет в кобуре Астафьева. Патронов — по неполному рожку на брата. С такими силами штурмовать машину было чистым безумием, но Астафьев гнал эту мысль прочь.

Они спустились по тропе, которая вела к реке. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от скал ложились на камни. Идти становилось труднее — приходилось огибать валуны, перебираться через осыпи. Гаврилов один раз поскользнулся, упал и выругался. Астафьев даже не обернулся. Даже не посмотрел на него, уже не говоря о том, чтобы помочь.

Он думал о машине. Вернее, о том, что лежало в её кабине. Пакет с документами: карты, коды, позывные, частоты.

Если духи уже вскрыли кабину и добрались до пакета, командование узнает, что Астафьев бросил секретную документацию. И тогда никакие заслуги, никакие прошлые ранения, никакие связи не спасут его. От чего? Астафьев даже думать не хотел, от чего…

А если пакет ещё там, он сможет вернуть его. И тогда всё будет иначе. Тогда он станет командиром, который с горсткой людей пробился к потерянной машине и спас документы.

«Это оценят, — думал он. — Непременно оценят, даже несмотря на все неудачи».

Он ускорил шаг.

— Товарищ лейтенант, — подал голос Пономаренко. — Может, передохнём? Клим еле идёт.

— Потом, — бросил Астафьев. — Дойдём до гребня, там передохнём.

Климов ничего не сказал. Он и правда еле плёлся, прищуриваясь до боли в глазах. Без очков он был почти слеп. Пономаренко взял его за рукав и повёл за собой.

Они добрались до невысокого гребня, за которым начинался лес, когда солнце уже коснулось вершин.

И там, внизу, у края простирающейся вдоль берега реки «зелёнки», лейтенант заметил что-то странное.

Астафьев приказал залечь от греха подальше. Сам лёг на живот и осторожно выглянул из-за камней.

Внизу, метрах в пятидесяти, он увидел их. Группу душманов. Шестеро или семеро.

Они стояли полукругом на небольшой поляне у тропы. Кони паслись поодаль. А в центре круга происходило что-то странное. Двое людей — какой-то крепкий здоровяк и афганец — стояли друг напротив друга. Здоровяк держал в руке кинжал. Астафьев подумал, что этот парень точно не местный. Точно не душман.

«Может, наш? — подумал он. — И как он сюда попал?»

Астафьев не мог знать, что видит майора морской пехоты Мэддокса, который готовился вот-вот убить своего спасителя.

Астафьев нахмурился. Он смотрел, как гигант шагнул к афганцу, и всё внутри у лейтенанта похолодело. Он понял, что сейчас произойдёт. И то, что он не мог этому помешать, заставило его сжать зубы так, что аж скрипнуло.

— Отходим, — прошептал он, не желая смотреть, как здоровяк убьёт безоружного. — Только тихо.

Гаврилов начал отползать первым. Пономаренко потянул Климова за рукав. Климов попытался отползти, но его нога задела камень. Небольшой, круглый, он сорвался с места и с сухим стуком покатился вниз по склону. Совсем негромкий звук. Но один из душманов его услышал. Он обернулся и что-то закричал.

— Бегом! — тут же заорал Астафьев.

И они побежали.

Сзади затрещали выстрелы. Пули засвистели над головами, защёлкали по камням. Астафьев бежал, не разбирая дороги. Сердце колотилось аж где-то в горле. Он слышал, как за спиной тяжело дышит Гаврилов, как Пономаренко что-то кричит, как Климов спотыкается и падает.

Он не обернулся. Никто не обернулся.

Они бежали, пока не кончились силы. Астафьев упал за большой валун и замер, хватая ртом воздух. Гаврилов рухнул рядом. Они долго лежали молча, слушая, как стихают позади крики и выстрелы.

Пономаренко и Климова с ними больше не было.

Астафьев закрыл глаза. Он знал, что должен что-то сказать. Что-то правильное. Что-то, что должен был сказать командир и офицер. Что-то, что сказал бы… Селихов?

Но слов не было. Только пустота. И холодный, липкий страх.

* * *

Мы вышли к ущелью после полудня. Солнце стояло высоко, но в узкой расщелине между скал царил полумрак. Ветер здесь был не такой, как наверху, — порывистый, злой, он завывал в каменных коридорах и бил в лицо, стоило только приблизиться к краю.

Я стоял на скальном выступе и смотрел вниз. Река шумела где-то глубоко, но отсюда её не было видно — только белёсая пена на камнях угадывалась сквозь тень.

Через ущелье тянулся мост. Или, вернее сказать, то, что от него осталось.

Это были три каната. Два с левой стороны — верхний для рук, нижний для ног, соединённые короткими вертикальными верёвками, кое-где оборванными. Правая же сторона провисла, канаты болтались над пропастью, как гнилые жилы.

Деревянный настил почти полностью исчез — только несколько обломков досок ещё держались на узлах, но ступать на них я бы не рискнул. Ветер раскачивал всё это сооружение, и канаты гудели в потоках воздуха, как струны.

— Весёленькое местечко, — пробормотал Громила, стоявший рядом.

Я ничего не ответил. Вместо этого просто смотрел на мост и прикидывал.

Всё здесь было ровно так, как рассказывал Надир. И план преодоления этой опасной переправы у нас уже был.

Левые канаты ещё держали. Если идти по нижнему, держась за верхний, и если страховать с двух сторон, — пройти можно.

Но чтобы всё получилось, сначала придётся протянуть на ту сторону крепкую верёвку, чтобы остальные могли переправиться туда с минимальным риском для жизни.

Первому из нас придётся совершить «переправу смертника». Человек этот должен быть достаточно лёгок, чтобы его можно было хоть как-то страховать. И достаточно опытен, чтобы справиться со страхом высоты и ветра.

И я давно уже, несмотря на возражения Фокса и Надира, решил, что этим «смертником» придётся быть мне.

— Начинаем подготовку, — сказал я, оборачиваясь к группе. — Времени мало. До темноты нужно успеть переправить всех.

Народ зашевелился.

Надир достал клинья и принялся объяснять, как их вбивать в трещины скалы и вырубать под них место в камне, если понадобится.

Зуев и Садыков помогали ему — таскали камни для упоров, подавали верёвки.

Ковалёв, Седых и Рябов собирали люльку из салазок: укрепляли их дополнительными верёвками, проверяли узлы, натягивали поперечные растяжки, чтобы раненого не выбросило при качке. Харрис и Рид молча им помогали.

Стоун и Надир вместе вязали челнок — простую конструкцию из петель и узлов, которая будет скользить по основной верёвке. Стоун работал молча, умело. На попытки Надира указать ему, «как правильно», по большей части отвечал язвительными колкостями. Правда, отшельник совсем не реагировал на уколы ЦРУшника.

Саша сидел на камне в стороне. Иногда покашливал, но в целом чувствовал себя гораздо лучше, чем вчера. Горохов сидел рядом с ним, отложив костыли. Оба скуповато о чём-то разговаривали.

— Ты уверен? — спросил Надир, когда приблизился к верёвкам моста и без всякого страха посмотрел вниз, в пропасть. — Я много ходил по оврингам высоко в горах. И тут справлюсь.

— Нет, — проговорил я, щурясь от ветра и наблюдая, как канаты моста дрожат на ветру. — Ты килограмм на десять тяжелее меня. Тебя будет сложно страховать. Особенно когда доберёшься до середины.

— Если ты сорвёшься…

— Не сорвусь, — глянул на него я.

Надир поджал губы.

— Я видел, как много ты пьёшь омана в последнее время. Тебе нужно всё больше, чтобы…

— Я не сорвусь, Надир.

Надир вздохнул. Мелко покивал.

— Хорошо. Я буду тебя страховать и…

— Ты займёшься подготовкой люльки. Меня есть кому страховать.

Надир ничего не ответил, спрятал взгляд и отошёл к сапёрам, всё ещё готовившим люльку. По пути свистнул своим псам, рыщущим в округе.

Нужно было торопиться, и как только головную верёвку закрепили на скалах нашего берега, а Надир проверил, как держится конструкция, я отдал приказ готовиться к переправе.

Меня обвязали страховочной верёвкой. К поясу закрепили две оттяжки — правую и левую. Четыре человека должны были держать их с этого берега, фиксируя меня по центру и не давая ветру сбросить в пропасть. Я выбрал Громилу, Фокса, Садыкова и Ковалёва. Последний был самым крепким из сапёров.

К поясу прикрепили основную верёвку — толстую, смазанную жиром, которая станет линией для челнока. Ещё одну, потоньше, привязали туда же — она пойдёт к челноку, чтобы тягать его туда-сюда. Верёвки волочились за мной по земле, тяжёлые, скользкие от жира.

Стоун и американцы должны были держать их в натянутом состоянии, не давать провисать и стравливать по мере моего продвижения.

Я подошёл к краю. Холодный, злой ветер ударил в лицо.

Мост раскачивался. Я видел, как нижний канат дрожит под порывами, как вертикальные верёвки натягиваются и ослабевают в такт ветру.

— Готов, — сказал я и обернулся, обращаясь к страховщикам и пытаясь пересилить гул ветра: — Стравливайте боковые верёвки равномерно! Не давайте провисать! Если дёрну раз — натягивайте! Если два — чуть отпускайте, ясно⁈

— Саня… — Громила шагнул ко мне. — Ты это… Давай там осторожно.

— Не боись, — улыбнулся я. — Нормально всё будет.

Я повернулся к мосту. И сделал первый шаг.

Нижний канат был жёстким, плетёным, и нога не скользила, если ставить её правильно. Я взялся за верхний канат правой рукой. Левая пока была свободна. Ветер рванул меня в бок. Оттяжки натянулись — мои люди на берегу держали крепко. Я качнулся, но устоял.

И тогда я пошёл.

Шаг. Ещё шаг. Я двигался медленно. Вертикальные верёвки, соединявшие верхний и нижний канаты, приходилось перебирать — обходить их, перехватывать руки. Они мешали, путались под локтями. Одна из них, оборванная, болталась на ветру и хлестала меня по плечу. Я не обращал внимания.

Стоило мне преодолеть первые метра три, как я уже перестал разбирать, что шумит громче: ветер, прижимавший меня к канатам, или же река, шумевшая далеко-далеко внизу.

Я равнодушно посмотрел в пропасть. Река казалась отсюда узкой, кипящей линией воды, из которой тут и там выглядывали мокрые валуны порогов и скал. Острые верхушки камней, которые то тонули в пене, то снова показывались из воды, острые, как зубы.

Всё это: камни, река, высота — не страшило меня. Лишь напоминало о том, как дорого может стоить ошибка.

На середине моста голова вдруг поплыла. Я замер. Это не было головокружением от высоты. Это был оман. Вернее, последствие его приёма. Дозы теперь приходилось употреблять чаще, а усталость наступала быстрее. По вечерам часто и сильно болела голова, пусть я и старался не замечать этого.

Но теперь, в момент опасности, тело будто бы решило на мне отыграться за все эксперименты с ним: сердце билось неровно, перед глазами плыли тёмные круги. Ноги на мгновение стали ватными и будто бы очень горячими.

Ситуацию усугубляли и верёвки, растянувшиеся на приличное расстояние. Пусть их и держали натянутыми, но парусность у них была как надо. Приходилось держаться ещё крепче, и это усилие сильнее отдавалось болью в висках.

Я закрыл глаза на пару секунд. Вдох. Выдох. Потом сжал зубы. И пошёл дальше, несмотря ни на что.

— Давай, Саня! — донёсся сзади тонущий в шуме ветра крик Громилы. — Ещё немного!

Оставшиеся метры я преодолевал, не думая ни о чём. Просто переставлял ноги. Просто перехватывал руками. Просто дышал. И наконец, когда до той стороны оставалось уже метра два, я вдруг почувствовал толчок бокового ветра. Такой сильный, что меня прижало к канатам.

Левая страхованная верёвка тотчас же натянулась. Правая — провисла, поддаваясь ветру.

Я не сразу понял, что происходит, обернулся и увидел… Как основной канат, который я тянул, чтобы закрепить на том берегу, провис и выгнулся на ветру в широкую, уходящую метра на два влево, большую дугу.

На противоположном берегу началась неразбериха.

Лишь спустя мгновение я понял, что произошло: кто-то из американцев сплоховал и слишком сильно стравил верёвку. Особо сильный порыв ветра тут же натянул её, и верёвка потянула их за собой.

Потерять её мы не могли, она была привязана к скалам. Однако проблема была не в этом.

Я не сразу понял, кто висит над пропастью, хватаясь за камни. Только спустя мгновение пришло понимание, что это был Рид — он стоял первым.

Стоун, Харрис и Надир уже были на краю и тянули ему руки, мешая друг другу. Вся эта кутерьма, когда верёвка увлекла за собой Рида, сбила с толку моих страховщиков, и они ослабили боковые верёвки в панике. Однако уже собрались и снова натянули как надо.

Я выровнялся, наблюдая за тем, как спасают Рида.

Некоторое время троица над ним толкалась, протягивая ему руки. Полметра разделяло их и зависшего на краю смерти американца.

Потом Стоун что-то закричал обоим, растолкал их плечами, и я увидел, как Харрис и Надир встают, а потом хватают улёгшегося на землю Стоуна за ноги. И начинают спускать его ниже, к Риду.

— Умный чёрт, — хмыкнул я себе под нос.

Стоун потянулся к Риду, достал, и я увидел, как они схватились за руки.

Я украдкой выдохнул и хотел уже двигаться дальше, как заметил, что Стоун не тянет американца.

Время будто замедлилось. Они держались за руки несколько секунд, а мне показалось, что это длилось час. А потом Стоун взял и разжал пальцы. Рид, уже подтягивавшийся к нему, мгновенно потерял точку опоры, резко опустился ниже. И не удержался левой, которой всё ещё хватался за камни.

А потом упал вниз.