Я замер, не опуская автомата.
Кусты впереди зашуршали сильнее. Ветки раздвинулись.
Первым вышел снайпер. Я узнал его по темным волосам. Винтовку он, видимо, потерял во время бегства и теперь был безоружен. Руки американец держал над головой, и я заметил, что пальцы у него чуть подрагивают. Лицо у него было какое-то осунувшееся, с впалыми щеками. Кожа казалась тонкой и будто бы хрупкой. Вот только смотрел он не на меня, а на Стоуна. Во взгляде мутноватых глаз поблескивала тревога.
Следом выбрался второй — тот самый солдат с разбитым лицом. Опухоль на скуле стала ещё больше, запёкшаяся кровь чернела на щеке. Он тоже поднял руки. Дышал солдат часто, ртом. Видимо — нос сломан, пусть внешне этого и не заметно. И тем не менее, видно было, что каждое движение даётся этому американцу с трудом. Он облизал губы и что-то сказал снайперу. Тот не ответил.
— We surrender. Please. We’re done. Just… don’t shoot, — проговорил солдат с разбитым лицом. Голос у него был хриплый, и он жевал слова так, будто ему был велик его собственный язык.
Стоун стоял чуть позади меня, с пистолетом в опущенной руке. Он смотрел на своих знакомцев, с которыми провел больше недели, и молчал.
— Сдаются? — спросил я, уловив знакомые слова.
— Сдаются, — с какой-то ленцой в голосе ответил Стоун. — Просят не стрелять. Говорят, всё кончено.
— Спроси, где их оружие.
Стоун перевёл. Солдат с разбитым лицом заговорил быстро и сбивчиво, словно бы торопясь ответить мне:
— We dropped it. Back there. We ran. We… just ran.
— Говорит, бросили, когда бежали. Там, — Стоун махнул пистолетом куда-то в сторону зарослей.
Снайпер всё это время молчал. Он посмотрел на меня, потом на Стоуна. Потом просто опустил глаза и уставился в землю.
— We’ll do anything, — снова заговорил солдат с разбитым лицом. — Just don’t kill us.
— Они сделают всё, что скажешь, — перевёл Стоун равнодушно. — Лишь бы не убивали.
Я нахмурился, держа солдата с разбитым лицом на прицеле.
— Где ваш командир?
Солдат с разбитым лицом вздрогнул. Переглянулся со снайпером. Тот едва заметно покачал головой — то ли отвечая на мой вопрос, то ли советуя товарищу молчать. Но тот всё равно ответил:
— Dead. He’s dead. Shot. We saw him fall.
Стоун перевёл, что он мертв. Душманы убили, когда бежал. Я смотрел на солдата с разбитым лицом. Он не выдержал моего взгляда и опустил глаза.
— Мертв, значит, — задумчиво сказал я.
— He fell. He didn’t get up. There was blood… — заторопился солдат с разбитым лицом. Потом осекся и повторил: — He’s dead.
Стоун вдруг шагнул вперёд. Я услышал, как он взвёл курок. Когда Стоун наставил пистолет на снайпера, солдат с разбитым лицом вскинул руки ещё выше и что-то залепетал. Снайпер же только закрыл глаза.
— Поигрались и хватит, — сказал Стоун равнодушно. — Надо кончать обоих. От них только проблемы будут.
— Отставить, — сказал я.
— Селихов…
— Я сказал, отставить, — глянул я на Стоуна краем глаза.
Стоун не опустил пистолета. Он смотрел на американцев, и в его глазах я видел лишь холодную, спокойную ненависть. Он ненавидел этих людей. Ненавидел всем сердцем, и я понимал, что сейчас им руководит не холодный прагматизм, как бывало чаще всего, а лишь пустые эмоции.
— Вон тот, — Стоун кивнул вдруг на солдата с разбитым лицом, — бил меня. Когда мы ещё шли к посту Махди. Ему казалось, что я слишком громко разговариваю, представляешь? Сукин сын. — Он усмехнулся. — Хорошо, что Гаррет отобрал у него кастет. Иначе ублюдок повыбивал бы мне все зубы.
Я молчал.
Солдат с разбитым лицом умоляюще уставился на меня, едва заметно покачав головой.
— А этот, — Стоун перевёл ствол на снайпера, — когда меня привязывали на ночь как собаку, ставил миску с водой так, чтобы я не мог до неё дотянуться. Я полз к ней, как червяк, а он сидел и смотрел. И ему нравилось… Чёртов садист…
Снайпер не поднял глаз. Он стоял с поднятыми руками и слушал. Вряд ли он понимал слова Стоуна. Но этого явно и не требовалось.
— Эти ублюдки заслуживают по пуле каждый, — закончил Стоун. — И я очень хочу посмотреть, как они свое получат.
— Вот как? И сколько же у тебя пуль? — спокойно спросил я.
Стоун нахмурился и непонимающе зыркнул на меня.
— Что?
— Сколько у тебя патронов в магазине, Стоун?
— Мне что, проверить? — раздражённо бросил американец.
— Так сколько?
Стоун несколько мгновений смотрел на меня. Потом закатил глаза и выщелкнул магазин. Осмотрел. Загнал обратно.
— Пять.
— Вот и прибереги их для душманов. Больше патронов у меня нет.
Стоун выдохнул. Медленно, сквозь зубы, но пистолета не опустил.
— Они будут жрать нашу еду, Селихов. Путаться под ногами. Тормозить нас. Ты сам говорил, что большую группу легче заметить. А теперь нас станет на два человека больше. Ты об этом подумал?
— Нас, возможно, уже заметили.
— Тем более!
— Опусти пистолет.
Он замолчал. И медленно опустил ПМ.
— Проверишь вон тот холм, — сказал я, кивая туда, где Надир подстрелил последнего душмана. — Нужно убедиться, что тот дух мертв.
Стоун открыл рот, чтобы возразить, но наткнулся на мой взгляд. Закрыл рот. Выдохнул. Развернулся и пошёл к холму, пиная попадавшиеся под ноги ветки.
Я остался с американцами.
Солдат с разбитым лицом часто дышал, облизывал губы. Руки у него дрожали — видно было, что он едва держится на ногах. Снайпер стоял неподвижно. Только пальцы чуть подрагивали. Оба ждали.
Я смотрел на них и понимал — они были сломлены. Я видел это в их глазах: пустых снайпера и жалобных, второго, с разбитым лицом.
Опасны ли они? Нет. Опасен тот, у кого есть надежда. Тот, кому есть что терять. У этих двоих ничего не осталось. Даже гордости. Иначе они бы не вышли ко мне. Иначе дрались бы до последнего.
Стоун вернулся через несколько минут. Подошёл, тяжело дыша. Молча покачал головой.
— Тела нет.
Я принял это к сведению. Значит, тот душман, которого подстрелил Надир, всё-таки ушёл. Плохо. Очень плохо.
— Переведи им мои слова, — сказал я.
Стоун посмотрел на меня. Потом на американцев. Губы у него сжались в тонкую линию. Наконец, он выдохнул.
— Хорошо.
Тогда я заговорил:
— Вы пойдёте с нами. Но на лёгкий плен не надейтесь. Придётся работать. Делать всё, что скажут. Оружия вам не дадут. Если кто-то попытается бежать — того пристрелит Стоун. Если кто-то попытается напасть на моих людей — я пристрелю вас лично. Понятно?
Стоун перевёл. Солдат с разбитым лицом судорожно закивал, не дожидаясь конца фразы. Снайпер впервые за весь разговор поднял глаза. Он посмотрел на меня — долгим, пустым взглядом. Потом кивнул.
Стоун, закончив перевод, недовольно глянул на меня.
Я повесил автомат на плечо.
— Как их зовут хоть? — спросил я.
Стоун хмыкнул.
— Снайпер — Рид. А этот, с разбитой мордой, — он кивнул на второго, — этот сукин сын — Харрис.
Мы вернулись к месту боя, когда солнце уже стояло довольно низко. Длинные тени от кедров ложились на лесную подстилку, и в этом полумраке фигуры моих людей казались застывшими, будто вырезанными из тёмного камня.
Громила засёк нас первым. Он стоял на колене у салазок Саши, держа пулемёт наготове. И когда из-за деревьев показались мы со Стоуном, а следом — двое американцев с поднятыми руками, он вытянул шею так, что даже кадык у него выпятился.
— Ого! — Он даже привстал. — Это ещё что за пополнение, товарищ прапорщик?
Горохов, полулежавший под стволом гималайской сосны, поднял голову. Лицо у него было серое от боли. Повязка на ноге пропиталась кровью, но он старался не показывать, как ему хреново. Горохов перевёл взгляд с меня на американцев и обратно. Потом сплюнул.
— Да твою ж дивизию… Это что за пациенты?
Фокс ничего не сказал. Он сидел на корточках, пристроив автомат на колено, и молча разглядывал Рида — снайпера, который стоял с поднятыми руками и смотрел в землю. Фокс оценивал его. Я видел это по тому, как он чуть сощурился, как пробежал взглядом по фигуре, по рукам, по лицу. Он будто бы искал в американце угрозу. И, кажется, не находил.
Американцы выглядели жалко. Харрис — тот самый солдат с разбитым лицом — тяжело дышал, облизывал губы. Опухоль на скуле стала ещё больше, и теперь глаз у него почти заплыл. Рид стоял ровно, но было видно, что он из последних сил не валится с ног.
Надир стоял поодаль, у тел душманов. Волки крутились рядом, обнюхивали убитых. Когда мы подошли, Кара-Тар поднял голову и уставился на американцев. Ак-Тар даже не обернулся. Ему было всё равно.
При виде огромных зверей глаза снайпера расширились от страха, а Харриса и вовсе перекосило.
— Это… — начал было Фокс.
— Пленные, — сказал я.
— Пленные, — хмыкнул Громила. — А чего они такие дохлые? Их что, в плену не кормили?
— Их вообще не кормили, — ответил Стоун, и в голосе его прорезалась злобноватая усмешка. — И я бы продолжил эту традицию.
— И на кой черт они сдались? — буркнул Горохов и едва удержался от того, чтобы скривиться от боли.
— А кто тебя понесёт, такого недееспособного? — пошутил я, но тон у меня был такой, что Горохов явно принял эти слова за чистую монету. — У Фокса с Громилой руки автоматами заняты. Вот я тебе эскорт и подыскал.
— Да пусть только притронутся… — сплюнул Горохов.
— Не-не… Хай его таскают, — рассмеялся Громила, — я такого бугая, как ты, Дима, на себе не попру.
Горохов ничего больше не сказал, а только сплюнул, слишком резко дёрнувшись, и тихо застонал от боли.
— Ладно, — сказал я. — Последнего душмана нет. Ушёл. Недострелили мы его.
Громила с укором глянул на Надира. Тот равнодушно пожал плечами — промазал, мол. Бывает.
— Если не поторопимся, через час лес будет полон душманья, — продолжил я.
— И куда идти? Тем же маршрутом? — спросил Громила.
— Дима теперь не ходок, — спокойно заметил Фокс.
— Кости у меня целы, — огрызнулся Горохов. — Уж дойду как-нибудь.
— И к ночи сляжешь с температурой и потерей крови.
— Да тебя забыл спросить…
— Дима…
— Разговоры, — оборвал я их.
Оба пограничника почти одновременно уставились на меня. Потом Фокс просто отвернулся, а Горохов недовольно засопел, растирая раненую ногу повыше раны.
Пока остальные собирались, а Стоун приказывал американцам нести носилки с Сашей, я приблизился к Надиру.
— Почему ты следил за нами?
Надир поджал губы, глядя, как его Кара-Тар обнюхивает корни ближайшей сосны.
— Хотел убедиться, что вы нормально доберётесь до дороги через перевал.
— Нет, Надир, — покачал головой я. — Ты следил не за этим.
Надир нахмурился и глянул на меня.
— Я… — начал было он.
— Ты надеялся, что мы вернёмся? Почему?
Афганец не ответил сразу. Лицо у него было каменное, но в глазах стояла знакомая тревога, которую я заметил ещё на кладбище.
— Твой друг ранен, — сказал он негромко. — Ему нужна помощь. Чистая вода. Травы. Перевязка. Иначе загноится. Вы не дойдёте.
— Почему? — Повторил я.
Он отвёл взгляд. И ничего не сказал.
Ветер шевелил ветки сосны над головой, и по лесу шёл низкий, гудящий шум.
— Тебе нужна помощь, — сказал я. — Причём срочно. Иначе ты бы не нашёл нас с братом тогда, в лесу. Хочешь, чтобы мы пошли с тобой — говори правду.
— Сейчас я нужен вам не меньше, чем вы мне, — проговорил Надир.
— Для чего? Для чего мы тебе нужны?
Надир поджал губы. Сглотнул.
— Ведь в конце концов ты снова скажешь, что нужно идти к твоему лекарю? — спросил я. — Так?
Надир шмыгнул носом. Выдохнул. Я видел, как зрачки его заметались. Он думал. Прикидывал, что сказать.
— Этот лекарь… — начал он наконец. — Он мой старый друг. Очень старый. Последний, кто выжил из моего племени. Кроме меня.
Надир замолчал и утёр вспотевший лоб.
— Его зовут Абдул-Хаким, — продолжил Надир. — Мы вместе росли. Он стал лучшим травником в округе. Знает всё о ранах и болезнях. Если бы не он, я бы не выжил после того, как вернулся и нашёл пепелище.
— Почему ты не рассказывал раньше? — нахмурился я. — Почему не ответил, когда я спрашивал? Там, на кладбище?
— Побоялся, что ты не согласишься помогать. Когда узнаешь, — ответил он, — у тебя ведь свои заботы. Какое тебе дело до моих?
— Ты солгал о том, что Саше не легчает? — холодно спросил я.
— Я… — немного помолчав, начал Надир. — Я боялся… Что ты не согласишься…
— Тебе нужно было сказать правду, — покачал я головой.
Надир вдруг отвернулся. Быстро-быстро заморгал.
— Ты прав… Прими мои извинения, — опустил он взгляд, но почти сразу снова глянул на меня: — Просто… Абдул-Хаким… От него давно не было вестей. Я беспокоюсь. Может, с ним что-то случилось. А один я не дойду.
— Почему?
— Река — там враги. Горы — старый мост. В одиночку через него мне не перебраться.
Он помолчал. Потом заговорил снова, и голос его стал каким-то мягким:
— У меня дома безопасно. Можно переждать несколько дней. Подлечить твоего друга. Твоего брата. Люди Карим-Паши мне доверяют. Я продаю им дурман. Они не станут меня подозревать. Вы можете остаться у меня столько, сколько потребуется.
Я смотрел на него. Он выдержал мой взгляд.
— Я благодарен тебе за помощь, Надир. Но мы не можем идти сейчас к твоему другу, — сказал я. — Слишком долго. А чем быстрей мы доберемся до заставы, тем больше шансов у моих людей спастись от суда.
— Я… Я понимаю…
— Если ты хочешь помочь только ради того, — продолжил я, — чтобы потом тащить нас к лекарю — извини, но нет.
Надир молчал. Долго. Очень долго. Я слышал, как за спиной Громила командует американцам, как те, пыхтя, поднимают салазки с Сашей.
— Будь по-твоему, — сказал наконец Надир. — Я помогу. Если не хочешь идти — я не заставляю.
Я перевёл взгляд на Горохова. Тот сидел на земле, привалившись спиной к дереву. Бледный. Злой. Повязка на ноге набухла от крови. Фокс присел рядом, разрывая зубами новый перевязочный пакет.
— Но ты надеешься, что я передумаю, — проговорил я.
— Надеюсь… — признался Надир.
— Знаешь, Надир, чего я стараюсь никогда не делать? — спросил я.
— Ммм?
— Я не привык менять своих решений без веской причины. И не привык менять своего отношения к лжецам. Без веской причины.
— Значит… — робко глянул на меня Надир. — Ты мне не веришь?
— Ты солгал мне про Сашу. Почему бы тебе не солгать о чём-то ещё?
Надир несколько мгновений смотрел куда-то вглубь леса. Смотрел и ничего не видел. Взгляд его был направлен внутрь себя. Потом он нахмурился, засопел и достал из-за кушака кинжал в мягких кожаных ножнах. Протянул мне.
— Прими это, Саша, — сказал он. — И если я солгу тебе ещё хотя бы раз… Если ты хоть на мгновение усомнишься в моих словах, убей меня этим ножом немедленно.
Хехад стоял посреди комнаты, опустив голову. Левая рука его висела на перевязи — грязной, наспех скрученной из двух кусков ткани.
Пуля осталась в плече, и местный лекарь из соседнего кишлака, за которым послал Карим-Паша, вытащил её. Прижёг рану и велел молиться.
Хехад молился. И, судя по всему, Аллах хранил его.
Раненный Хехад добрался до Дашти-Арча к вечеру и сразу попросил доложить всё Кариму-Паше. Ему не отказали. Видимо, потому что он выглядел так, будто сам Всевышний уже списал его со счетов.
Карим-Паша выслушал его и тут же послал за лекарем. А когда старик закончил с ранами Хехада, Карим-Паша вновь позвал его к себе.
Карим-Паша сидел на верблюжьем ковре у низкого столика. И пил чай.
— А теперь повтори все еще раз, — попросил Карим-Паша. — Надеюсь, больше обнажённая рана не путает твои мысли, Хехад.
Хехад начал рассказ. Голос у него был хриплый, дыхание все равно сбивалось от боли. Он стоял, покачиваясь, и рассказывал.
Карим-Паша молчал. Пальцы его правой руки медленно постукивали по столешнице — ровно, ритмично. Он смотрел не на Хехада, а куда-то в стену, где колыхался огонёк масляного светильника.
— Значит, — проговорил Карим-Паша, когда Хехад закончил, — ты потерял восьмерых. И лошадей. И ничего не принёс.
Хехад сглотнул.
— Их было больше, Карим-Паша. Они стреляли как спецназ… Обучены явно лучше любого из нас…
Карим-Паша вздохнул. Медленно, очень медленно он поднялся на ноги. Подошёл к Хехаду. Тот был выше, но сейчас, вжав голову в плечи, казался ниже Карима-Паши на целую голову.
— Ты видел того, о ком говорил Латиф? — спросил Карим-Паша. — Этого… Дагдара?
— Да, Карим-Паша. Я видел его. Молодой. Очень молодой, почти мальчишка. Шрам через всё лицо, — Хехад поморщился, — как в легенде. Он командовал. И они слушались его.
— Кто «они»?
— Солдаты. Спецназ. И ещё… — Хехад запнулся, — я… Я ранил одного из них… Смертельно… Наверное, он уже мертв…
— Ранил одного, но потерял восьмерых, — задумался Карим-Паша. — Очень несправедливый обмен.
— Американцы! — вспомнил вдруг Хехад, — мы убили американцев! Отомстили за наших людей этому безумному гиганту!
— Американцы уже давно не были проблемой, — отмахнулся Карим-Паша. — Сейчас проблема — это русский спецназ.
— Но… Но мы дрались храбро, господин! — заторопился Хехад, — Мы дрались храбро, и Аллах был с нами! Мы гибли как воины! И…
— Достаточно, — сказал Карим-Паша.
Потом он развернулся и подошёл к двери. Приоткрыл её.
— Зелимхан, — позвал он негромко.
Из темноты возникла фигура. Зелимхан был молод, широк в плечах, с густой чёрной бородой и цепкими глазами. Он встал на пороге, склонив голову.
— Возьми людей. Прочеши лес ещё раз. У них раненый на носилках. Еще один, возможно, при смерти. Через горы им не пройти. Ближайшая дорога через перевал — та, что у восточного края леса. — Карим-Паша говорил спокойно, без всяких интонаций. — Ты знаешь, что делать.
Зелимхан кивнул.
— И ещё, — добавил Карим-Паша, понизив голос. — Будь осторожен. Тот, кто ими командует, — опасный человек. Не лезь на рожон. И дай знать, если что-то найдёшь.
— Будет сделано, Карим-Паша.
Зелимхан растворился в темноте. Карим-Паша прикрыл дверь и вернулся к столику. Он не сел. Остановился напротив Хехада.
Тишина в комнате стала густой и какой-то вязкой. Хехад слышал, как потрескивает фитиль в светильнике, как где-то за стеной переговариваются люди, как ветер гуляет по улицам кишлака. Где-то заорал беспокойный ишак.
— Ты потерял людей, — сказал Карим-Паша. Голос его звучал всё так же мягко. — Ты потерял лошадей. Ты опозорил себя перед лицом врага.
Хехад опустился на колени. Здоровая рука его дрожала.
— Карим-Паша… Я служил тебе верно… Я не трус…
— Я знаю, что ты не трус. — Карим-Паша посмотрел на него сверху вниз. — Поэтому я не убью тебя. Но ты примешь наказание.
Хехад поднял голову. В его воспалённых глазах блеснул страх.
— Ты будешь обрит, — сказал Карим-Паша. — Борода и голова. При всех. Обрит перед теми моджахедами, которых ты сегодня опозорил.
Хехад вздрогнул. Для пуштуна публичное лишение бороды было позором, сравнимым со смертью. Хуже — только опозорить семью. Он открыл рот, будто хотел возразить, но не издал ни звука. Просто не решился.
— Потом ты проведёшь ночь на коленях перед мечетью, — продолжал Карим-Паша. — Без воды. Без еды. А утром, когда взойдёт солнце, встанешь и продолжишь служить. Если Аллах простит тебя.
Хехад тяжело задышал. Потом медленно, очень медленно кивнул.
— Да, Карим-Паша.
Карим-Паша смотрел на него ещё несколько мгновений. Потом чуть склонил голову.
— Иди. Готовься.
Хехад поднялся. Его шатало. Он прижал раненую руку к груди и, не оборачиваясь, вышел.
Карим-Паша остался один. Он постоял немного, глядя на закрытую дверь. Потом подошёл к столику, взял пиалу с остывшим чаем и сделал глоток. Чай был горький. Он поморщился и поставил пиалу обратно.
Мысли его уже текли дальше. Дагдар. Человек со шрамом. Тот, кто перебил его людей, сжёг поместье Махди и теперь уводил свой отряд через лес.
Карим-Паша не верил в легенды. Но он верил в силу слухов. Если этот человек — Дагдар — станет символом, его будет не остановить. Нужно было задавить его сейчас. Пока он ещё просто солдат с горсткой людей. Пока еще не поздно.
Иначе Карим-Паша рисковал потерять не только американского шпиона, но и всю власть, что так долго собирал в своих руках.
Мы с Надиром вышли из его хижины на рассвете. Солнце ещё не поднялось над горами, но небо на востоке уже начало светлеть, и вершины скал проступили из темноты, как кости какого-то древнего зверя. Воздух был еще холодный и какой-то колючий. Ветер гнал по камням мелкую пыль.
Ночь в хижине прошла спокойно. Саше стало лучше: жар спал, дышал он ровнее, глубже, и уже не метался в бреду. Пару раз просыпался, просил воды, но взгляд у него был осмысленный. Утром даже попытался сесть сам — получилось не очень, но всё же лучше, чем было.
Горохов тоже шёл на поправку. Надир сменил ему повязку, промыл рану каким-то горьким настоем и сказал, что кость цела, а воспаления нет. Ходить Горохов пока мог только с палкой, и долгие переходы ему были противопоказаны, но жить будет.
С американцами обращались нормально. Накормили, обработали раны. Харрис ещё с вечера вызвался помогать Надиру толочь травы, и тот не отказал. Рид починил салазки, которые разболтались в дороге: перетянул верёвки, подогнал выбившиеся ветки. Работал он молча, не поднимая глаз. Когда закончил, сел в углу и стал смотреть в стену. Стоун демонстративно не замечал обоих, а один раз даже как бы невзначай пнул миску с похлебкой, которую Надир подставил Харрису.
Пришлось его отругать. Хотя на первый раз без посторонних глаз.
С Надиром мы двинулись вверх по тропе, которая уходила от хижины на юго-восток, к скалистому гребню. Надир шёл впереди. Я за ним. Волки сновали где-то в стороне, то исчезая, то появляясь. Мелькали между камнями.
— Твой друг, лекарь, — сказал я, когда мы отошли достаточно далеко. — Как, ты сказал, его зовут?
Надир ответил не сразу. Перешагнул через камень, потом ещё через один. Поравнялся с большим валуном и только тогда сказал:
— Абдул-Хаким.
— И он последний из твоего племени?
— Да. Не считая меня.
— Ты как-то упоминал, — проговорил я, нахмурившись, — что ты единственный за много лет, кто покинул ваш кишлак. И потому остался жив.
Надир вроде бы не замедлил хода, но мне показалось, что он как-то насторожился. Едва заметно повернул ко мне голову. На миг взглянул краем глаза.
— Как, в таком случае, выжил он?
— Я разве такое говорил? — бросил Надир через плечо. — Не помню, Саша. Память подводит меня. Ведь я немолод.
Я молчал. Надир тоже не проронил ни слова, пока мы преодолевали неудобную осыпь, опустившуюся на тропу.
— Меня не было много лет, — продолжил он, когда снова ступил на тропу. — Обычаи иногда меняются. Абдул-Хаким ушёл из нашего селения давно. Хотел найти лучшей жизни. Жену, землю. Ну и… ушёл. Вот и выжил.
Я промолчал. Всё потому, что ответ Надира показался мне странным. Не бился он с тем, что отшельник говорил мне раньше. Он называл себя единственным выжившим. Говорил, что у них не принято было общаться с внешним миром. Старейшины не одобряли этого, пока не решили, что наступает тяжелое время. И отец не благословил Надира на службу в армии.
Кроме того… Надир говорил о человеке, которого называл «старым другом», но голос у него оставался холодным. Каким-то бесстрастным.
Тропа становилась круче. Камни под ногами крошились, осыпались вниз. Приходилось смотреть под ноги и держаться ближе к скале. В какой-то момент я остановился, достал бурдюк с оманом и сделал глоток.
— Твоя рана плохо заживает, Саша, — проговорил Надир. — Я видел, как ты промываешь её. Тебе нужно больше покоя. А принимать так много омана… Это плохо.
— Ты уверен, что видел именно их? — спросил я, уходя от ответа.
— Да, — выдохнул Надир. — Посмотришь сам.
Мы забрались на скальный выступ, нависавший над долиной. Отсюда открывался вид на несколько километров. Внизу развернулся лес. За ним серебряной лентой вилась река. Вдоль неё — старая дорога, петлявшая между скал и уходившая к перевалу. Когда-то здесь ходили караваны. Теперь — патрули.
Надир достал бинокль. Старый, советский, с потёртым стеклом и царапинами на корпусе. Он поднёс его к глазам, всмотрелся. Потом молча протянул мне.
Я взял бинокль.
В оптике дорога приблизилась. И теперь можно было разглядеть маленькие фигурки людей.
Конные разъезжали по дороге туда-сюда, поднимая пыль. В некоторых местах пешие стояли лагерями на обочинах. Их было много. Десятка два, не меньше. Они не прятались, не маскировались. Стояли открыто, будто чего-то ждали. Или кого-то.
Я опустил бинокль.
— Люди Карима-Паши, — проговорил я.
— Да. А это — ближайшая дорога через перевал, — сказал Надир. — Там вы должны были пройти, чтобы углубиться в горы и вернуться к своим.
Я ничего не ответил. Поднёс бинокль снова. Теперь я разглядывал детали. Вот один из конных спешился и что-то крикнул пешим. Те зашевелились, повскакивали от давно затухшего костра. Похватали винтовки и автоматы.
Карим-Паша блокировал дорогу. Теперь он знал, что мы придём.