Мы с Надиром подошли к хижине на рассвете.

Небо на востоке уже прояснилось, и вершины гор давно проступили из темноты. Холодное утреннее время прошло и воздух стал мало-помалу прогреваться.

После долгой ночи тело ныло, но я уже привык к этой боли. Она стала частью меня, как шрам на лице, как горечь омана на языке. Потому я даже не придавал ей особого значения. Почти не замечал.

Фокс встретил нас у входа. Сначала он стоял у хижины, привалившись плечом к каменной кладке. Автомат его висел на груди. Под глазами у него залегли тени, а лицо казалось сонным, осунувшимся, но держался он бодро.

Увидев нас, Фокс приблизился.

— Все живы, — доложил он, не дожидаясь вопроса. — Сапёры расселись кто где. В хижине тесно, так что большинство снаружи.

Я оглядел лагерь. Возле кострища, где ночевали душманы, сидела та самая троица, на которую мы наткнулись первыми. Это Ковалёв, Седых и Рябов. Они тихо о чем-то переговаривались.

Чуть поодаль, у скалы, расположились ещё двое — один, что был постарше, смотрел на меня спокойно и прямо. С интересом. Второй, узбек, что-то негромко ему говорил.

У входа в хижину стояли еще трое незнакомых мне сапёров. Они замолчали, когда мы приблизились. Лейтенант Астафьев держался особняком, скрестив руки на груди и наблюдая за всеми остальными с видом человека, который ещё не решил, как относиться к происходящему.

Громила сидел у стены, где я накануне стругал клинья. Завидев меня, он приподнял руку в приветственном жесте. Горохов лежал рядом, вытянув раненую ногу. Стоун, Саша и американцы, как я понял, оставались внутри.

— Ну что, — сказал я Надиру, — пойдём знакомиться.

Ковалёв поднялся первым, едва я подошёл к кострищу. Лицо у него было усталое, но довольное. Он протянул мне руку — открыто, без солдатской робости, которую проявлял ночь, когда был напуган.

— Товарищ прапорщик! — Он улыбался. — Долго вас не было! Я уж думал, вы в какую беду попали!

— Нормально все. Расположились?

Ковалев ответил, мол да. Что им даже поесть выдали. Правда немного.

— Вон тот здоровяк, — шепнул он, косясь на Громилу, — едово раздавал. Котелок мал, но разделили на всех по-братски.

Седых и Рябов тоже поднялись. Седых пожал руку молча. Рябов смотрел на меня с каким-то щенячьим обожанием. Видимо, ночной бой всё ещё стоял у него перед глазами, и он до конца не верил, что остался жив.

— Этот вопрос решим, — я глянул на Надира.

— Добыть бы козла, — задумался тот, — тогда б еды на всех хватило. Но это дело не простое.

Я обернулся к остальным. Трое у входа смотрели на нас с любопытством, но без враждебности. Тот, что был пошире в плечах, сразу не понравился мне взглядом. Глядел он холодно. Как-то оценивающе. Он разглядывал не столько меня, сколько Надира, стоявшего чуть позади.

Второй, худощавый, в очках с треснутым стеклом, щурился, пытаясь рассмотреть незнакомцев. Третий щурился ещё сильнее — этот был без очков вовсе и, кажется, почти ничего не видел.

— О, — глянул на меня Астафьев. — Товарищ прапорщик. Вот и ты пришел.

— Здравия желаю, — сказал я, подходя к ним. — Прапорщик Селихов. Погранвойска.

Широкоплечий нехотя кивнул.

— Рядовой Гаврилов. Здравия желаю.

— Пономаренко, — буркнул очкастый.

Третий заморгал, стараясь разглядеть меня своими маленькими глазками и представился Климовым.

Астафьев сделал шаг вперёд. Теперь я смог разглядеть его получше. У него было узкое лицо, аккуратные усики под длинноватым носом, острый подбородок и цепкий взгляд.

Внешностью своей он напомнил мне какую-то птицу. Вот только не хищную. Какую-то особо хитрую, изворотливую птицу.

Правда, по внешности, конечно же, судить я никого не стал. Все же, мы были в одной лодке.

Однако, все равно решил присмотреться повнимательнее к лейтенанту. Его скорые расспросы о моих людях до сих пор не шли у меня из головы.

— Уютненько у вас тут, — улыбнулся Астафьев, и усы его при этом едва заметно встопорщились. — Все лучше, чем по лесу шаландаться.

— Надолго мы тут не задержимся. Уходить придется быстро.

Лейтенант нахмурился.

— Из-за духов?

— Обсудим это внутри, — кивнул я на вход в хижину.

Он кивнул. И мы было уже направились к хижине, как дверь ее открылась, и на порог вышли Рид и Харрис, вооруженные: один деревянным ведром, а другой большим кувшином с перевязью, чтобы можно было носить его на плече. Видимо, собрались за водой.

Они щурились от утреннего света, и Харрис прикрывал разбитое лицо ладонью. Оба помедлили, как бы сбитые с толку таким количеством советских солдат вокруг.

Рядовой Гаврилов вдруг замер. Нахмурился. Его взгляд пробежал по их одежде, по крепким армейским ботинкам и не самым дешевым часам Харриса, на которые так зарился Громила и которые я запретил Громиле отбирать у американца.

— А это кто? — Голос у Гаврилова был низкий и немного мычащий. — Что за форма? Не наша.

Ковалёв попытался что-то сказать, но Гаврилов отодвинул его плечом. Шагнул к американцам. Рид и Харрис застыли на месте.

— Пленные, — спокойно сказал я. — Сдались добровольно.

Гаврилов обернулся. Посмотрел на меня, потом снова на американцев. Рид выдержал его взгляд. Харрис опустил глаза.

— Я слыхал, — холодно проговорил Гаврилов, — что американцы душманам стали новые ПЗРК продавать. И духи уже наши вертолеты ими сбивают.

Потом Гаврилов сплюнул, не сводя с Рида взгляда.

— Гаврилов… — Астафьев насупился. — Отставить.

— Да нет, товарищ лейтенант, — хмыкнул я. — Пусть уж договаривает. Скажи, Гаврилов, и что ты по этому поводу думаешь?

— По этому вот? — Он кивнул на американцев. — Что их расстрелять надо. Раз наши в тех вертолетах горят, так чего эти живут?

— А ты чего живешь? — кивнул я.

Он нахмурился.

— Чего?

Астафьев недоуменно смотрел то на меня, то на Гаврилова. Надир с Фоксом тактично промолчали.

— Скажи, Гаврилов, — продолжал я, глядя рослому рядовому в глаза. — Твой прадед кто был?

— Да откуда ж я знаю, кто, — надул ноздри Гаврилов.

— А если выяснится, что прадед твой был кулак или помещик? И что он простой народ мучал? Надо ли тебя за это судить? — кивнул ему я.

— Чего? — повторил Гаврилов тупо. — А я причем?

— Эти люди живут, — продолжил я, не сводя взгляда с рядового. — Потому что я так решил. Они важные пленники. И потенциально представляют интерес для нашей разведки. И жизнью их будет распоряжаться Советская власть, а не ты. Понял?

Гаврилов еще несколько мгновений сверлил меня взглядом. Потом не выдержал, и зрачки его скакнули куда-то в сторону.

— Ага, — буркнул он.

— Не слышу.

— Так точно, товарищ прапорщик. Понял.

— Вопросы еще есть?

— Нету, — пробубнил Гаврилов.

— Ну и хорошо.

— Разрешите идти? — Гаврилов обратился не ко мне, а к лейтенанту Астафьеву.

— Иди, — бросил тот кратко.

Он отошёл. Я заметил, как Громила, сидевший у стены, проводил его долгим взглядом.

Я уже сидел у очага, когда дверь хижины отворилась. Вошли двое: Надир и лейтенант Астафьев. Надир молча опустился рядом со мной, скрестил ноги и уставился в тлеющие угли. Астафьев остался стоять, огляделся, потом всё же сел напротив. Спину держал прямо, будто аршин проглотил. Руки скрестил на груди.

Снаружи доносились голоса. Громила что-то рассказывал Ковалёву, и тот смеялся — звонко, по-мальчишески. Гаврилов молчал, но хотя бы перестал сверлить всех взглядом. Остальные сапёры рассредоточились кто где, и пока всё было тихо.

— Я слушаю, — сказал Астафьев.

Я изложил ему план. Мост. Переход через горы и выход к своим. Надир дополнил деталями: сколько идти, где вода, какие участки самые опасные. Говорил он коротко, по делу, и Астафьев слушал его с тем же вниманием, с каким слушал меня.

Когда я закончил, лейтенант несколько мгновений молчал. Смотрел на огонь. Потёр устало переносицу, будто разговор этот давался ему с трудом.

— Сколько у вас людей? — спросил он наконец.

— Вы видели.

— Я не о том. Сколько могут держать оружие и вести бой?

— Я уже говорил вам, товарищ лейтенант, — покачал я головой. — Но какое это имеет значение? Скажите уж прямо.

Астафьев немного помедлил. Потом, наконец, сказал:

— Нужно вернуться к машине.

Я промолчал. Он воспринял это как приглашение продолжать.

— Та шишига, что застряла в реке. Она всё ещё там. Если мы пробьёмся к ней, сможем забрать оборудование. Радиостанцию. Припасы. У нас будет связь. Мы вызовем подмогу.

— Радиостанция в воде уже двое суток, — сказал я.

— Она в герметичном кофре.

— Допустим. Но духи наверняка уже выгребли всё, что можно: и оружие, и любые припасы, и особенно вашу радиостанцию.

Астафьев поморщился. Мой ответ ему не понравился.

— Не факт, что они успели. Машина в воде. Туда не так просто добраться.

— Туда очень просто добраться, товарищ лейтенант. Вы перешли речку вброд, и я уверен, первое, чем занялись духи, когда потеряли вас из виду — принялись потрошить машину. Вы должны это понимать.

— А если нет? — Он качнул головой. — Если она все же цела? Мы выйдем на связь и уже через два часа здесь будет вертолет!

— А если станции нет, вы зазря угробите своих людей. Потому что мои с вами не пойдут в любом случае.

— Вы не понимаете, — Астафьев нахмурился. — Ее нельзя там бросать. Внутри рация, коды, дорогостоящее оборудование. Документы! Если даже ничего этого там нет, мы должны принять все меры к тому, чтобы в этом убедиться!

Я вздохнул.

Все было ясно. Астафьев понимал, что опростоволосился. Что гибель автомашины, имущества и двух солдат повесят на него. А потому хоть как-то пытался прикрыть свою шкирку перед начальством.

— Документы, говорите, — глянул на него я. — И ради документов вы погоните остатки своего отделения в бой? У вас восемь человек. Из них вооружено шесть. А патронов на всех столько, что и двум бойцам не хватит.

— Документы! Станция! Там все! — занервничал Астафьев. — Коды передач, позывные, радиоволны! И все это достанется им?

— Это все уже досталось им. Единственное, что остается у вас — жизни ваших солдат. Вот ваша ответственность.

— Моя главная ответственность, — Астафьев принялся вставать, — это имущество армии! А их главная задача, — Астафьев ткнул наружу пальцем, — это имущество охранять и, посредством него, исполнять свою боевую задачу! Хотите вы или нет, мы возвращаемся!

Астафьев зашагал к выходу, прогибая голову и сторонясь висящих под потолком пучков сухой травы.

— Товарищ лейтенант, — бросил я ему.

Астафьев замедлил шаг на мгновение.

— Рисковать жизнью этих бойцов ради того, чтобы оправдаться перед вашим командиром — настоящая глупость.

— Что вы сказали? — он остановился.

— Вы слышали.

Астафьев обернулся. Он покраснел, на лбу его от злости пульсировала жилка.

— Да вас забыл спросить… Поняли? — зло прошипел лейтенант. — Все. Мы уходим. Причем немедленно.

Потом Астафьев проделал настоящее строевое «кругом» и вышел из хижины.

Мы с Надиром переглянулись.

— Он боится, — проговорил Надир тихо.

— Знаю, — я вздохнул и принялся вставать. — Пойдем. Остановим его, пока глупостей не наделал.

Как только мы с Надиром вышли из хижины, сразу услышали голос лейтенанта.

Астафьев стоял перед своими людьми, прямой как штырь.

Сапёры собрались полукругом: кто-то сидел на корточках, кто-то стоял, сложив руки на автомат. Пограничники держались чуть поодаль.

Громила скрестил руки на груди, Фокс привалился к стене хижины, Горохов сидел на камне, вытянув раненую ногу. Стоун сидел у кострища и пожевывал травинку. Пленных американцев не было. Видимо, еще не вернулись от родника.

Астафьев говорил. Голос у него был звонкий, хорошо поставленный. Прямо-таки командирский.

Он говорил о долге, о чести, о том, что они солдаты Советской Армии и не могут бросить военное имущество. Что машина — это не просто груда металла, а их шанс вернуться героями. Что командование оценит их смелость, и никто не посмеет назвать их трусами.

Он делал паузы. Обводил взглядом слушателей. Искал отклика. И находил — у троих. Гаврилов стоял, набычившись, и кивал. Климов щурился, пытаясь разглядеть лицо лейтенанта. Пономаренко поправлял очки и нервно облизывал губы.

Остальные молчали. Ковалёв смотрел в землю. Седых — куда-то в сторону. Рябов нервно тёр ладони. Садыков сидел на камне, сложив руки на коленях, и лицо его было спокойным. Зуев стоял, привалившись спиной к скале, и курил.

Астафьев закончил свою речь такими словами:

— И потому сегодня же мы отправимся к автомашине и выполним свой долг! Душманы увидят, что нас, солдат Советской армии, не сломить! Что мы головы сложим, но свой долг выполним!

Когда он закончил, отделение встретило его тишиной.

— Не за то вы собираетесь их головы складывать, — проговорил я и вышел вперед.

— Не лезьте не в свое дело, товарищ прапорщик, — зло уставился на меня Астафьев.

— Товарищи сапёры, — начал я, не обращая на его слова никакого внимания. — Я не ваш командир. Я не могу вам приказывать. Но я скажу то, что знаю.

Я говорил негромко, обычным своим голосом, и им приходилось вслушиваться. Напрягать внимание.

— Ваш лейтенант предлагает вам вернуться к машине, — продолжал я. — Он говорит о долге. О чести. О том, что командование оценит вашу смелость. Но он не говорит, что там, у реки, вас уже ждут. Духи знают местность. Они видели машину. Они наверняка выставили посты. Идти туда — значит идти в засаду.

— Что вы делаете? — Астафьев приблизился. — Отставить разлагать здесь дисциплину!

Я обвел их взглядом, пропустив слова лейтенанта мимо ушей.

— Я предлагаю другой путь, — продолжал я как ни в чем не бывало. — Мы перейдём мост. Опасный, старый, но проходимый. Дальше — дорога через горы. Два-три дня пути. И мы у своих. Без боя. Без лишней крови.

Бойцы принялись переглядываться. Перешептываться.

— Кто дал вам право⁈ — видя, что мои слова вызвали у саперов хоть какую-то реакцию, завопил Астафьев. — Вы…

— Я не говорю, что будет легко, — продолжал я. — Но я предлагаю реальный шанс спастись. И вернуться к своим живыми.

Астафьев шагнул ко мне. Лицо у него стало просто пунцовым.

— Вы разве не понимаете⁈ Он предлагает вам дезертировать! Он и сам, наверное, дезертировал! Вот что он тут делает! И вас поведет туда, не знаю куда!

— Я поведу их, — я обернулся и глянул на Астафьева, — домой. Чтобы они могли вернуться и потом снова бить врага с новыми силами. А ты — ведешь их на убой.

— Это одно и то же! Машина! Вот…

— Я не прошу у вас помощи, — покачал я головой, снова обращаясь к саперам. — Я знаю, что мы с моими парнями справимся и сами. Я не прошу вас идти за мной. Но я говорю вам подумать. И принять решение. Все.

Астафьев открыл было рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. И вместо этого лишь проводил меня взглядом. А я уже был рядом со своими. С пограничниками, стоящими за моей спиной. Даже Саша и Горохов, опиравшийся на самодельный костыль, нашли в себе силы встать рядом.

Астафьев выдохнул. Развернулся к своим.

— Не слушайте его пораженческий бред! — крикнул он. — Итак… Кто со мной?

Повисла тишина. Гаврилов шагнул вперёд первым. За ним — Климов, всё ещё щурясь. Пономаренко помедлил, бросил взгляд на лейтенанта, потом на меня. И встал рядом с Гавриловым.

Остальные пятеро не двинулись с места. Астафьев смотрел на них.

— А вы что?

Никто из рядовых ничего не ответил лейтенанту.

— Вы отказываетесь выполнить прямой и непосредственный приказ своего командира⁈ — закричал на них Гаврилов. — Я правильно понимаю⁈

Ковалёв покачал головой. Потом сказал, тихо, но отчётливо:

— Товарищ лейтенант, мы не пойдём. Прапорщик нас спас. Если бы не он, нас бы сегодня ночью положили. И он знает, куда идти. А к машине… Это ж верная смерть. Там духи кругом.

Седых и Рябов закивали. Садыков, не поднимаясь с камня, добавил коротко: «Я остаюсь». Зуев щелчком отбросил окурок и сплюнул. А потом просто кивнул.

Астафьев побледнел. Руки у него дрожали. Он обвёл взглядом тех, кто стоял перед ним, тех, кто сидел на земле, тех, кто только что отказался за ним идти. Потом развернулся и, не сказав ни слова, зашагал прочь. Гаврилов, Климов и Пономаренко пошли за ним.

Я не задерживал их. Только сказал в спину лейтенанту:

— Удачи. Берегите людей.

Он не обернулся. Четверо сапёров скрылись за скалами. И я не знал, увижу ли этих людей вновь.

Полдень.

Солнце стояло высоко, и жара уже начала набирать силу. Лагерь ожил. Люди собирались в путь, проверяли оружие, подгоняли снаряжение, перебрасывались короткими фразами.

После раскола с лейтенантом прошло несколько часов, и за это время группа успела перестроиться. Восемь человек сапёров превратились в пять. Эти пятеро держались вместе, но уже как часть целого, а не как отдельный отряд.

Ковалёв, Седых и Рябов помогали Громиле готовить салазки — на всякий случай. Садыков вязал узлы на верёвках, которые Надир раздобыл в кишлаке. Зуев, методично, один за другим, проверял автоматы. Пересчитывал оставшиеся патроны.

Я наблюдал за всем этим со стороны и думал, что эти пятеро, ещё вчера дрожавшие при звуке выстрелов, сегодня выглядели иначе. Собраннее. Увереннее. Может, дело было в том, что они сделали выбор. Сами. И этот выбор дал им что-то, чего не мог дать ни один командир — уверенность, что они могут что-то решать.

Саша стоял у входа в хижину. Сегодня он уже почти не лежал. Старался сам держаться на ногах, но я все равно замечал, что время от времени он приседал где-нибудь и переводил дух. Но так, чтобы другие не видели.

— Как себя чувствуешь? — подошел к нему я.

Он повернул голову. Лицо у него было бледное, но взгляд — осмысленный.

— Нормально. Идти смогу.

— Хорошо.

Он не кивнул, ничего больше не сказал. Только отвернулся. Тогда я просто взял его за плечо и чуть сжал. Он не отдёрнулся. Уже хорошо.

Горохов сидел на камне и примерял к подмышкам самодельные костыли. Громила выстругал их из двух крепких веток, обмотал тряпьём. Выглядели они грубо, но свою функцию выполняли. Горохов поднялся. Постоял, покачиваясь. Потом сделал шаг. Ещё шаг. Лицо его сделалось напряженным, на лбу выступила испарина.

— Может, всё-таки носилки? — спросил Фокс, стоявший рядом.

— Я сказал, сам пойду, — отрезал Горохов. — Не маленький.

— Как знаешь, — пожал плечами Фокс и отошёл.

Громила хмыкнул, но ничего не сказал. Просто взял пулемёт и закинул на плечо.

Стоун стоял у стены, скрестив руки. Он наблюдал за Надиром, который вязал узлы на верёвках. Потом как-то странно глянул на меня, но тут же, совершенно лениво опустил взгляд, сделав вид, что и не встречался со мной глазами. Я подошёл к нему.

— Ты что-то хотел сказать?

— Да нет, — он усмехнулся. — Просто смотрю. Твой друг какой-то нервный сегодня.

— Все нервные.

— Он особенно.

Я ничего не ответил. Стоун пожал плечами и отвернулся.

Группа была почти готова. Я обвёл взглядом всех, кто хлопотал вокруг: пограничников, сапёров, Надира, даже американцев, которых нагрузили львиной долей снаряжения — материалов, из которых нам придется соорудить люльку, чтобы переправить раненых, и псов Надира.

Что ж. Мы стали больше. Мы стали сильнее. И мы должны были дойти.

И тут Надир вдруг встал. Резко, будто бы решился на что-то. Потом он подошёл ко мне и сказал негромко:

— Саша, можно тебя на минуту?

Я глянул на него. На лице его читались усталость и… какая-то странная тревога. И будто бы вина.

— М-м-м? — кивнул ему я вопросительно.

— Надо поговорить.

— Говори.

Надир обернулся. Покосился на кого-то из саперов. Потом сказал:

— Не здесь.

Я вздохнул.

— Ну пойдем.

Мы отошли к сухому дереву, где когда-то сидел Саша, когда решил первый раз выбраться из хижины. Надир молчал долго. Смотрел куда-то в сторону гор. Потом заговорил.

Я терпеливо ждал.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, Саша, — тихо проговорил он, не отворачиваясь от пейзажа. Будто не осмеливаясь заглянуть мне в глаза. — Нужно кое в чём признаться.