Громила закрепился в челноке, и я взялся за переднюю верёвку. На том берегу Фокс и Надир стравливали заднюю. Челнок пополз над пропастью — петля из толстых узлов скользила по смазанному жиром канату. Ветер раскачивал её, но страховка держала и не давала нагруженному челноку закрутиться вокруг своей оси.

Громила добрался до моего берега, принялся стаскивать со спины пулемет. Вместе мы освободили его от упряжи челнока.

— Я, конечно… — Громила, белый как смерть после переправы над пропастью, обернулся. Посмотрел на тот берег. — Я, конечно, знал, что тяжко будет. Но что мы начнем терять людей так сразу.

Я вытер пот со лба. Руки гудели.

— Принимай остальных, — сказал я и принялся надевать петли челнока.

Громила удивленно вытянул шею.

— Ты куда? Я думал, мы тут останемся!

— Нужно контролировать переправу, — сказал я, затягивая веревки. — Я должен быть на том берегу.

Громила явно хотел возразить, но передумал. Он четко уловил в моём тоне, что сейчас не самое удачное время спорить.

— Понял, — вместо этого сказал он. — Давай я помогу тебе с этой канителью.

Вместе мы закрепили меня на челноке, и я дал сигнал.

Пусть и не сразу, но на том берегу взялись за верёвки. Парни были в явном недоумении, почему я возвращаюсь.

Челнок двинулся обратно. Под ногами у меня тут же разверзлась пропасть. Ветер задувал то справа, то слева, норовя закрутить челнок вокруг своей оси. Я держался за главную, скользкую от жира веревку и медленно перебирал по ней руками. Спереди меня тянули, сзади Громила не давал страхованному тросу провиснуть.

Я смотрел, как приближаются фигуры людей на той стороне. Фокс стоял у края, сжимая автомат. Надир держал страховочную верёвку. Сапёры столпились чуть поодаль. Харрис сидел на камне, уронив голову. Стоун же просто стоял в стороне и выглядел совершенно беззаботным. Будто бы ничего и не произошло.

Когда я приблизился к обрыву, Фокс с Седых тут же подхватили меня, затянули на твердую землю. Принялись помогать отстегнуться.

— Я думал, ты будешь на той стороне, — спросил Фокс, быстро работая руками над узлами, — ты вернулся из-за Рида?

— Вот этот узел еще, — сказал я.

Фокс поджал губы и принялся развязывать последний. Я освободился от петель челнока.

И почти сразу на меня навалилась тяжелая, вязкая тишина. Никто не проронил ни слова. Сапёры отводили глаза. Ковалёв опустил голову. Седых смотрел в землю. Садыков сматывал страховочную верёвку. Зуев просто стоял у скалы, скрестив руки.

Саша сидел на камне и казался темнее тучи. Горохов угрюмо сплюнул.

Надир просто стоял рядом с абсолютно каменным лицом.

Я понимал, как сильно смерть Рида подорвала общий настрой. И виновник в этом был только один.

Не проронив больше ни слова, я пошёл к Стоуну. Тот почти сразу выставил руки ладонями вперёд в примирительном жесте.

— Тише, тише, здоровяк, — заговорил он быстро. — Понимаю, что ты думаешь. Но я тут ни при чём. Парень упал сам. Ты же видел — я пытался его спасти. Я рисковал жизнью, между прочим. Ветер сильный, он не удержался…

Я не отвечал Стоуну. Просто шел вперед, не сводя с него глаз.

— Селихов… Ты же не…

Стоун шагнул назад и чуть не споткнулся о какой-то едва заметный пенек, скрывшийся в траве. Чертыхнулся, стараясь сохранить равновесие. И не заметил, что я уже подошёл вплотную.

Я ударил без замаха — коротко, жёстко, прямо в лицо. Он рухнул на землю. Из разбитой губы тут же потекла кровь. Он поморщился, вытер губы и глянул на свою окровавленную ладонь.

— Holy shit… Какого черта, Селихов⁈ Я хотел его спасти!

— Вязать его, — сказал я кратко.

Фокс и Ковалёв набросились на Стоуна. Тот попытался вырваться, но Фокс заломил ему руки за спину, а Ковалёв уже стягивал запястья обрывком верёвки. Стоун кричал что-то, оправдывался, но я оборвал его:

— С этого дня свободно ты больше не разгуливаешь.

— А черт… Пустите… Я ничего не сделал! — брыкался Стоун.

Ни Фокс, ни сапер не слушали криков американца. Они просто вязали его с совершенно каменными лицами.

— Oh… Fuck!.. — Стоун сплюнул кровь, лежа на спине, с затянутыми сзади руками.

— Фокс, — бросил я снайперу. — Приглядывай за ним, чтобы не уполз.

— Есть, — холодно ответил Фокс, глядя на Стоуна свысока.

— Ч-черт… — просипел Стоун, а потом раскричался: — Да! Я убил его! Доволен⁈ Ты это хотел услышать⁈ Я убил его! И знаешь что? Я бы с радостью прикончил и второго! Прямо здесь! Прямо сейчас!

Он повернул голову к Харрису.

— You’re next, asshole! Do you hear me⁈

Харрис, дрожащий, бледный как смерть, взорвался мгновенно. Он встал, что-то закричал и кинулся на Стоуна с голыми руками. Седых и Рябов тут же перехватили его, оттащили. Он вырывался, орал что-то на английском, его трясло так, что зуб на зуб не попадал.

— Oh… Go fuck yourself… — бросил ему Стоун, отворачиваясь так, будто на глаза ему попалось мерзкое насекомое.

Стоун, лёжа со связанными руками, уставился прямо на меня.

— Ты не знаешь, Селихов, — покачал он головой. — Ты не знаешь, что я пережил в руках у этих ублюдков…

Я молчал, глядя на него.

— Они заслуживали смерти! Из-за них твой брат оказался в плену и чуть не погиб!

Я по-прежнему молчал. Фокс с Надиром переглянулись у меня за спиной.

Стоун наконец заткнулся, тяжело дыша и все так же сверля меня взглядом. Потом вдруг нервно рассмеялся, показав грязные, окровавленные зубы.

— Ты лицемер, Селихов, — покачал он головой. — Ты чертов лицемер… Будь ты на моем месте, и Харрис, и Рид, уже давно валялись бы в какой-нибудь канаве с перерезанными глотками. Разве нет?

— Тогда почему с перерезанной глоткой в канаве не валяешься ты? — спокойно спросил я.

И отвернулся.

Фокс заткнулся на мгновение. Лицо его удивлённо вытянулось.

— Продолжаем переправу, — скомандовал я. — Мы должны управиться до темноты. Фокс, Ковалев, вы следующие. Готовьте люльку. После пойдут раненые. И Стоуна тоже в люльку засунем.

— Ты думаешь, что я убийца⁈ — орал Стоун, когда я пошел от него прочь. — Так ты думаешь да⁈ А скольких ты убил в этой войне⁈ Скольким ты мстил⁈ Да какое ты право имеешь решать, кто достоин справедливости, а кто нет⁈

— И заткните ему рот чем-нибудь, — бросил я, подходя к люльке. — Голова уже раскалывается.

Не успел я перепроверить, хорошо ли укрепили люльку веревками, как кто-то позвал меня:

— Товарищ прапорщик!

Я обернулся. Это был Седых. Он сложил одну руку рупором, а второй указывал в сторону горной широкой тропы, по которой мы сюда добрались.

— Товарищ прапорщик! — прокричал он. — Смотрите! На тропе кто-то есть! К нам идут!

— Кто⁈ — крикнул я, стараясь пересилить ветер. — Духи⁈

— Не… Не знаю!

Я встал от люльки.

Остальных слова Седых привели в замешательство. Рябов даже побежал к Седых, чтобы посмотреть, кто идет.

— Внимание всем! — приказал я. — Оружие к бою! Занять оборону!

* * *

Хехад стоял у края поляны и смотрел на двоих пленных шурави.

Солнце уже коснулось гор и перестало терзать его бритую голову. Однако кожа на черепе зудела, непривычная к открытому воздуху, и он то и дело проводил по ней ладонью.

Бороды тоже не было. Лицо казалось голым, чужим, и каждый раз, когда он ловил на себе взгляд кого-то из своих людей, ему чудилась усмешка.

Он знал, что никто не смеётся. После того, что сделал Карим-Паша, смеяться над Хехадом не решался никто. Но легче от этого не становилось.

Американец, этот Мэддокс, копал. Готовил могилу для старика, которого заколол. Его нужно было похоронить до заката.

Сапёрная лопатка — маленькая, с короткой рукоятью — входила в сухую землю с трудом. Каждое движение давалось ему с мучительным усилием. Он морщился, но не останавливался.

Яма была уже глубиной по колено. Лицо его заливал пот. Он работал как машина — методично, без единого звука. Моджахеды поглядывали на него с ленивым любопытством.

Один что-то сказал другому, и тот хмыкнул. Американец, который копает могилу для старика. И для шурави. Забавно.

Старик-афганец, тот самый, что привёл сюда Мэддокса на своём ишаке, лежал на земле у края поляны.

Его тело уже успели оттащить в сторону, чтобы не мешалось под ногами. Старик умер быстро. Американец ударил его в сердце. Это показалось Хехаду почти что милосердием.

Однако Мэддокс ни разу не посмотрел в ту сторону, на тело старика. Хехад это заметил. Он вообще многое замечал.

Пленные шурави стояли на коленях в центре поляны. Руки им связали за спиной. Тот, что повыше, с разбитым лицом назвался Вадимом Пономаренко. Он смотрел прямо перед собой, и лицо его оставалось бесстрастным, словно камень. Даже несмотря на то, что побледневшие губы этого молодого кафира дрожали от страха. Второй, щуплый, без очков — Сергей Климов — то и дело щурился, пытаясь разглядеть происходящее, но глаза его, близорукие и испуганные, не могли ни на чём сфокусироваться.

Хехад подошёл к ним не спеша. Остановился напротив Пономаренко. В руке он держал ТТ — старый, с потёртой рукоятью, но смазанный и готовый к бою. Ствол пистолета пока что смотрел в землю.

— Где остальные? — спросил он по-русски. Голос у него был хриплый, гортанный, слова он выговаривал медленно, но разборчиво. Карим-Паша неплохо научил его языку врагов. И наконец-то эти знания пригодились Хехаду. — Сколько вас? Куда вы шли? Кто помогал вам прошлой ночью?

Пономаренко поднял на него взгляд. Глянул на Хехада бешеными, округлившимися от настоящего ужаса глазами. Но он промолчал. Не выдавил из себя ни слова.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал Хехад. — Скажи, где твой командир? Где остальные? И я отпущу тебя. Ты вернешься к своим маме и папе. У тебя же есть мама?

Пономаренко по-прежнему молчал.

— Куда ушел твой командир? — нажал Хехад. — Где остальные? Кто помогал вам прошлой ночью? Где они?

Пономаренко покачал головой.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Мы отбились. Я ничего не помню.

Хехад вздохнул. Поднял ТТ. Приставил ствол к его лбу. Пономаренко закрыл глаза. Плечи у него дрогнули, но он не сказал больше ни слова.

Второй, Климов, видя, что его товарища сейчас убьют, весь сжался, скуксился и даже застонал словно бы от боли.

— Говори, шурави. Тогда будешь живой.

Пономаренко молчал.

Хехад ждал. Секунду. Две. Три. Потом нажал на спуск.

Выстрел хлёстко разорвал тишину. Пономаренко опрокинулся на бок, дёрнулся и затих. Кровь потекла по сухой земле, быстро впитываясь в пыль.

Климов вздрогнул всем телом. Губы его задрожали. Он попытался отползти, но стоящий рядом моджахед схватил его за волосы и толкнул голову вперед так, что Климов чуть не ударился лбом о землю. Он часто задышал, замотал головой.

Хехад перевёл взгляд на него. Подошёл. Встал напротив.

— Твой друг был смелый, — сказал он. — А ты?

Климов не ответил. Он дрожал. Его глаза, лишённые очков, беспомощно щурились, пытаясь разглядеть лицо Хехада, но видели только размытое пятно.

— Я не хочу тебя убивать, — повторил Хехад спокойно. — Скажи, куда пошли остальные. Где командир? Кто помог вам прошлой ночью? Кто пустил ракету? И ты будешь жить.

— Я… я не знаю…

Хехад поднял пистолет. Климов зажмурился.

— Я правда не знаю! Мы отбились! Лейтенант побежал в другую сторону! Я не видел куда! Я… Прошу… Не убивайте…

— Кто помогал вам прошлой ночью? Кто стрелял ракетой?

Климов заколебался. Хехад видел, как он борется с собой. Видел, как сильно этому парню хочется жить.

— П-прапорщик, — Климов сглотнул, — С… Селихов и его люди, — пробормотал он с таким лицом, будто сейчас заплачет, — они помогли нам ночью отбиться от ваших людей…

— Селихов… — задумался Хехад, словно бы пробуя на вкус знакомое имя. — У него шрам?

— Ч-что? — Климов быстро-быстро заморгал своими маленькими близорукими глазками.

— Шрам, — Хехад погладил бровь. — Тут.

— Я… Я не видел… Но парни обсуждали… Говорили… Д-да… — скривился Климов. Из глаз его брызнули слезы. — Только… Только не убивайте…

— Все хорошо, Сергей, — проговорил Хехад, убирая пистолет. — Ты хороший. Ты не умрешь. Скажи, сколько у него людей?

Климов сглотнул, хоть сглатывать было и нечего.

— Их было семеро… Вместе с Селиховым. Двое ранены, двое — пленные американцы. Теперь… Теперь к ним пристали еще пятеро наших.

Хехад задумался.

— Спецназ?

— Что? — Климов сделал бровки домиком от отчаяния.

— Селихов пришёл вместе со спецназ?

— Нет… — Сергей облизнул сухие губы. — Они… Пограничники…

Хехад мрачно засопел.

«Пограничники? — подумал он. — Значит… Мой отряд разгромили простые мальчишки?»

Он буквально почувствовал, как где-то под ложечкой кольнуло. Только что воинское самолюбие Хехада получило неприятную рану…

«Это были мальчишки… Простые призывники. Но как? Или это… Потому что он Дагдар?»

Хехад махнул головой, стараясь избавиться от глупой суеверной мысли. После он наклонился ближе. Его голос стал тише.

— Где они?

— П-прапорщик, — Климов уже был сам не свой от того, что говорил. Ни тело, ни собственный язык не слушались его. Казалось, рот двигался против его воли. — Прапорщик Селихов говорил что-то о старом разрушенном мосту. Они должны были направиться туда сегодня… Он… Он говорил — за мостом… спасение…

— Мост? Старый мост?

— Да… Я не знаю где это… Я плохо вижу… Прошу вас…

Хехад выпрямился. Климов продолжал что-то лепетать, но он уже не слушал.

Хехад знал это место. Старый мост через ущелье. Единственный в этих горах. Когда-то, ещё до войны, он ходил там с отцом. Мост был древним уже тогда. Если русские решились на переправу, они до сих пор там. А если уже перешли — у них раненые. Они не могли уйти далеко.

А еще, раз они идут тем мостом, значит их путь может лежать лишь в кишлак Дараи-Шифо. Маленькое поселение на правом берегу реки. А оттуда… Оттуда можно уйти в горы, минуя посты и дорогу через перевал.

«Этот Селихов, — подумал Хехад, — этот Дагдар очень умен».

Тогда Хехад почувствовал, как сильно ему хочется рассказать обо всем Кариму-Паше. Как не терпится вернуться в кишлак, чтобы доложить…

«Нет… — вдруг одернул он себя. — Карим-Паша будет доволен. Но точно укорит меня за безынициативность. Нужно действовать самому. Нужно обелить себя в его глазах».

Тогда Хехад подумал, что если отправить гонца в Дашти-Арча, а самому двинуться через лес и соединиться с группой Захира, который сейчас ищет шурави у подножья гор, можно успеть зажать Дагдара в клещи прямо на мосту.

А если они уже прошли, моджахеды, которые выйдут из Дашти-Арча, успеют перерезать им путь к кишлаку.

«Так или иначе, Дагдар, — подумал Хехад, — Дагдар, сам того не зная, завел себя в ловушку».

— Ты хороший, Сергей, — проговорил Хехад, почти ласково. — Ты хороший.

А потом он поднял ТТ. И нажал на спуск.